8 Глава

Мир прекрасен. Воздух сладок и свеж, а люди - каждый со своей странностью и светом - стали моей неожиданной поддержкой. Моё приподнятое, почти поэтическое настроение, когда любишь весь мир и готов всем смертным все простить, имело простое объяснение: я наконец-то уговорила местного гения спроектировать нам музыкальные инструменты.

Сенку, конечно, поворчал о «нерациональной трате ресурсов», но в глазах у него мелькнула та самая искорка азарта, что предвещает великие изобретения, в результате энтузиазмом заразился и дед Касеки.

— Хорошо, когда у людей есть возможность позволить себе роскошь расслабляться! — провозгласил он и с яростью истинного перфекциониста принялся воплощать нашу затею в жизнь. Наблюдать за этим противоречием — его вечной спешкой во имя отдыха и отсутствием последнего — было отдельным удовольствием.

Я поддержала его, а заодно смастерила себе наконец-то собственную кровать. Моей радости не было предела — я человек тактильный, и возможность наконец-то выспаться стоила многого. В порыве эмоций я пыталась обнять всех подряд, но от моих объятий увернулись все, кроме Суйки, Тайджу (пацана самого стоит опасаться из-за его крепких объятий) и тихой девочки по имени Мирай.

Эта малышка оказалась сестрой нашей «спящей принцессы». Открытие озадачило и тронуло меня одновременно. Девочка, выглядевшая на двенадцать, при этом вела себя на шесть — её любопытство было ярким, но наивным, а восприятие мира — удивительно чистым и незамутненным, без взрослой «расчетливости». Моё внимание привлёк странный шрам на её макушке — причудливая сеть тонких трещин, расходившихся, как лучи хрупкой звезды.

Позже Ген, без обычного шутовства, с непривычными для него спокойствием и грустью, просветил меня. Малышка Мирай была в коме третьей степени, поэтому с раннего возраста находилась в больнице, пока её не разбудили чудо-водой. Маленькая девочка стала одной из ключевых причин перемирия между Цукасой и Сенку. Её сознание медленно возвращалось к жизни, застряв на отметке шестилетнего возраста.

И вот, наконец, в нашем маленьком царстве, среди научных диаграмм и вечных споров, зазвучала музыка. А я, помимо прочего, приобрела новую тихую обязанность — присматривать за сестрой нашего вечно спящего героя (надеюсь, нет, ведь у меня есть к нему пара вопросов и было бы интересно с ним познакомиться), что только училась жить заново.

Также наши скромные поля, вспаханные и подготовленные к работе общим трудом, вопреки всем сомнениям и, возможно, благодаря моей вере в межъязыковые маты, проросли и зазеленели упрямой, радостной порослью. Каждый новый росток был для нас символом торжества — над каменной почвой, над прошлым, над суровой судьбой.

Рядом с этим островком жизни, под щедрым солнцем и защитой крон невысоких деревьев, мы обустроили уютный уголок для наших самых маленьких и самых верных тружениц — летучих мышей. Это был не просто сарай, а целое крошечное царство: с мягкими гнёздами из пакли и сухого мха, с безопасными лабиринтами из обожженной глины и даже с собственной «площадкой» для игр, куда Сенку, в приступе научного великодушия, принес несколько хитроумных игрушек на деревянных шестеренках (а возможно, он просто отдал провальные образцы одной из своих идей, кто знает).

Было странно и одновременно прекрасно видеть, как эти юркие создания, некогда бывшие просто «ресурсом», стали частью нашего общего общества. Вечерами они деловито сновали между грядок, словно маленькие пушистые сторожа, а по ночам мы часто заставали их сидящими на заборе, который мы попутно сколотили для защиты от животных. Они застывали тихими темными силуэтами на фоне горящих факелов, будто тоже задумчиво любуются на то, что нам общими усилиями удалось вырастить.

***

Всё это было прекрасно, конечно. Но и в этой новой жизни, среди музыки и растущих полей, нашлась своя ложка дёгтя, горькая и непрошеная. Мое терпение кончалось. А точнее, оно заканчивалось из-за девушек, что ходили ко мне за советами, прямо как к врачу. А всё начиналось с невинного вопроса о том, как унять мигрень от перепадов давления в каменном мире.

Но очень быстро запросы сменились с лечебных на… профилактические. Ко мне стали приходить с одним и тем же вопросом, с одинаковым страхом и надеждой в глазах. Они просили одно и то же — настой, прерывающий нежеланную беременность.

Они находили меня в поле, у лаборатории Сенку, в моём скромном уголке. Шёпотом, оглядываясь, объясняли, что не могут позволить себе ребёнка сейчас — не хватит ресурсов, нет надёжного партнёра, мир ещё слишком хрупок для новой жизни.

Я не судья им. И я помнила книги по фармакогнозии. Я знала рецепт — смесь дикого розмарина, пижмы и корня одного выносливого скального растения, который Сенку в своём каталоге обозначил как «Обладающий выраженными абортивными свойствами».

Я готовила его в тишине, и каждая капля давалась мне тяжело. Это не было просто лекарство. Это было решение, которое я брала на себя. Ответственность, ложившаяся на мои плечи тяжким грузом. Хотелось нахер всех послать и психануть, но я все равно готовила. Потому что…

Ко мне приходили не за «интересным настоем». Они приходили за тихим отчаянием. За сложным выбором. За шансом выжить самим и не обречь на страдания другого, маленького человека. И я давала им этот шанс — маленькую склянку с горькой жидкостью, пахнущей полынью и отчаяньем.

Я никому не отказывала. Но с каждой новой просьбой во мне росла тяжёлая усталость. Я стала спать еще хуже. (Хотя казалось бы, куда еще? Но оказалось, есть…) Иногда мне казалось, что я чувствую горький запах тех трав на своих руках. И он не смывался, сколько бы я их ни терла мыльным корнем и песком с глиной.

Даже старшая мышь, обычно деловитая и спокойная, с беспокойством поглядывала на мои руки, принося в подарок вместо блестящих безделушек мяту и темьян.

Я помогала им выживать в этом суровом мире, но вопрос не давал мне покоя: правильно ли это? И не становлюсь ли я не врачевательницей, а безмолвным исполнителем жестоких законов этого нового каменного века?

И однажды моя чаша терпения и отчаянья переполнилась.

***

Очередная девушка, уже знакомая мне по ранее застенчивой улыбке и, к сожалению, теперь еще и по испуганным глазам, стояла на пороге, теребя в руках пустую склянку.

— Ариса, я… мне снова нужно… — её голос дрожал.

— Снова? — во мне что-то ёкнуло. — Это уже второй раз за две недели. Ты уверена, что можно так быстро забеременеть, что-то я очень сомневаюсь или это перестраховка? Ты хоть понимаешь, что это не чай с мёдом? И в лучшие времена от таблеток, сделанных на заводах фармацевтическими компаниями, могли быть побочки, а в нашем случае производство вообще кустарное! Даже если сейчас ты не замечаешь изменений, в будущем эти решения могут выйти тебе боком. Бесплодием, или склонностью к раку, или вообще отравлением из-за большого объема принятого в короткий промежуток времени отвара!

Она потупила взгляд и молчала. Во мне кипела ярость — не на неё, а на того, кто оставил её в такое положение. На того беспамятного барана, что не мог себя контролировать.

