Глава 1. Тень у дверей

Чьяпас, 1893 год.

Утро, деревенская школа у подножия холма, за которым виднеются руины Паленке.Воздух был густой, как горячее молоко с корицей. Влажный, тёплый, с тонкой пряной нотой сандала и кукурузной золы. Мухи лениво жужжали над окнами деревенской школы - невысокого здания с побеленными стенами и глиняной крышей. Внутри, под сводчатым потолком, пахло мелом, пылью и деревом.

Маргарет Эвелин Картер вытирала ладонью каплю пота с виска. Её светлое платье с высокой горловиной прилипло к спине. Дети - босоногие, с живыми глазами - уже разошлись после утреннего урока арифметики. Она осталась одна, чтобы собрать тетради.

Когда шаги приближались по гравийной дорожке, она не сразу обратила внимание - думала, это кто-то из крестьян. Но голос, мягкий, с певучей интонацией, прозвучал за дверью:

- Buenos días. Простите, сеньора, могу я войти?

Маргарет подняла голову. На пороге стоял человек в длинной чёрной сутане, с книгой под мышкой и широкополой шляпой в руке. Свет скользнул по его тёмным глазам, глубоким, задумчивым. Молодой - не более тридцати.

- Of course... Пожалуйста, - сказала она на английском, затем добавила, натужно переходя на испанский: - Sí, entre usted.

Он вошёл. Осторожно, словно в часовню.

- Меня зовут Рафаэль Мартинес. Я новый пастор. - Он поклонился чуть ниже, чем было принято у англичан. - Сказали, что здесь преподаёт английская леди... Я хотел бы познакомиться.

- Маргарет Картер, - ответила она сдержанно. - Учительница, временно. Временно - это, кажется, навсегда.

Он улыбнулся уголком губ. Взгляд его скользнул по старым партам, доске с плохо стёртыми цифрами, к окну, за которым росло гранатовое дерево.

- Здесь красиво. И тишина такая, будто всё слушает.

- Здесь люди умеют молчать. В Лондоне - всё наоборот.

Рафаэль сел на край лавки, чуть помедлив. Шляпу положил на колени, кисти рук сцепил, словно в молитве.

- Знаете, - сказал он негромко, - в Каталонии нам говорили, что миссионер едет не учить, а учиться. Я, кажется, только сейчас начинаю это понимать.

Она опустила взгляд. В его голосе не было высокомерия. Наоборот - что-то простое, смущающее в своей искренности.

- А вы приехали один? - спросила она почти шёпотом, будто боясь, что кто-то подслушает. - Без... семьи?

- Да. Один.

Короткая тишина.

- Мой муж... - сказала она, слишком быстро, будто оправдываясь. - Он в экспедиции. Исследует храмы. Я осталась здесь... по долгу.Хотите воды? - сухо спросила она.

- Если позволите.

Она налила из кувшина в простую глиняную чашку. Он принял её обеими руками и, прежде чем пить, склонил голову, будто в молитве. Жест был настолько естественным, что вызвал у неё лёгкое удивление.Рафаэль пил медленно, как будто вода была благословением. Потом поднял глаза, выпрямился, поставил чашку на стол и сказал:

- Благодарю. В такую жару вода становится самым чистым чудом.

- Иногда мне кажется, что здесь всё - чудо, - отозвалась Маргарет, присаживаясь на край стула. - Только слишком много чудес - утомляют.

- Потому что человек пытается им дать объяснение, - сказал он. - А чудо не терпит объяснений.

Она чуть вскинула бровь, сдержанно улыбнулась.- Вы говорите, как поэт. Ожидала, что вы будете более... формальны.

- Формальности - это часть службы. Но за ними всё равно должен стоять живой человек, не так ли?

- А если человек - часть службы, как в моём случае? - спросила она резко, сама удивившись тону. - Мой муж считает, что я здесь, чтобы "поддерживать его научный дух". И это, кажется, моя единственная функция.

Рафаэль не ответил сразу. Он смотрел в сторону окна, где ветер трепал засохшие листья граната.

- Это трудно, - произнёс он наконец. - Жить чьим-то назначением.

- А вы не по назначению здесь?

- По назначению - телом. Но дух, кажется, ещё в пути.

Маргарет на мгновение замолчала. Где-то в стороне - может, изнутри руин - прокричала обезьяна. Птицы поднялись с ветвей, вспугнутые.- А ваши родные? - спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал обыденно. - Вы сказали, что приехали один.

Он кивнул. Пауза затянулась, но не из смущения - скорее, он подбирал слова, которые давлись ему слишком тяжело.

- Родителей я не помню. Мать умерла, когда мне было четыре. Отца не знал. Первые годы жил с тёткой в окрестностях Жироны. Она торговала оливками на базаре и терпела меня... ровно до тех пор, пока это не стало ей в тягость. - Он опустил глаза, но голос оставался ровным. - Когда мне исполнилось двенадцать, она отвела меня в приют при монастыре. Сказала, там мне будет «теплее». Думаю, она имела в виду - тише.

Маргарет слушала, не перебивая. Его спокойствие было не безразличием, а чем-то другим - возможно, усталостью от объяснений, которые уже никому не нужны.

- В монастыре я впервые научился молчать по-настоящему. А потом - читать. И, видимо, молиться так, чтобы это кто-то услышал.

- Вы простили её?

- За то, что оставила? - Он чуть улыбнулся, но как-то в сторону, будто вопрос был задан не ему. - Я бы не стал священником, если бы не приют. Значит, простил.

Она кивнула.- Интересно... Иногда путь к Богу лежит через предательство.

