Глава 3 «Писатель»

Gaudeamus igitur!(Так давайте веселиться!)

Воровство. Не знаю зачем, но нам захотелось обворовать этого «писателя». Мне захотелось. Знаете, этот глупый порыв? Просто хочется и всё. Я не знаю, из-за чего это. Как будто я хотел его проучить, и почему-то чувствовал от этого гнев. Почему я хотел его проучить, я не знал. Наверное, из-за того, что он привлёк к себе слишком много внимания, просто приехав в Дублин. Бесит. Зависть творит страшные вещи.Сам вечер в честь прибытия того самого «писателя» был устроен на заднем дворе дома. Там было устроено всё так торжественно, как будто у кого-то была свадьба: гирлянды с фонариками, белые скатерти на столах, цветы, шампанское и множество людей. Это было слишком... пафосно. Этот бесконечный поток безумия.

И вот мы все взялись за маленькую шалость. Мои друзья разошлись по местам и начали разговаривать с окружением писателя. Оставался ключевой момент. Мой выход. Я должен был что-то украсть. Я незаметно пробрался за спину писателя и залез к нему в карман.Мои глаза расширились, когда я вытащил из кармана мужчины часы. Те самые золотые часы! Я тихо вскрикнул и выронил их из рук. Золотая вещь, как будто, меня обожгла. Упав, она вызвала громкий, неприятный и удивительно долгий звук. Все обернулись на меня. Они начали пожирать меня глазами, ужасное чувство.— Что ж, Льюис Бейтс. Я знал, что мне суждено с вами было познакомиться, но я не думал, что это будет именно так. — Высокая фигура стояла передо мной. — Вам не говорили, что воровать нехорошо?

Я поднял взгляд на так называемого «писателя». Те самые янтарные глаза, то самое лицо и ухмылка. Это было странное чувство. Я не знал, что ответить. Я испытал стыд? О да, это был он. Это был чистый стыд, как если ты кинул неподходящую шутку или о чём-то соврал в детстве.Силу этому чувству добавляли глаза. Их было много: изучающие, напуганные, раздражённые и даже смеющиеся. Они смеялись надо мной. Я оказался в центре внимания. Бойтесь своих желаний.Я решил воспользоваться ложью и как-то улизнуть из этой неловкой ситуации:— Это мои часы! — Я резко поднял их с пола и с вызовом посмотрел на писателя. Почему-то к груди подступил гнев. Ужасный, всепожирающий гнев. Я никогда себе его не позволял в обществе. Это была высшая роскошь для меня.— Ах, Ваши?— Да! — Гордо поднял нос я. — Они выпали у меня из кармана, ничего более! Я просто стоял рядом и разговаривал с этой прекрасной девушкой. — Я показал на Сьюзан.— Льюис. Льюис! Хватит! Пойдём отсюда! Лучше уйти... — Подхватила меня под локоть девушка.

— Тогда почему же вы вскрикнули?— А что? Я имею право! Вы же имеете право здесь находиться!— Этот вечер в мою честь.Я фыркнул.— И что?Я сам не понял, что ляпнул. Какой же я дурак, когда говорю с незнакомцами! Между нами повисла неловкая пауза. Писатель, как будто, этого и ждал. Он видел, как я замялся и как не мог подобрать слова.— Я думаю, вы не хотите сегодня быть в центре внимания. Поэтому предлагаю вам обсудить эту неприятную ситуацию с глазу на глаз.Людям это не понравилось. Они хотели досмотреть этот маленький спектакль. Люди очень любопытны, иногда даже слишком. Но как только я и писатель ушли, они выдохнули и снова занялись друг другом, будто запретный плод исчез и все безумцы очнулись.Мы вошли в дом, а точнее, в гостиную. Надо сказать, что дом у писателя был большой, это и объясняет количество людей, поддакивающих и смеющихся рядом с ним.

Ковёр, лежащий на полу, создавал старинную атмосферу. Камин и два кресла — прям как у Шерлока Холмса. На камине стояли фотографии, где писатель стоит с двумя пожилыми людьми, скорее всего, с его родителями. И да, по-моему, его мать и устроила этот вечер, точнее, как я слышал. Всё это она устроила на свои деньги.Вот фотография, где незнакомец в Барселоне, в Афинах, в Риме и... в России? Удивительно, что такой человек был в России. И как будто он был во всех местах, где был я. Интересно... Ещё на камине стояли деревянные песочные часы с розовым песком. Я подошёл к камину и начал рассматривать всё внимательней, что было на нём.