— Ладно, — это слово прозвучало резко, как удар камня о камень. — Но я хочу знать. Кто? Кто отец?

Блондинка заерзала, ее пальцы побелели, сжимая склянку. Шёпот был таким тихим, что я его скорее угадала по губам, чем услышала:

— Рю… Рюсуй…

Словно гранитная плита ударила мне по голове. Всё потемнело в глазах.

Тишина в моем доме повисла густая, как смола, разорванная лишь прерывистым дыханием девушки, что была напугана. Она резко выхватила новый бутылек у меня из рук и убежала.

Воздух звенел от невысказанного. Я чувствовала, как каждая мышца на моем лице натягивается, как струна, и деревенела. Губы, сжатые в белую ниточку. Ноздри раздувались, вбирая запах страха и сушеных трав.

— Рюсуй, тащи сюда свою задницу! — рванулось из меня так, что стены домика дрогнули. Голос был не мой — низкий, хриплый, звериный. Это был не человеческий голос. Это был рев. Не взывающий к справедливости, а готовящий к кровопролитию. — Если щас не появишься — я стану твоим личным проктологом, стеклянное зеркало уже наготове. Hündin!

Стекло в оконце задребезжало. Где-то с полки с легким звоном упала пустая склянка. Я стояла, вся трясясь от этой ярости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В ушах стучала кровь, заливая лицо жаром. Я ждала. Секунду. Две. Готовая выплеснуть весь этот поток прямо на него, когда он появится.

***

Идиллия на пляже была взорвана ледяным женским криком.

Рюсуй, только что вальяжно потягивавший вино и смотревший на море с ленивой ухмылкой, побледнел, как полотно. Лежак с грохотом опрокинулся, а сам он, бросив бокал, вскочил и стремглав помчался к лагерю, забыв на песке свою пиратскую шляпу.

Асагири Ген, наблюдавший за этой суетой, лишь ехидно усмехнулся, поднимая брошенный бокал и смакуя оставшееся вино.

Рядом Хром, с искренней непосредственностью ученого, не отягощенного знанием некоторых сторон жизни, повернулся к нему:

— А что такое «проктолог»? И зачем Алисе зеркало для Рюсуя? Она что-то новое собирается изобрести?

Ген фыркнул, и его глаза блеснули озорными искорками. Он обнял шатена за плечи с видом посвящённого, готового раскрыть очередную великую тайну современности.

— Видишь ли, мой юный друг, — начал он с пафосом, — проктолог — это такой… высший жрец тыловых укреплений! Специалист по оборонительным сооружениям заднего фронта! А зеркало… вернее, стеклянная бутылка — Ген сделал драматическую паузу, — …это его священный ритуальный инструмент! Для… э-э-э… инспекции фундамента! Да, именно так! Для проверки на прочность!

Хром удивлённо округлил глаза, его мозг уже пытался обработать эту информацию в рамках известной ему науки.

— Так это же гениально! Надо записать! — Он потянулся за листами. — Значит, Алиса разработала новый метод неразрушающего контроля конструкций? Но причём тут Рюсуй? Он что, плохо заложил фундамент для своего лежака?

Менталист, едва сдерживая хохот, торжественно кивнул:

— Именно! И теперь наш великий строитель должен немедленно явиться на технический аудит! Срочно и без промедления! И, судя по крику, инспекция будет очень, ОЧЕНЬ строгой!

Хром уже что-то усердно чертил на пергаменте угольком, бормоча под нос: «Бутылочный каротаж… метод Алисы… надо обсудить с Сенку…»

А Ген тем временем с наслаждением допивал вино, наблюдая, как вдалеке фигурка Рюсуя стремительно уменьшается, стремясь к своему «аудиту».

***

Дверь открылась, но на пороге стоял не тот, кого я ждала и кого готовилась растерзать. Ишигами появился на пороге с характерным для него любопытством, сверкающим в глазах. Он уже открыл рот, чтобы засыпать меня вопросами о химическом составе моего гнева или энергетическом КПД крика, но я резко взмахнула рукой, даже не глядя на него.

— Не сейчас, Сенку.

Мой взгляд был прикован к пустому пространству за дверью, где должна была вот-вот материализоваться причина моей бессонницы и всего кошмара, что меня окружил в последние несколько недель. В руке я уже мысленно ощущала холодное стекло той самой бутылки, а в голове прокручивала сцены возмездия с кинематографической, возможно даже садистической точностью.

Воздух в хижине звенел от невысказанных угроз. Каждая секунда ожидания лишь подливала масла в огонь моей ярости. Если он думал, что может отсидеться, то он жестоко ошибался. Я мысленно уже придумала для него несколько новых профессий, помимо проктолога. И все они так или иначе были связаны с крайне неудобным применением стеклянной тары (разумеется, для принимающей стороны).

Сенку, поняв, что эксперимент придется отложить, разочарованно фыркнул, но остался наблюдать. Теперь у меня была публика. Прекрасно. Пусть все узнают, что бывает с теми, кто доводит девушек до отчаяния.

Наконец, в этой звенящей тишине на пороге возник Он.

Рюсуй. Не запыхавшийся. Не испуганный.

Он вошёл медленно. Все с тем же вальяжным видом, но без тени улыбки. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему лицу, по сжатым кулакам, будто просчитывая траекторию удара. Он остановился в трех шагах, и его молчание было хуже любых слов. Оно давило.

— Ну? — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, без единой нотки прежней беспечности. — Я здесь. Говори. В чём заключается проблема, требующая моего немедленного присутствия?

Он не извинился. Не спросил, что случилось.

Он потребовал отчёт. И это взорвало меня окончательно.

— Ты смеешь спрашивать? — мои слова вылетали, как раскалённые камни, шипящие от ярости. — Ты. Из-за тебя ко мне ходят табунами девушки. С пустыми склянками и полными слёз глазами! ВО ВТОРОЙ РАЗ одна и та же девушка ко мне приходит, Рюсуй! Она уже на грани! Её организм не выдержит ещё одного такого «избавления» от беременности! Или тебе наплевать?

Он не моргнул и глазом. Его лицо оставалось каменной маской.

— И что я по-твоему должен был сделать? — спросил он с ледяной вежливостью. — Вести учёт? Составлять график? Предохраняться с помощью расчётов Сенку?

Тут он махнул подбородком в сторону ученого, не отрывая от меня взгляда. Похоже, ему не нравилось, что у разговора, в котором с ним говорят в подобном тоне, был зритель.

— Может, ХОТЯ БЫ ПОДУМАТЬ ГОЛОВОЙ! — я рванулась вперёд, но он даже не отпрянул. — Или твои мозги находятся исключительно в штанах, kreatur?! Они не игрушки! Она тоже живой человек! Который страдает из-за твоего… твоего…

Я запнулась, ища самое обидное слово.

— …БЕЗРАЗЛИЧИЯ! — выдохнула я. — Ты пользуешься её чувствами и даже не задумываешься о последствиях! Или тебя забавляет, что они снова и снова приползают за помощью, а ты в это время нежишься на солнышке и пьёшь вино?!

