Глава 8. Запах жасмина

Маргарет проснулась раньше, чем обычно. Не от шума — в доме было тихо. Не от света — утро было серым, туманным, как будто день не хотел вступать в свои права. А от чувства, что что-то изменилось — не во внешнем мире, а в ней самой. Она лежала неподвижно, чувствуя тяжесть собственного тела и тепло, оставшееся на подушке рядом. Пустота рядом не была холодной — она была хранимой.

Рафаэль ушёл ещё до рассвета. Он не разбудил её. Просто поцеловал в плечо, так легко, будто благословлял, и скрылся за дверью, как тень. Маргарет знала — так должно было быть. Ни один из них не мог остаться в этом утре полностью.

Но воздух в доме стал другим.И в ней самой — тоже.

Она поднялась, умылась, расплела волосы, заплела заново. Одевалась не спеша. Всё было, как всегда — но в тоже время и не было как «всегда». Были только следы прикосновений, запах на её коже, который не выветривался. И внутреннее напряжение, которое не ослабевало, а стало тоньше — почти музыкальным.

Рафаэль же шёл по пыльной дороге к приходскому дому, и сердце его билось нечасто, но гулко. Он не чувствовал вины — она пришла позже. Не сожалел. Но в нём жил страх — страх разрушения, который всегда приходит за тишиной.

Он молился позже — долго. Но слова не шли. Только имя. Только образ.

В деревне ничего не происходило. Обычные дни. Но те, кто был внимательнее, начинали чувствовать: что-то не так. Маргарет на службах по-прежнему сидела в третьем ряду,  — как камень, скрывающий пламя.

Рафаэль служил, проповедовал, посещал больных. Но стал другим. Мягче, но закрытее. Его улыбка была чаще выученной, чем настоящей.

Они почти не смотрели друг на друга. Почти. Но тишина между ними теперь звенела.

И по вечерам, когда село засыпало, они встречались снова. Без слов. Без всего лишнего. Только прикосновения. Только тишина, в которой было всё.

И однажды, вернувшись после службы, Рафаэль нашёл у дверей храма записку. Без подписи. Только строчка:«Берегите свою душу, отец. Люди видят всё.»

Он не стал её рвать. Только медленно сжал в кулаке. И прошептал:

— А Бог? Он тоже видит?

Днём они не говорили. Не встречались взглядами. Они научились быть осторожными — как будто каждый их шаг, каждое движение теперь было видно кому-то свыше… или снизу.

Рафаэль продолжал нести службу. Говорил о смирении, о силе духа, о необходимости слушать своё сердце, но не поддаваться плоти. Его слова были искренними — и лживыми одновременно. Потому что сам он каждую ночь шел против того, что проповедовал.

Но это был не грех из желания. Это было бегство в единственное место, где душа не болела.

Они встретились снова спустя три дня — в старом саду за её домом. Маргарет вышла из кухни, где мыла посуду, и как будто случайно задержалась у изгороди. Рафаэль уже ждал — в тени жасмина, где запах влажной земли смешивался с ароматом диких трав.

Он не сказал ни слова, только подал ей руку. И она пошла за ним — вглубь сада, туда, где их не было видно ни от дороги, ни из окон.

Он прижимал её к себе — тихо, крепко, так, будто хотел раствориться в её запахе, в её дыхании. Его пальцы скользили по её волосам, по шее, как будто проверяя — она ли это, не привиделась ли.

— Я не знаю, сколько это продлится, — прошептал он в её волосы. — Но если есть грех — то это не ты. Это страх, что когда-нибудь тебя не станет.

Она не ответила. Только прижалась сильнее.

Иногда они не прикасались друг к другу. Просто сидели рядом — на лавке, в доме, за плотно задернутыми шторами. Пили травяной чай, говорили тихо. Она рассказывала, какой была её жизнь до деревни, какие книги читала, как в детстве убегала к реке одна. Он рассказывал, как впервые почувствовал веру. И как однажды — почти её потерял.

Иногда Рафаэль приносил ей хлеб, испечённый женщинами из деревни, или оставлял у двери свертки с засушенными травами от головной боли.

Иногда она ждала его у окна. В полной темноте. Не дыша.

Когда он приходил, всё внутри замирало. И рвалось наружу.

Это были ночи, в которых было больше молитвы, чем в храме.

Они не строили планов. Не говорили «всегда» и «никогда». Но каждое прощание было всё тяжелее. Он уходил, озираясь. Она — застывала у двери, прижавшись к косяку, будто ощущая его тепло ещё секунду.

Так прошло два месяца.

И в деревне уже почти не сомневались. Но доказательств всё ещё не было. Люди ждали. А они — молчали.

Однажды Маргарет спросила: — Ты боишься?

Рафаэль долго молчал, потом произнёс:

— Я боюсь потерять тебя больше, чем Бога. И это — самый страшный грех из всех.