— Что? Интересно? — Меня варварски вырвали из мыслей.— Вы хозяин интересных вещей. А я люблю интересные вещи.— Мои часы вам тоже понравились?Я хмыкнул.— Да. Точнее, они меня завлекли тем, что они будто умеют перемещаться.— Да ладно! — Рассмеялся писатель. — Неужели простая вещь в обычном мире может перемещаться?— Смейтесь, смейтесь. Раз вам весело, то, скорее всего, вы охотно ответите на мой вопрос.— Прошу!— Почему на часах инициалы «В. Ф.»? Ведь часы принадлежат вам, я думал, что там будут ваши инициалы.— Хороший вопрос, Льюис. Я ведь могу вас так называть? А как вы думаете?— Хватит уводить тему! — Оборвал я попытку писателя ускользнуть. — Ответьте прямо!Писатель плавно сел в кресло, я же продолжал стоять и чувствовать себя не в своей тарелке.— Ну что вы! Как бы вы себя оценили?— Что?! Причём здесь это? Хватит!Я посмотрел на мужчину в надежде увидеть что-то, что позволило не отвечать на этот вопрос, но там было только любопытство. Я выдохнул.— Вы же знаете, как люди не любят описывать себя.— В этом нет ничего сложного! Вот, допустим, я. Я весёлый человек, хотя все судят меня по внешности. Я люблю философию, литературу и биологию, хотя все считают, что это вещи несовместные. Обожаю чёрный чай и сыр Маздам. Люблю слушать классическую музыку и Битлз. Ах да, и моя любимая книга — «Дьявол и сеньорита Прим». Видите, совсем не сложно. — Мужчина с интересом посмотрел на меня. — А вы? Расскажите?— Не люблю Маздам... — Я поморщился, вспомнив его вкус, но вдруг откинул эти мысли. — Извините, но не сегодня. Я извиняюсь за сегодняшний инцидент и возвращаю часы.— Что ж, жаль. Я бы с радостью обсудил бы с вами что-нибудь. Вижу, человек вы интересный. — Мужчина протянул руку и забрал у меня часы.

Вот такой обычный разговор завязался с совсем необычным и странным человеком. Но удивительно то, что он сам себя не назвал странным. Он вполне обычный, любит обычную музыку и еду.Люди навешали на него ярлыки. Люди всегда вешали и вешают ярлыки на других людей. Кто-то слыл ведьмой, хотя просто знал нужные травы или был слишком красив. Кто-то — безумцем, хотя просто имел другие взгляды. Вот и всё. Ярлык повешен, а снять его сложно. И всё это из-за так называемой скуки.— А кстати, о чём вы пишете? Мне как писателю было бы интересно это узнать. — Я хотел услышать ответ... Даже странно, очень хотел.Я снова посмотрел на Картера и понял, что из носа что-то течёт. Я коснулся низа носа и посмотрел на пальцы. Кровь, красная кровь, и пальцы, которые плыли, от чего их становилось больше. А нет, это плыло у меня в глазах. В голове резко потемнело, как будто кто-то резко нажал на выключатель. Тьма. Ненавижу её. Вытащите меня отсюда!

***

Я открыл глаза. Передо мной сидел Кристофер Картер и читал газету с чашкой чая. Я усмехнулся. Неужели он настолько старомоден, что читает газеты? Но я сразу понял свою ошибку. В горле пересохло настолько сильно, что больно было глотнуть.— Как ты? Сюда заходил врач и сказал, что у тебя был обморок. — Быстро откинул писатель газету и поставил чашку со спасительным чаем на стол.— У меня не бывает обмороков. — Я удивился, что мой голос может быть таким. Горло резало тысяча осколков сухоты.Кристофер молча протянул мне чашку чая. Я выдохнул.— Так как ты?— Сойдёт. Спасибо...— Не за что.Я упустил момент, когда мы начали говорить на «ты». Скорее всего, это произошло само собой. Что-то зацепило меня в этом писателе. Я думаю, он стал бы мне другом... Да ладно! Известный как непробиваемый алмаз, Льюис Бейтс впускает кого-то в свой мир так быстро?Так быстро заводит друзей!? Смешно... Только смеяться как-то не хотелось. Как будто это был действительно странно интересный человек, которого хотят так все встретить в своей жизни.

—Может, тебя проводить до дома?—Боишься, что не дойду?—Съязвил я.—Именно.

Мы вышли на улицу.- Как давно у тебя обмороки? – спросил Кристофер, чуть замявшись.- Каждую минуту! Ветер дунет и всё.

Кристофер улыбнулся.

Дорога оказалась достаточно молчаливой и скучной. Первым не выдержал я:- Как-то скучно. Не находишь?Но мой вопрос врезался в пустоту, будто я разговаривал со стеной; серой и каменной, обклеенной штукатуркой, которая начала отваливаться от сырости и одиночества жильца, живущего за этими стенами. Они ограждали от ветра, но не от времени. В моей голове всплыла фраза отца; «Книги и фильмы бывают скучными, а понятие скука просто не существует. Это понятие, которое молодёжь себе навязала как платок на шею, и им они и душатся».

Мы свернули на соседнюю, оклеенную плакатами улицу. Нахмурившись, я рассматривал разные рекламы и брошюры театральных постановок, концертов и пьес, и всё крутил у себя в голове фразу отца.