Его глаза сузились. В них мелькнуло что-то опасное. Он сделал шаг навстречу, и внезапно я почувствовала всю разницу в росте, на которую не обращала раньше внимания. Сейчас она ощущалась особенно остро, ведь мы стояли почти вплотную, и мне приходилось запрокидывать голову, чтобы говорить с ним.

Должна признать. Хорошего наследника себе сосчитала корпорация Нанами. Умеет держаться. Ощущается как монолитная стена, которая переживет все.

— Ты закончила свой спектакль? — его шепот был обманчиво тих. — Ты назвала меня безразличным? Почему вообще ты подумала про меня? А ты, Алиса. — мое имя он сказал холодным голосом, но от него чувствовалась опасность, и я приготовилась к удару. Нет, женщину он физически не ударит. Не то воспитание, но вот словесно… словесно он мне сейчас больно сделает. — Не думала, что, раздавая свое «зелье» направо и налево, ты сама поощряешь безответственность? Что, если бы ты не предоставляла эту «услугу», может, кто-то уже задумался бы о последствиях ДО того, как что-то случится?

Он наклонился чуть ближе. Теперь он почти нависал, давя аурой.

— Ты так гордишься своей ролью спасительницы. Но ты всего лишь… костыль. Удобный костыль. И твой гнев сейчас — это не злость за девушку или меня. Это злость на саму себя. Потому что ты понимаешь, что твоё «лечение» — лишь часть проблемы.

Я онемела. Его слова ударили больнее, чем я предполагала. Злость начала уходить, уступая место холодному, липкому и оттого неприятному осознанию. Возможно, в его ядовитых словах была капля правды.

Но вот только он это зря сделал. Его слова не остудили мой гнев, а подлили раскалённого масла в огонь, пылавший в груди.

— Молчи! — мой крик прозвучал резко и надрывно. Как удар хлыста.

— Нет! — его голос грохнул в ответ, низкий и раскатистый. Он сделал последний маленький шаг вперёд, окончательно сокращая дистанцию, и его лицо исказилось не маской высокомерия, а настоящей, неподдельной яростью. — Ты решила, что ты одна можешь бросаться обвинениями в Стеклянном доме? Ты — эталон добродетели!? А что насчёт твоего вертепа? Ты выдаёшь своё варево, не спрашивая имён, не читая нотаций! Ты — удобное решение, Алиса! И ты и все девушки пользовались этим! Ты думаешь, это делает тебя лучше меня?

— Не смей сравнивать! — я в ярости ткнула его пальцем в грудь, но он даже не пошатнулся. Я права, он правда как монолит. Такой же крепкий и такой же бесчувственный. — Я убираю последствия! А ты — их причина!

— Причина? — он горько усмехнулся, и в его глазах плясали демоны. — А ты уверена? Уверена, что если бы не твоя помощь, она бы подумала дважды? Может, она бы просто пришла не к тебе, а к какому-нибудь мяснику с грязным ножом! У нас же здесь куча добродетелей! Ты лишь даёшь им чувство ложной безопасности! — Он выпрямился и посмотрел на меня с высоты своего роста, — И да, я виноват! Я был глуп и безрассуден! Но ты — часть этой системы, Алиса! Ты — соучастница!

Его слова били по больным местам, которые я сама старалась не трогать. Но сейчас они лишь разжигали ярость.

— Так может, мне перестать? — закричала я, чувствуя, как слёзы злости подступают к глазам, а горло начинает сдавливать невидимый ошейник, не давая сказать все, что хочу, — Может, пусть всё идёт своим чередом, как в старые добрые времена? Ты этого хочешь? Чтобы они гибли в муках при родах или даже не доживали до них, умирая от недоедания и авитаминоза!? Это твой выход?

— Я не ищу выходов! — его дыхание тоже сбилось. — Я пытаюсь сказать, что мир не чёрно-белый! Да, я виноват! Но ты не невинная овечка! Твои руки тоже не чисты!

После последней сказанной им фразы я ощутила этот запах. Тот самый, что меня преследовал и который я не могла стереть с рук, даже если терла их до крови. Это было уже слишком. Он перешел черту.

Гнев вспыхнул с такой силой, что зрение помутнело, а ошейник расплавился, не выдерживая того огня, что бушевал во мне.

— Если еще хоть раз, Arschloch! — я прошипела, и мой шёпот был страшнее крика. Я впилась в него взглядом. – Еще хоть раз, хоть одна девушка из-за тебя переступит этот порог... Клянусь всеми богами, живыми и мертвыми. Я тебя, suka, кастрирую. Сама. Без обезболивающего. На живую. Понял меня?!

Я видела, как его глаза стрельнули на мгновение в сторону стола, где лежали самодельные инструменты первой помощи и не только, и в них мелькнул не животный страх, а холодное осознание реальности угрозы. Но он не отступил. Наследник, чёрт бы его побрал.

— Грозишь? — он выдохнул, сжимая кулаки. — И что это изменит? Решит эту проблему? Отбелит тебя в собственных глазах?!

— Это сделает так, что ты больше никого не обидишь!

— А ты получишь удовольствие? — его голос внезапно сломался, и в нём послышалась усталость, сменившая гнев. — От того, что станешь палачом, наказав виновного? Это твой идеал справедливости?

Его вопрос повис в воздухе. Я видела, как гнев медленно отступает, обнажая то же самое тяжёлое, гнетущее понимание ситуации, что давило и меня. Мы стояли друг напротив друга. Двое злых и уставших человек у края пропасти.

В этой давящей тишине раздался насмешливый, сухой голос Сенку. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с видом учёного, наблюдающего за дракой двух примитивных организмов.

— Если вам для разрешения этого... биологического тупика требуется хирургическое вмешательство, — произнёс он с лёгкой брезгливостью и многообещающей улыбкой, — то я могу предложить ржавую ложку. Стерилизовать, увы, нечем. Будем считать это полевым испытанием на болевой порог. Сбор данных гарантирую.

Нанами неожиданно фыркнул. Звук получился сдавленным и неохотным, но это было уже что-то. Что-то, что не приносило боли, как все сказанное в этой хижине за последние семь минут. Уголки его губ дёрнулись.

— Ложка? — я подняла правую бровь, делая шаг от наследника и разворачиваясь к Ишигами, — И это всё, что может предложить великий ум? Нечем стерилизовать, да? Я думала, у тебя припасен какой-нибудь особо едкий щелочь или ядовитый сплав.

Ишигами язвительно улыбнулся.

— Щёлочь — ценный реагент. На... органы низшего порядка банально жалко. Пусть уж лучше ржавеет. Эффект, уверяю, будет не менее показательным. А для чистоты эксперимента можно даже не давать закусить.

Эта мрачная, даже кровожадная учёная шутка окончательно сломала лёд. Напряжение в воздухе лопнуло. Рюсуй потер переносицу, пытаясь скрыть улыбку, а я почувствовала, как остатки гнева уступают место сильной усталости, что всегда приходит после любой ссоры.

И это окончательно сломало напряжение. Нанами не сник, он просто... выдохнул. Весь холод и настороженность из него ушли. Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было ни ненависти, ни вызова, а лишь усталое понимание.

— Ладно, — тихо, но уже не угрожающе, а устало проговорил он. Его плечи опустились, расслабившись, — Хватит. Мы оба сказали всё, что могли.