Рафаэль ответил не сразу. Потом тихо сказал:

- Или через одиночество. Оно делает нас прозрачнее.

- Спасибо за воду. И за разговор. Я, признаться, не надеялся на столь честный приём.

- Обычно я менее честна. - Она тоже поднялась. - Но в такую жару, знаете ли, приличия утомляют.

Он тихо рассмеялся, будто про себя, и направился к двери.

- Я зайду на службу в воскресенье, - сказала она уже в спину. - Дети любят, ваши проповеди. И, кажется, они уже решили, что вы святой.

- Боюсь, это большая ошибка, - ответил он, не оборачиваясь, и ушёл.

Когда он закрыл за собой дверь, Маргарет осталась стоять у окна. Сквозь деревянные ставни она видела, как он идёт по дороге вниз, к церкви - его фигура постепенно терялась среди теней. Она не знала, что думает об этом человеке. Но почему-то запомнила: он пил воду двумя руками, как будто она была священна.

***

Утро. Воскресенья.

Церковь стояла на краю деревни, будто сама стала частью этого места - темная, старинная, пропитанная тысячами историй и молитв. Её стены, покрытые трещинами, казались твердой броней, охраняющей местных жителей от слишком ярких, беспокойных волнений мира за её пределами. Из окна, где свет пронзал полотно пыли, казалось, что время течёт медленно, спокойно, как река, пересыхающая летом, но не исчезающая.

Маргарет вошла в церковь, почувствовав, как её платье прилипает к телу от влажной жары. Она шла среди местных жителей, к которым уже привыкла за эти месяцы. Женщины с младенцами на руках, мужчины в тёмных рубахах, дети босые и перепачканные землёй, старики с лицами, как выжженная кора. Тени от пальм на полу, как длинные руки, тянулись за каждым шагом.

Она выбрала место на задней скамье -у окна, чтобы не привлекать внимания. Она ощущала себя посторонней, но не впервые - одиночество стало удобной привычкой, почти одеждой.Через несколько минут Рафаэль вошёл в алтарную часть. На нем была его простая чёрная сутана, как всегда - аккуратно накрахмаленная, но всё же видна была некоторая непринуждённость в его движениях. Он не спешил. Встал за деревянным амвоном, несколько секунд, казалось, изучая людей в зале. Никакой суеты. Ни устава, ни театральных жестов.

Его взгляд мелькнул по скамьям, скользнул по спинам сидящих, не задерживаясь ни на одном лице слишком долго. Потом он произнес:- En el principio era el Verbo... - начал он по-испански, медленно, почти нараспев. Голос у него был глубокий, но без нажима, будто он не возвещал, а вспоминал что-то - для себя и для тех, кто мог услышать.

Маргарет смотрела на него исподтишка. Его лицо было сосредоточенным, но без показной святости. Он не декламировал - он разговаривал. В его манере не было театра - лишь паузы, тишина между словами, как будто он знал: здесь слушают не уши, а сердце.

Она вдруг поймала себя на странной мысли: он не кажется чужим. Не пастором, не молодым мужчиной, а чем-то другим - частью этого места. Как корень дерева, которого не видно, но который держит почву.

Маленький мальчик рядом с ней начал ерзать, и Маргарет тихо провела рукой по его волосам, как делала это в классе. Но взгляд её всё ещё был прикован к фигуре у алтаря.

Он завершил чтение, и наступил момент причастия. Она не подошла. Сидела, сложив руки на коленях, как всегда - как жена протестанта, как наблюдатель, не участник. Рафаэль, раздавая хлеб и вино, также не смотрел на неё с осуждением. Он знал, что её выбор не был чем-то странным. Он понимал.

Рафаэль не задержал взгляд, быстро отвёл его и продолжил служение. Но этого было достаточно, чтобы она опустила глаза и почувствовала лёгкое смущение, которое странным образом сразу ушло, как только она направила взгляд на пол.После мессы люди начали расходиться, молча благодарив Рафаэля за службу, склоняя головы и выходя из храма. Местные крестьяне возвращались к полям, кто-то вёл детей, кто-то поднимал тяжёлые корзины с фруктами.

Маргарет встала с места и направилась к выходу. Она была не спешной, думая о том, что оставаться дольше было бы странно. Но когда она вышла, Рафаэль стоял у ступеней, как и в тот раз - с шляпой в руках, не смотря в её сторону, а в небо.

- Вы пришли, - сказал он, когда она подошла.

- Я обещала, - ответила она, почти не задумываясь.Пауза. Жаркое утро. Скворцы где-то в листве. Рядом, на колокольне, замирало эхо.

Маргарет покачала головой.

- Я не принимаю причастие, - сказала она, не глядя на него, но прямо. - Просто чтобы вы знали. Это не из гордости.

- Это из честности, - мягко ответил он. - И я это уважаю.Она кивнула. И вдруг, сама не зная зачем, добавила:

- Мой муж приедет через три недели. Он всегда приезжает - ненадолго. Признаться порой, я забываю как он выглядит. Рафаэль не ответил. Только склонил голову.

- Я бы хотел когда-нибудь поговорить с вашими учениками, - произнёс он через мгновение. - О Боге... о мире. - Мир - не их любимая тема, - сказала она. - Они больше верят в дожди, кукурузу и собачью верность.

- Значит, я начну с дождя.

Она улыбнулась, коротко. Потом поправила перчатку, коснулась полей шляпы - и пошла вниз по тропинке. Он остался у дверей церкви, и его тень ещё долго стояла, словно защищая её шаги от безжалостного солнца.