Глава 5 «Ноль»

In vino veritas(Правда в вине)

Один. Один,два. Один, два, три. Один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре, пять. Один,два, три, четыре, пять, шесть. Один,два,три,четыре,пять,шесть,семь. Один,два,три,четыре,пять,шесть,семь,восемь.Один,два,три,четыре,пять,шесть, семь,восемь, девять. Один,два,три,четыре,пять,шесть,семь,восемь, девять, десять. Десять,десять,десять. Очень интересно, что единица и ноль могут образовывать целый десяток. То есть ничего может означать что-то большое, что-то значимое: десятый дом, десять часов, четырнадцать лет.Либо лунный свет бьёт в окно, либо фонари на улице. Щель в шторах пропускала свет. Я могу к нему прикоснуться, стать таким же цветом, но я не могу его убрать пальцем, только если задвину шторы. Но так как для этого нужно вставать, он не исчезнет.Как на гербе может быть медведь?Прошло два года. Я спал в России и проснулся в Испании.За всю свою жизнь мы много где бываем, даже если это такие незначительные места, как рынок, магазин, работа, школа или университет. Незначительные... НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ... Громкое слово. Мы много узнаём и тонем в этом или ходим по твёрдой поверхности информации. Мы спим с кем-то, просыпаемся с кем-то, или мы спим и засыпаем одни. Реальность надоедает и со временем становится иллюзией.

Прошло восемь лет. Я спал в России, проснулся в Ирландии.— Льюис! Ты встал? — послышалось из-за двери моей комнаты.— Да, мам!Я услышал спокойные шаги к моей комнате.— Одевайся и иди завтракать. Сегодня к нам придёт моя сестра.Если смотреть со стороны, моя мама ничем не изменилась: всё такие же русые волосы и зелёные глаза, всё такой же запах и манера речи. Но если её знать...Сидя за завтраком, я смотрел новости. Если я вам скажу, что в них показывают, вам не понравится. Вот и мне не понравилось, вот я и переключил канал.Спустя какое-то время после чистки зубов я снова сел перед телеком. И в это же время в дверь постучали.

Мама пошла открывать. На пороге была Алла — моя тётя. Интересная женщина. Роковая. Даже сейчас она была одета в красное платье и шпильки.— Здравствуй, Льюи... — Глубокие синие глаза тёти встретились с моими серо-голубыми. Её глаза выражали пропасть, в которую даже при взгляде со стороны проваливаешься и тонешь, будто в ртути.Я встал, улыбнулся и обнял её. Я покосился на мать, которая смотрела на нас счастливо. Она любила свою сестру. Очень сильно. Это была, есть и будет главная поддержка моей мамы.— Пойдём, Алла, сядем.— Я пока чай заварю. — Снова улыбнулся я и пошёл к плите.— Ты так вырос, Льюис! — затрещала Алла. — Так возмужал... Скажи, у тебя уже есть девушка? Если нет, то я сильно удивлюсь! Может, тебе кого-нибудь подыскать?Она села на бордовый диван и закинула ногу на ногу. Женщина достала сигарету и, прислонив её к губам, чиркнув колёсиком зажигалки.

Мама закашляла и поморщилась. У нас в доме не курят и не пьют. Ни то, ни то я не люблю, наоборот, это только колит душу. Курить — убивать себя, медленно приближать себя к смерти. Либо люди делают это намеренно, либо люди сошли с ума, что считают это крутым.— Ты же собиралась бросить курить.— Собиралась, как видишь, дособиралась, — она криво усмехнулась и перенаправила своё внимание и язвительность в сторону племянника. — Ну так что, Льюи? Курящая женщина ждёт ответа.— Я пока в этом не особо заинтересован. Я не знаю почему. Это важно, да, но меня ужасно раздражает, когда кто-то вмешивается в это.Алла хмыкнула, замолчала. Её переносица немного дёрнулась, а губы нервно зажали сигарету. И как её пальцы ещё не сгорели!За окном был свет. За этими пыльными стенами и стёклами существует целый сумасшедший мир. Эта квартира была изучена, избита. Она была неинтересной. Этот мир был обыденным, невкусным.

— Тебе же, наверное, пора на учёбу! — вспомнила моя мама, Лада. — Когда будешь уходить, захвати,пожалуйста, пакет с едой для мистера Варга. Он на столе.— Хорошо, — я накинул кожанку.Мистер Варга — один из жильцов, снимающих у моей мамы квартиру в доходном доме. Нормальный заработок, конечно, не роскошь, но живём.Лада и её сестра сели в гостиной с чаем и начали о чём-то говорить. Я помню их разговоры по телефону по два часа...