Он провёл рукой по лицу, будто окончательно снимая с себя маску.

— Ты права. Я — причина. И я несу за это ответственность. Больше этого не повторится. Мое слово.

Он не просил прощения. Он дал обещание. И в его тихом, уставшем голосе чувствовалась правда. Ему можно было верить.

— Смотри у меня, — тихо сказала я, уже без угрозы, но с непоколебимой серьёзностью.

— И ты... — он сделал шаг, осторожно, не для примирения, а чтобы его лучше было слышно. — Ты не переставай готовить свою настойку. Она... она еще понадобится. Как бы цинично это ни звучало.

Это было неожиданно. Я молча кивнула.

Хрупкое, зыбкое перемирие повисло в воздухе. Сенку, фыркнув с видом человека, слишком умного для этой глупой ситуации, и развернувшись, вышел, оставив нас в тяжёлом, но уже не враждебном молчании.

Мы оба проиграли эту ссору.

Но, возможно, именно это и позволило нам найти шаткий, общий выход.

***

С момента нашего с Нанами разговора прошло пару дней, чувства дискомфорта окончательно рассеялось, и нам снова было комфортно в компании друг друга.

Мы устроились за грубым деревянным столом рядом с моим домом, заваленным кипами исписанных бумаг. Последние лучи солнца золотили стопки пергаментов, превращая бухгалтерский отчёт во что-то почти поэтичное. Почти.

Я провела рукой по лицу, ощущая накатывающую усталость, которая коварно копилась последние пару дней или даже недель из-за постоянного недосыпа и нервов.

— Нам явно нужны помощники, — собственный голос прозвучал глухо, даже как-то обреченно. — Или я свихнусь, и вам придётся искать ещё одного человека с большим багажом знаний и готовому к морю обязанностей в одном флаконе. С бухгалтерией, распределением... и, кажется, я уже даже сны вижу в цифрах.

Летучая мышка, деловито перебегавшая по столу, остановилась как вкопанная и укоризненно посмотрела на меня своими бусинками-глазами, будто говоря: «А кто променял покой ремесленника на это бумажное рабство?»

Из темноты внезапно возник Ген, держа в руках две глиняных кружки с чем-то дымящимся.

— Слышал, тут у нас кризис менеджмента? — он поставил передо мной кружку с терпким травяным чаем, пахнущим мёдом. — Могу предложить радикальное решение. Нанять кого-нибудь из деревни. Или... — его глаза блеснули озорно, — ...начать платить мышам жирными насекомыми. Уверяю, их организаторские способности сильно недооценены.

Рюсуй, молча сидевший поодаль, фыркнул. Но не стал спорить. После нашего разговора он стал куда сдержаннее и в речи, и в действиях, словно вспомнил, что хоть цивилизация и разрушена многие сотни лет, его слова и действия все равно влияют на его окружение. В том числе и из-за природного магнетизма и харизмы, что он хоть и неосознанно, но проявлял, ведь так привык быть как наследник в центре внимания.

— Помощники... — задумчиво протянул Нанами, перебирая документы. — Я слышал, есть парочка смышленых подростков в поселении. Могли бы попробовать пристроить к делу. Да, придется обучить с нуля, но помощь нам действительно нужна.

Я сделала глоток чая, чувствуя, как тёплый напиток немного разгоняет тяжёлые мысли.

— Ладно. Думаю, можно еще рассмотреть и другой вариант, найти подходящих и раскаменить. Деревенских, как ты заметил, придется в начале обучить, на это уйдет несколько месяцев в лучшем случае. А пока... — я с тоской посмотрела на самую высокую стопку бумаг, — ...пока будем разгребать этот результат безответственности сами. Ген, если предложишь в бухгалтеры енота, что повадился воровать у нас мелочевку — чай вылью на твои же штаны.

Он поднял руки в напускном ужасе, но в его глазах читалось понимание. Даже его бесконечное клоунадство отступало перед суровой реальностью учетных “книг”.

Мы снова погрузились в работу. Но теперь уже с тихой надеждой, что завтрашний день принесет если не избавление, то хотя бы пару дней умиротворения, ведь ранее обговорили, что нам нужны выходные от бухгалтерии и распределения, иначе начнем допускать ошибки.

Чуть позже к нам пришел Сенку с Укио, что решили расслабиться и посмотреть, как мы скрипим над нашей работой.

— Мы не помешаем? — Укио поставил кувшин с чем-то вкусно пахнущим и пару стаканов на стол, и лёгкая улыбка тронула его обычно спокойные черты. — Решили проверить, не обратили ли вы себя в каменные изваяния от усердной сидячей работы.

Сенку, не отрываясь от своих вытащенных чертежей, тыкал пальцем в столбец цифр:

— В вашей системе учёта очевидна неэффективность! Здесь необходимо применить логарифмический подход, а не линейный! И, разумеется, автоматизировать...

Он умолк, лишь когда его взгляд упал на гору исписанных бумаг. На его лице появилось редкое выражение — некая смесь уважения и ужаса от количества уже проделанной и еще только предстоящей работы.

— ...Хотя, признаю, масштаб ручного труда впечатляет. Вернее, удручает.

Ген, недолго думая, налил ему в стакан чай — почти до краёв.

— Держи, дружочек Сенку. Лучше промой мозги, а то они у тебя скоро и правда формулами забьются, и мы тебя как обычно потеряем. Верни саркастичного подростка обратно, он нам больше нравится.

Укио тем временем присел на корточки рядом с мышкой, что наблюдала за происходящим с полена. Она деловито подбежала к его коленке и принялась обнюхивать.

— Кажется, у вас и правда не хватает рук, — тихо заметил Укио, глядя на нас. — Даже мышка выглядит озабоченнее иных рабочих.

Я с тоской взглянула на свои записи, потом на Сенку, потом на Укио.

— Если ты предложишь нам в помощники пару каменных истуканов — я не думая соглашусь. Уже готова на всё, лишь бы это закончилось.

Укио улыбнулся чуть шире.

— Нет. Но я видел, как двое подростков из деревни ловко считают улов. Быстрее, чем кто-либо. Может, стоит к ним присмотреться?

Даже Сенку отвлёкся от чая и одобрительно кивнул:

— Арифметические способности в юном возрасте — признак развитого интеллекта! Стоит провести тестирование, и тогда, возможно, у бухгалтеров появятся помощники!

В воздухе повисла короткая, но тёплая пауза. У меня дернулся глаз от беззаботного тона ученого. И впервые за весь вечер груда бумаг на столе показалась не такой уж безнадёжной.

— Проблема с помощниками и правда серьезная. — Я помассировала ноющую переносицу, чувствуя, как усталость наливает свинцом виски. — Но мне кажется, эффективнее было бы кого-то все же раскаменить. Нам всем нужны руки. Желательно — раскаменить ещё доктора и психолога. Ген, ты, конечно, молодец, но тебя на всех не хватает, да и не все тебе как психологу доверяют.

Воздух за столом замер. Даже Сенку оторвался от своих расчётов, а на лице Укио промелькнуло понимание всей серьезности ситуации и согласие. Буквально сегодня во время обеденного перерыва мы с лучником обсуждали, что из-за прошлого Гена (его перебежчества) даже не смотря на то, что мы все на одной стороне и официально заключили мир, к нему далеко не большинство обращаются за помощью, предпочитая терпеть в одиночестве.