Кристофер периодически косился на меня. Наконец он спросил:— Ты носишь крестик?Я посмотрел на него не с удивлением, я посмотрел на него рассеянно, будто сам не знал ответа и особенно не ожидал этого вопроса. Но мой голос почему-то начал говорить раздраженно и хрипло:— А что?— А можно носить крестик, но вести себя как атеист?Меня бесила эта его черта. Точнее, меня бесит эта черта во всех людях. Им нужно обязательно докопаться! Им нужно обязательно лезть куда не надо!— А разве не так именно делают атеисты? Оскверняют знаки веры. — Я посмотрел на свои ноги и асфальт, стены, небо, дома, людей. Только не в лицо писателю. Только не в глаза. Иначе он поймет, что я лжец. Еще какой страшный лжец. Я всегда оставался верующим, когда случалось что-то важное, и всегда становился обратно атеистом, когда вера не оправдала моих ожиданий. Хотя нет, я просто всегда был верующим. Всегда, сколько я себя помню.Улицы начали темнеть, как и люди.Похоже, неприятная морось предвещала сильный дождь. Мы шли в гробовом молчании, что было некомфортно, может быть, одному только мне.

Везде мелькали пешеходы с зонтами. Они всего лишь чёрные пятна, мелькающие под дождём. В глазах плыло:зонты, пешеходы, машины. Зонты, пешеходы, машины. ЗОНТЫ, ПЕШЕХОДЫ, МАШИНЫ. Эти слова крутились в голове как гипноз. Кто-то кричал в моей голове и гипнотизировал меня.— Не смотри! — сказал один из прохожих, идущий нам навстречу. Лет ему было примерно 60, сморщенный, но голос не выдавал его. Его глаза будто говорили, что он увидел дьявола. Но страха не было. Был только гнев и недовольство. Меня будто облили ледяной водой. Уж слишком много за последнее время странных вещей происходит. Сейчас с меня будто сняли одежду, нет, кожу, и моя маска дерзости и непоколебимости откинулась далеко, давая эмоциям, настоящим эмоциям, волю. Я не узнаю себя. В мою голову полезли сомнения, ведь это не в первый раз. Помню тех бабушек в церкви, смотрящих на меня, и глазами они будто спрашивали: «Бес в церкви? Сгинь!» Мне оставалось тогда лишь молчать, притворяться, что я ничего не вижу и что я пришёл сюда только ради Бога. Так и было.

— Он не смотрит! Не смотрит! — неожиданно задорно ответил Кристофер мужчине, который постепенно уходил дальше по дороге, не останавливаясь. — Не бойся, Льюис. Вот как ведут себя старые одинокие люди. Постепенно сходят с ума, и если видят молодой взгляд, то сразу начинают...— Всё хорошо... — выдохнул я, но это «хорошо» всегда означает обратное. — Я не хочу слушать длинный и поучительный рассказ, как от Кэпа из «Мстителей».На меня смотрел явно не ожидавший, что его перебьют, взгляд. Кристофер отшатнулся. Я выдохнул и, закрыв глаза, нахмурился.— Прости. Не знал, что ты не привык общаться с людьми, которые не поддакивают тебе и не потакают. Я устал. Пойду домой...Я не знал, от чего я устал или от кого. Наверное, я устал от этой карусели лиц, которые натянуто улыбаются и заставляют улыбаться в ответ, от невыносимой погоды и от этого странного, не подлежащего стандартам человека— Кристофера Картера.

Мы шли по улицам Дублина. Опять шли, опять в молчании. Полил сильный дождь, я и писатель укрылись под зонтом, который, не пойми откуда, появился. Как кто-то из Смешариков, Кристофер достал этот артефакт, который своей необычайной функцией защищал от дождя, просто из-за спины. Но дождь прошёл быстро, и выглянуло солнце. Наверняка можно было бы увидеть радугу, если бы не мешались дома. Пусть лепреконы попрыгают на лучах солнца.

***

Мы ввалились всей нашей весёлой компанией в деревянные, хрупкие двери древнего кафе, которое давно уже должны были прикрыть. Там давали молоко, яблочную газировку, хлеб с маслом и алкоголь. Деревянная стойка перед баром была трухлявой и тёмно-коричневой. Она прекрасно контрастировала с золотом и светом полок с бутылками алкоголя. За этой стойкой сидел мужчина в восьмиклинке, который пил какую-то золотистую жидкость. Я не знал, как называется эта жидкость, но это точно был алкоголь.— До сих пор занимаешься собственным производством? — крутя в руках бутылку из-под молока, усмехнулась Аннет.— А как же? — ответил ей мужчина, очень добрый мужчина. Все знают его под именем Агаси. Он очень весёлый, добрый и внимательный человек. У него есть своё незаконное производство. Я до сих пор удивляюсь, почему он не сделал его законным.

Такой бар был редкостью, ведь редко встретишь ещё одного русского в Ирландии. Молоко ему доставляют с Кавказа, что тоже странно.Я залил хлеб маслом. Названия у этого масла не было. Его не называли ни подсолнечным, ни оливковым, ну и тем более сливочным. Оно было особым: золотистым и немного солоноватым. Когда ты кусаешь кусок, то чувствуешь жирность на губах, а потом запиваешь это газировкой...