***

Везде стоял шум и гам. Везде была музыка, она заполняла все уголки сознания и тела. Так и надо.

Я запрыгнул на барный столик. Здесь все друг друга знают. Здесь люди рождаются и умирают. Здесь знают меня.

Люди начали хлопать в ладоши, подбадривая. Я выпил пару стаканов алкоголя и принялся танцевать на дереве, стуча каблуком. Я не люблю алкоголь, но если ты что-то не любишь, это не значит, что ты не можешь вливать это в себя.Было приятно. Глаза смотрели, пожирали тебя. Они любили тебя, восхищались тобой. А тебе было почти всё равно. Ты просто танцуешь, подхваченный ритмами музыки. Мимолётный момент счастья, который раньше возникал у меня без помощи чего-то.Вокруг меня кружились лица, стаканы, лампы и столы. Деревянные шкафы, набитые алкоголем и бокалами. Янтарные глаза. Глаза в глаза. Картер.Что-то пролетело в моём сознании, что-то непонятное. Будто, может быть, даже король Стыд посетил мой разум. Всё-таки я откинул эти мысли и унёсся под музыку Аполлона.

В такие моменты все чувства просто вылетают из головы и сердца, и остаётся только счастье. Только красивое, безрассудное счастье и блеск отполированного деревянного стола.Я творец, и я так вижу.Я так и не понял, как Кристофер оказался сидящим прямо за столом, на котором я танцевал. Он подсел к остальным людям, будто влился в щель, как вода. Все хлопали в такт, даже он.Люди мелькали. Лица, улыбки: хищные и добрые, глаза: голубые, карие, зелёные. Краем глаза я заметил, что один мужчина крутил в руках мои золотые часы...

Музыка стихла, прозвучали последние аккорды, и я обессиленно сел на пятую точку на стол, согнув ноги в коленях, а потом, закидывая одну на другую и вытягивая их так, чтобы они находились сбоку от головы Кристофера и не касались её. Мужчины с часами не было.— И что это было? — спросил Кристофер, может быть, с восхищением, а может, и нет. Но улыбка точно была.— Я танцевал, — пожал плечами я.— Просто захотел и затанцевал?— Да. Я захотел — я затанцевал. Кто не рискует, тот не пьёт.— Шампанское?— Ну и его тоже.Кристофер улыбнулся, я улыбнулся в ответ. Мы оба засмеялись.Кристофер встал с места, поправляя карманы пиджака и взглянув на левую руку, где у него были наручные часы.

Мы весело покинули здание. Я был пьян и расслаблен. Картер шёл более спокойно, но иногда отвечал на мои шутки и смеялся. Я же хватался почти за каждый столб и кружился, держась за металлическую поверхность, чтобы не упасть. Но я падал. Вставал. В конце концов я приземлился на скамейку. Кристофер достал сигареты и,чиркнув спичкой, задымил.Я же развалился на лавочке и вытянул ноги. Мои глаза смотрели в небо. В пустое чёрное небо, покрытое кучкой глаз, наблюдающих за глупостью и слабостью людей. Я смотрел, но не видел.В глазах плыло, а в груди был ком. Это чувство, сравнимое разве только с болью расставания. Я помню и знаю эту боль.

-Почему ты такой? - задумчиво спросил меня мой друг, о котором я успел забыть.-Какой? - Мой язык не шевелился, поэтому получалось лишь шипеть, как змея, что позабавило Кристофера.-Свободный снаружи, но запертый внутри?Кристофер умел выбирать выражения. Именно запертый, потому что каждый такой человек был заперт кем-то или сам собой, по какой-то ужасной причине. Мы не закрыты, а заперты.Я лишь усмехнулся и проговорил его слова ещё раз лишь губами, звука не было. Моя голова откинулась на спинку лавочки.-Почему... Я не люблю это всё. И людей тоже. Всё, что у них в мыслях. - Я вяло поднял руку и пальцами ткнул в висок. - Всё, что у меня в мыслях...

Я говорил, запинаясь. Удивительно! Я строил из себя уверенного и лучшего человека, который как будто воспитывал в себе гордость и эгоистичность. Все считали, что такой человек, как я, должен говорить ораторски, с мастерством, ведь ко мне тянутся люди. Но... Но я, как и любой другой смертный, говорю, останавливаясь, скача с темы на тему и кидая замудренные обороты, которые не все понимают. — Извини... Я отвык.

Он, на удивление, всё понял.