Ген, до этого развлекавший мышку какой-то блестящей херней, встрепенулся. Его лисья маска на мгновение спала, открывая неожиданную серьёзность.

— Раскаменить... — он протянул слово, задумчиво покручивая в руках свою колу, при этом взбалтывая ее. — Это риск. Большой риск. Мы не знаем, что за личности скрываются в камне. Может выйти еще один Цукаса. Или того хуже.

— А может — тот самый врач, — парировала я. — Или ученый, способный наладить ирригацию, а не взрывать лаборатории. Мы тонем в рутине, Ген. Мы уже не справляемся. Слишком много обязанностей и ответственности на нас пятерых. Даже с учетом помощи Хрома в качестве помощника Сенку. — говоря это, я покачала отрицательно головой и указала на стол — Ты видишь эти горы документов? Это уже не учёт — это крик о помощи, записанный цифрами, если не азбукой Морзе.

Рюсуй, молча слушавший до этого, мрачно хмыкнул:

— И как ты предлагаешь выбирать, кого оживлять? Тыкать пальцем в небо?

— Нет, — неожиданно для всех вмешался Ишигами. Его глаза горели внезапно вспыхнувшей идеей. — Мы можем проанализировать позу, местоположение статуи. Вероятность определить род занятий до окаменения составляет не менее 62,3%. Это более чем достоверно!

Нанами одобрительно кивнул, держа в руках свою шляпу:

— Как говорится: "Господь направляет руки тех, кто действует с чистыми помыслами. Если мы ищем помощи, а не войны — мы её найдём".

Укио молча указал на дальний склад, где, как я узнала неделю назад, стояло несколько статуй, аккуратно перенесенных с окраин.

— Этих людей нашли недалеко от руин старой клиники.

Воцарилась тишина, в которой было слышно, как трещат угли в дальнем костре и как мышь грызёт пойманное насекомое.

Ген тяжко вздохнул, впервые за вечер выглядя по-настоящему уставшим.

— Ладно. Беру свои слова обратно. Риск — дело благородное. — Он поднял на меня взгляд. — Но выбираем вместе.

— Замечательно, что вы серьёзно восприняли мои слова. Я над этим уже раньше размышляла. — улыбнулась, ведь в памяти всплыли образы двух самых ярких женщин из моего прошлого. — У меня были подруги, тут в Японии, они — Дабуру. Как раз таки одна — потрясающий врач, а другая — замечательный клинический психолог. Они находились в одном помещении со мной, когда произошло окаменение.

Все взоры устремились на меня. Даже Ишигами вскинулся, заинтригованный.

— Соня... Шикарная блондинка с наивным голубым взглядом, которая могла подорожником с активированным углем и парой крепких выражений поставить на ноги кого угодно... Её называли «феей скорой помощи», но только если феи носят голубой кожаный плащ и знают пять способов вправить плечо с помощью стула.

Асагири фыркнул, но в его глазах читалось одобрение.

— А Машка... — я продолжила, и тут голос мой смягчился, — брюнетка с хищными зелеными глазами. Она умела препарировать мозги так, что спор затухал еще в зародыше, а если рвения и желания клиента работать до конца было достаточно, то и с точным рецептом решения всех проблем. Говорила, что все наши травмы — просто плохо зашитые раны. А у неё всегда находилась нужная нитка и иголка.

Я посмотрела на их лица — на Нанами, который с надеждой сжал шляпу, на Сенку, который, я уверена, уже мысленно просчитывал вероятность успеха, на Гена, притихшего с необычной серьезностью, и Укио, что мне нежно улыбнулся, подбадривая этим.

— Они были не просто подругами. Они были сестрами-двойняшками. И если мы их оживим... — я обвела взглядом всех собравшихся, — ...то получим не просто помощников. Мы получим тех, кто сможет исцелять не только тела, но и души. А в этом мире среди живых, поверьте, раненых душ куда больше, чем искалеченных тел.

Воцарилась тишина, но на этот раз она была теплой, наполненной ожиданием чего-то хорошего.

В итоге, идея была принята, осталось этот план позже претворить в жизнь, для начала найдя статуи девчонок и не утонув в море бумаг, пока будем их оживлять.

***

На следующий день погода расшумелась.

Дождь стучал по крыше монотонным, успокаивающим ритмом. Было сыро, серо и на удивление уютно. Я закрылась от всего мира в своём домике и наконец-то добралась до деревянного сундука. Решила перебрать всё, что успела нажить за этот месяц в каменном веке.

Крышка со скрипом откинулась, и на меня пахнуло теплом сушёных трав, древесной смолой и чем-то неуловимо-своим. Вот он, весь мой скарб.

Первыми на глаза попались склянки. Разномастные, подобранные где придётся в мини-лаборатории ученого, но вымытые до блеска. В них тихонько позванивало то, что я называла «спасительным зельем», а Сенку — «плохо сбалансированным химическим коктейлем». Одни пахли горькой полынью, другие — сладкой ягодой. На каждую склянку была привязана бирка с составом и применением содержимого: «от жара», «от тоски», «от дебилов» (последнее, увы, не помогало, но я не отчаивалась и продолжала надеяться, что однажды сработает).

Под ними лежали запасы на зиму. (Да, сейчас только май, но зимой я хочу пить чай, а не теплую воду, поэтому, как говорится, начала готовить лыжи летом.) Мешочек с сушёными ягодами, которые Хром называл «ценным источником витаминов», а я — «единственной радостью в этом чёртовом аду». Корешки, собранные под луной, листья, высушенные особым способом… Всё это было моей маленькой аптекой и моим секретом.

Дальше — перья. Не простые, а те, что дарила мне старшая мышь. Блестящие, с перламутровым отливом, будто подёрнутые утренним инеем. Я берегла их как талисман. Как напоминание, что в этом мире душа есть не только у людей, но и у животных.

На дне, завернутый в мягкую ткань, лежал деревянный мышонок летучей мыши. Неуклюжий, с одним ухом больше другого, вырезанный Тайджу и подаренный мне в день, когда я собрала свою кровать. Он пах лесом и искренностью.

Я перебирала каждую вещь, и каждая была не просто предметом. Каждая была историей. Борьбой. Слезами. Смехом. Улыбками и надеждой. Здесь не было ничего лишнего. Только я. Настоящая и искренняя, не скованная обязанностями “всезнающей взрослой”. Была человеком, у которого есть свои надежды, страхи и мечты, выходящие далеко за пределы маленькой хижины и даже Японии.

Их центром был небольшой город недалеко от Мурманска, где сейчас только-только заканчивал таять снег, а медведи выходить из берлог… Их центром была моя семья, по которой я очень скучала и за сохранность статуй которой я переживала. Каждый раз, натыкаясь на обломки каменных людей, непроизвольно вздрагиваю и думаю о своих… Очень хочется надеяться, что суровый климат и замедленная активность флоры и фауны позволили сохраниться статуям лучше, чем тут на юге…

За окном ветер заунывнее выл, но в моем жилище было тихо, спокойно и сухо. Я прижала к груди деревянного мышонка и улыбнулась. В такие дни особенно ясно понимаешь — дом это не стены. Это то, что ты сумел собрать внутри себя и своего сундука сокровищ.

Спустя несколько часов дождь стих. Сквозь разорванные тучи прорвались лучи закатного солнца, золотя мокрые крыши и омытую зелень. В воздухе висел чистый, свежий запах влажной земли и трав — самый честный запах на свете.

Я отворила дверь и вышла наружу. Воздух был прохладным и щипал кожу, но от костра, разведенного на общем пятачке, уже тянуло тихими голосами и дымком. Силуэты моих неожиданных в этом времени спутников рисовались на фоне пламени — вот тянется к огню худой Сенку, вот Рюсуй подкладывает хворост, а вот Ген что-то оживленно рассказывает, активно жестикулируя.

Я подошла ближе, привлекая внимание. Никаких вопросов или дополнительной работы — только кивок Укио, короткая улыбка Гена и сухое место на бревне рядом с Нанами.

Тепло костра грело кожу, прогоняя остатки дневной сырости. Я протянула ладони к огню, слушая, как трещат поленья, и наблюдая, как искры взвиваются в проясняющееся небо, чтобы погаснуть где-то высоко, рядом с первыми звездами.

И всё возвращалось на свои места. Дождь прошёл. Костер горел. Комфортные мне люди были здесь. Все было спокойно, и этого было достаточно.

Тихий вечерний воздух постепенно наполнялся голосами и смехом. К костру потихоньку стекались люди. Стайка весёлых девиц, словно пёстрые птицы, рассаживалась на бревнах, предварительно накрыв их шкурами, перешептываясь и переглядываясь.

Со стороны домов показалась добрая душа Юдзуриха, несущая большую плетеную корзину, доверху наполненную ещё сырыми дарами природы и нехитрой снедью — наш скромный ужин. Рядом, напрягая мускулы, Тайджу тащил тяжёлый металлический казан с уже налитой в него водой, его доброе лицо было серьезно и сосредоточено.

Позади них, чуть поодаль, шла Минами. Рядом с ней, широко улыбаясь и громко что-то рассказывая, шагала крупная девица по имени Ханада Никки. Та самая блондинка с зелёными, чуть раскосыми глазами, что поначалу внушала еще не ужас, но легкую опаску. Её прямолинейность могла ранить, а громкий смех — оглушать. Но стоило с ней пообщаться поближе, как открывались её по-настоящему ценные стороны: искренняя открытость, глубокая чувственность и удивительно нежное, ранимое сердце, которое она тщательно прятала за напускной бравадой.

Напротив меня, устроившись на пне, уселись Хром и, к моему удивлению, Кохаку. Когда к нам успела подойти блондиночка — хороший вопрос. Казалось, она возникала из ниоткуда, точно мираж. Мне было всё равно.

Несмотря на то что она стала проявлять куда больше дружелюбия, внутри меня по-прежнему ёкало что-то тревожное и настороженное при виде нее. От неё всё ещё веяло чем-то чужим для меня, не до конца понятным, и от этого было как-то не по себе.

Я потеребила веточку в руках, стараясь не смотреть в её сторону, и рассматривая пламя костра, надеясь, что его тепло развеет мою необъяснимую тревогу. Мимо прошли мои подаваны, что теперь меня преследуют после эпической драки, поздоровались и уселись неподалеку.

Тёплый воздух наполнялся запахом дымка и готовящейся похлебки. Огонь потрескивал, отбрасывая танцующие тени на лица собравшихся. В кругу царила уютная, расслабленная атмосфера. Я сделала глубокий вдох, собравшись с мыслями.

— Эй, народ! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала — Пока ужин греется, давайте поговорим о кое-чем важном. О том, откуда берутся дети. Нет, не про аистов, — я поспешно добавила, заметив, как Ген уже открыл рот, чтобы подколоть. — А про то, что происходит между мужчиной и женщиной. И к чему это может привести.

Наступила неловкая, смущенная пауза, когда кто-то начал прятать глаза, а кто-то наоборот посмотрел с вызовом. Тайджу откашлялся, покраснев. Юдзуриха одобрительно кивнула, ее не по годам мудрый взгляд говорил, что она явно ждала этого разговора.

— Мы живём в новом мире, — я продолжала, обводя взглядом круг. — Здесь нет больниц на каждом углу, нет аптек с противозачаточными таблетками. Каждая нежеланная беременность — это риск. Риск для жизни женщины. Риск для ребенка, который может прийти в этот, еще каменный мир, что не готов принимать новых жителей. — Я посмотрела на девушек, на их ставшими внезапно серьёзные лица.

— Секс — это не стыдно. Это естественно. Но он должен быть осознанным. Вы должны понимать, что происходит с вашими телами. Знать, как предохраняться подручными средствами. И главное — иметь право говорить «нет», если вы не готовы.

Сенку, до этого молча наблюдавший, вдруг оживился.

— С научной точки зрения, существует несколько методов контрацепции, которые мы могли бы воспроизвести с имеющимися ресурсами! Например...

— Сенку, давай попозже, — мягко остановила я его, видя, как глаза некоторых девушек начинают стекленеть от научных терминов. — Сначала — просто и доступно объясню я, если у кого появятся вопросы, то на них уже ответишь ты.

И я начала рассказывать. О циклах, о безопасных днях (насколько это вообще возможно), о простейших барьерных методах, которые можно создать из подручных материалов. Говорила без укора, без намёков на прошлые инциденты, просто как старшая подруга, которая беспокоится.

Кохаку слушала, нахмурившись, но кивала — воительница в ней признавала важность подготовки к любой опасности. Хром заинтересованно записывал что-то на лист — вероятно, для будущих лекций. Даже Никки, та самая блондинка-силачка, слушала, отложив своё обычное озорное бахвальство, её зелёные глаза были серьезны.

Когда я закончила, повисло задумчивое молчание, нарушаемое лишь треском огня.

— Спасибо, что сказала, — тихо произнесла одна из девушек, которую я часто в последнее время видела с Рюсуем. — Нам... правда нужно это знать.

Я кивнула, и в груди потеплело. Это был не самый лёгкий монолог, но очень необходимый. Не для осуждения, а для защиты. Чтобы больше ни одна девушка не шла к моей хижине с пустой склянкой и страхом в глазах.

Но меня по итогу выдернула из размышлений девица с темной шевелюрой, что ни раньше ко мне не приходила и обходила по дуге, шепчась за спиной с другими девушками про “Гайдзин”, кажется, ее звали Рика.

— Вообще-то в Японии разрешено заниматься сексом с тринадцати лет с согласия с обеих сторон. — она дерзко улыбнулась, не впечатленная моими словами. — А мы как раз те самые японцы.

— Возраст согласия — не повод для безрассудства, — парировала я, и мой голос прозвучал резко, как тяжелый удар молотком о метал. — Особенно когда на кону — жизнь.

Я посмотрела прямо на неё, и мои глаза, наверное, вспыхнули тем самым холодным сибирским огнём, что заставлял отступать даже грабителей в подворотнях.

— Ты права. Вы — японцы, а я — русская. И там, где я выросла, девочки в тринадцать лет еще в куклы играли. Они не задумывались о том, как бы не умереть от кровотечения после родов в пещере. — я встала и сделала несколько шагов вперед, и моя тень накрыла её. — Здесь нет больниц. Нет скорой помощи. Нет антибиотиков и квалифицированных врачей. Один сепсис — и твои «законные тринадцать» превратятся в билет на тот свет.

Я обвела взглядом всех собравшихся, и мои слова повисли в воздухе, тяжелые и ясные:

— Ваше тело — ваше право. Но не забывайте, что ваша жизнь это ваша ответственность. И если вы думаете, что какой-то закон, написанный в другом, старом, потерянном навсегда для нас мире, защитит вас здесь от перитонита, послеродовой горячки или, не дай бог, послеродовой депрессии, вызванной отсутствием витаминов и объемом работы, необходимым для выживания — вы жестоко ошибаетесь.

Я повернулась к Ишигами:

— Сенку! Подтверди мои слова. Какова вероятность смертельного исхода при родах в антисанитарных условиях без медицинской помощи в современных реалиях?

Он вздрогнул, поправил волосы, иронично усмехнулся и заговорил с механической точностью:

— Вероятность оценивается в 35-40% для роженицы и до 60% для новорождённого при отсутствии базовой асептики и квалифицированного родовспоможения. Кроме того...

— Достаточно, — мягко остановила я его, чувствуя, вечное мое перебивание пацана мне аукнется когда-нибудь. — Слышите? Это не мораль, это простая статистика.

Я снова посмотрела на дерзкую девушку, но уже без гнева, а с усталой печалью.

— Законы Японии не остановят кровотечение. А твоя смелая улыбка не проспиртует щипцы. Хочешь играть во взрослые игры — будь добра вести себя как взрослая и критично оценивать риски, иметь план и быть готовой принять ответственность. Иначе твоя «победа» может оказаться последней, причем не только для тебя, но и для твоего еще даже не рожденного ребенка.

Воцарилась тишина, в которой было слышно, как трещат угли. Дерзкая улыбка с лица девушки наконец сошла.

— И вообще, народ, давайте думать головой. С восемнадцати — делайте что хотите, это уже не моя головная боль, — я тяжело вздохнула и опустилась на бревно рядом с Минами, чувствуя, как усталость накатывает волной.

— Но, Алиса, у нас совершеннолетие с двадцати одного года, — тихо, с легким румянцем на щеках, поправила меня Юдзуриха, опуская взгляд в свои скрещенные ладони.

— А у нас в деревне с шестнадцати! Уже брачный возраст, можем даже жениться! — Хром гордо вскинул подбородок, но тут же поник, будто споткнувшись о собственные воспоминания. — Вон, Сенку, например, был женат на Рури...

Я поперхнулась чаем, который десятью секундами ранее приняла от журналистки. Жидкость обожгла горло, вынудив меня сглотнуть и судорожно откашляться. Воздух вокруг костра сгустился, став тяжелым и неловким.

— Что?! — прошептала я, вытирая подбородок. — Ладно. Забудьте. Законы старого мира остались там же, где и асфальт под ногами и стеклянные высотки над головой, здесь мы пишем правила заново. И первое правило — не умирать глупо. Второе — не калечить жизни и психику других. Всё остальное — ваше личное дело.

Я отставила кружку и посмотрела на каждого из них по очереди, давая словам улечься.

— А теперь давайте есть, пока эта философско-медицинская дискуссия не заставила меня выпить чего-нибудь покрепче.

Правда, задумчиво поправив волосы, решила, что лучше поднять еще одну тяжелую тему сейчас, чтобы потом об этом не думать.

— И всё же, — я подняла голос, перекрывая начавшийся было ропот, — раз уж мы строим здесь новый мир, давайте установим единый для всех возраст совершеннолетия и согласия — восемнадцать лет.

Я обвела взглядом круг, ловя на себе удивлённые, задумчивые, а где-то и недовольные взгляды.

— Не ради запретов, не для ограничений, а для безопасности и справедливости. Чтобы у каждого было время вырасти. Научиться не только делать детей, но и заботиться о них, чтобы ни у кого не было искушения смотреть на тринадцатилетнюю девочку как на женщину и наоборот. — Мой взгляд на секунду задержался на той самой дерзкой девушке, но теперь уже без гнева, а с надеждой. — И чтобы шестнадцатилетние парни, такие как Хром, сначала научились быть мужьями ментально, а не только по паспорту старого мира, который уже давно разрушился. И также желательно не принимать алкоголь. Алкогольную зависимость будет очень тяжело лечить, а учитывая генетическую предрасположенность азиатов и в том числе японцев к алкоголизму, это не угроза, а вполне реальный факт.

Я сделала паузу, давая словам улечься.

— Если вам уже есть восемнадцать, то прошу подождать еще два-три года. К этому времени мы постараемся восстановить медицину. Научим всех, как предохраняться. И тогда — да. Делайте что хотите. С умом и ответственностью. Это и будет настоящая свобода, а не право на самоуничтожение.

Я посмотрела на Юдзуриху, на Хрома, на Сенку.

— Я не отменяю традиции вашей страны и деревни. Мы даем себе время создать условия, где эти традиции не будут вести к могилам. Все согласны?

Тишина у костра стала вдумчивой. И первый кивок от Юдзурихи, а потом — от Хрома, пусть и нерешительный, значил куда больше, чем любые слова.

***

В середине нашего ужина притопали музыканты с инструментами. У кого-то была гитара, корпус которой был сделан из дерева, а струны из кишок животных, кто-то притащил барабан, а кто-то уже насвистывал дудочкой из тростника.

Пока они рассаживались, ко мне обратилась молчавшая до этого Минами.

— А ты знаешь, что у Цукасы был гарем? — тихий голос девушки прозвучал прямо у моего уха, пока музыканты возились с инструментами.

Я чуть не поперхнулась кусочком помидора. Гарем? У того самого Цукасы, чье имя все здесь произносили либо с придыханием, либо со страхом?

— Что, прости? — выдохнула я, отодвигаясь, чтобы лучше видеть её лицо. Оно было серьёзным, без тени шутки. — Какой ещё гарем? Он что, собирал девушек, как Сенку — образцы?

Минами отрицательно качнула головой, её темно-вишневые глаза были полны неловкости.

— Нет. Всё было... иначе. Он не силой забирал. Они сами шли. Многие. — Она кивнула в сторону нескольких девушек, которые сейчас весело перешептывались с музыкантами, среди них Рика. — Они видели в нём силу, Лидера, защиту в этом хаосе. А он... он давал им убежище и кров с едой. Взамен он требовал... верности. Абсолютной верности.

Я молча переваривала эту информацию, глядя на огонь. Картина складывалась странная и неприятная.

— И что... они все были... с ним? — я с трудом подбирала слова. Школьник-извращенец, этого мне еще не хватало, заебись. А Мирай? Надеюсь, ей не рассказывали про ТАКУЮ сторону старшего брата.

— Не все, — Минами покачала головой. — Но многие. Он создал свою иерархию, свои правила. Для них он был... всем. — Она замолчала, и в её голосе послышалась искренняя боль. — А те, кто был не с ним... они его боялись. Или ненавидели.

В это время музыканты настраивали свои инструменты. Первые аккорды гитары, грубые, но живые, разлились по воздуху. Звук был горьким и сладким одновременно, как дым костра или жженая карамель.

Я смотрела на смеющиеся лица девушек, на их беззаботные улыбки, и теперь видела за ними что-то ещё. Тень большого, холодного замка, который рухнул, но призраки которого всё ещё бродили среди нас и прятались в тенях.

— И что теперь? — тихо спросила я. — Они всё еще тоскуют по своему повелителю?

Журналистка печально улыбнулась.

— Одни — да, другие — рады, что свободны. Но это... часть той истории. Как и мы все.

Музыка зазвучала сильнее, заглушая наш разговор, но тишина внутри меня была громче. Этот новый мир был сложнее, чем я думала, и прошлое в нём было живым, как шрамы на коже.

Тяжёлый вздох сорвался с губ, и я на несколько секунд зажмурилась, отсекая навалившиеся образы прошлого — призраки несчастных душ, несбывшиеся жизни, тени прежнего мира. Всё это гудело в висках назойливым шумом.

Мне нужно расслабиться. Мне нужно отвлечься. Мне нужна гитара.

Я открыла глаза и, встав, подошла к музыкантам и протянула руку к самодельному инструменту, что держал светловолосый парень. Той, поймав мой взгляд, с лёгкой ухмылкой протянул её мне и медиатор.

— На, девушка с огнём в глазах. Сыграй нам что-нибудь интересное.

Дерево гитары было шершавым на ощупь, струны — жёсткими, отдававшими в подушечки пальцев тугим сопротивлением. Я провела медиатором (обычный отполированный камушек) по струнам. Звук вышел грубоватым, немного диким, но живым. Таким же живым, как и всё вокруг.

Не стала петь о любви или о войне. Я закрыла глаза и отпустила пальцы. Они сами пошли по струнам, вытягивая из них простую, повторяющуюся мелодию — как ветер в скалах, как шум прибоя, как тиканье самых больших часов в мире — тех, что отсчитывали время до нашего возрождения и не давали мне спать по ночам.

Это был не танец, не песня. Это был гудение. Гудение самой земли, той, что была до нас и той, что останется после.

Это был Гимн жизни и про жизнь, о том, как мы рождаемся и умираем, о том, как природа просыпается весной и замирает осенью. Это было то, что я сейчас чувствовала и что я не могла обернуть в слова, поэтому рассказывала все, что у меня было на душе, этими нотами… Такими живыми и такими незнакомыми, почти дикими…

Когда последняя нота затихла, замер и мир вокруг костра. Все просто сидели и смотрели на огонь, каждый со своими мыслями.

— Громко, — буркнул Рюсуй, но в его голосе не было насмешки. Было что-то вроде уважения. — Но я требую на бис что-нибудь веселенькое.

Я прижала гитару и чуть откинула волосы назад, что лезли мне в лицо. На душе было пусто, светло и тихо. Призраки отступили, остались только люди у костра.

— На бис, говоришь? — я лениво провела медиатором по струнам, вызвав насмешливый звон. — Ладно. Только не плачьте потом от красоты.

Пальцы сами нашли нужные лады, и по кругу поползла весёлая, хулиганская мелодия. Пора себя привести в порядок, хватит вспоминать прошлое и скрытые там страхи, я тряхнула головой и завела простую, но цепляющую песню, под которую так и просилось притопывать ногами:

Спор о том, что будет с нами через

Очередной год прошёл. Чего достиг? К чему пришёл?

Я пела на русском и видела, как лица вокруг меняются. Люди отрывались от своих дел, заинтересованные необычным звучанием.

Хоть я иногда могла использовать в диалоге какие-то русские слова или даже, забываясь, говорить на других языках, все равно из уважения к японской культуре старалась говорить на понятном им языке. Справедливости ради, некоторые интереса ради просили их научить парочке русских слов или объяснить, что я только что сказала, и потом пытались повторить.

И как бы молоды мы не были, мы думаем о том

О том, чего ещё не сделали, но сделаем потом

Больше дела, меньше слов, больше песен про любовь

Это время молодых, а ты уверен, что готов?

Это время молодых, а ты уверен, что готов?

Рюсуй начал невольно покачивать головой в такт, Тайджу притоптывал своими огромными ногами.

В голове бардак, и на столе бардак

Не пойму, я не пойму, ну что я делаю не так?

Больше дела, меньше слов, больше песен про любовь

Это время молодых, а ты уверен, что готов?

Это время молодых, а ты уверен, что готов?

Хром с восторгом смотрел на гитару, будто разгадывая её секреты и гадая, что еще за звуки она в себе скрывает.

Больше дела, меньше слов, больше песен про любовь

Ты не уверен, зато я уверена, что ты готов!

Не уверен, зато мы уверены, что ты готов!

Минами рядом начала хлопать в такт, а кто-то даже начал пританцовывать на месте. Ген уже подпевал на выдуманном языке, громко и весело, стараясь повторять уже запомнившиеся слова.

И как бы молоды мы не были, мы думаем о том

О том, чего ещё не сделали, но сделаем потом

Больше дела, меньше слов, больше песен про любовь

Это время молодых, а ты уверен, что готов?

Сама не заметив, начала притопывать и петь все громче и громче, вкладывая в слова и струны все больше эмоций, что было так сложно передать словами.

Это время молодых, это время молодых, это время молодых, а ты уверен, что готов?

Это время молодых, это время молодых, ты не уверен, зато мы уверены, что ты готов!

Я закончила с резким, оглушительным аккордом, от которого вздрогнули даже угли в костре. На секунду воцарилась тишина, а потом взорвалась такими аплодисментами, что, казалось, с окрестных деревьев посыпалась листва.

— Ещё! — хором кричали мне. — Ещё!

Но я только отставила гитару, возвращая ее хозяину. Размяла затекшие с непривычки плечи и с наслаждением отпила то, что мне предложил Нанами, задорно ухмыляясь.

Я поморщилась, разумеется, у него в кружке было вино, а не чай. Горло и язык горели, а на душе было светло и пусто.

Но моя неугомонная натура и исследовательский интерес не давали мне покоя. Я покосилась на соседку, она весело смеялась и чирикала о чем-то с менталистом.

— Минами, такой деликатный вопрос... — я наклонилась к ней так близко, что наши волосы почти соприкоснулись, и понизила голос до едва слышного шепота. — Ты девственница?

Она поперхнулась — не едой, а просто воздухом, — и обернулась ко мне с таким округлившимся от шока взглядом, будто я спросила, не инопланетянка ли она.

— Нет, — выдохнула она наконец, и её щёки залил густой румянец. Она отчаянно избегала моего взгляда, уставившись куда-то в область моего плеча. — Но вот когда раскаменили... я оказалась снова девственницей.

Девушка замолчала, сжав пальцы в кулаки на коленях, и продолжила ещё тише, так что я едва разобрала слова:

— Было так же больно, как и в первый раз. Тело... всё забыло, стало как новое. Я даже растерялась тогда... Никто не предупреждал, что есть такая побочка от воскрешения.

Я откинулась назад, переваривая услышанное. Где-то пели и смеялись, трещали ветки в костре, а у нас с ней повисла своя маленькая, очень интимная тишина. В голове пронеслись обрывки мыслей о том, как странно устроена эта материя, что нас покрывала при окаменении...

— Чёрт, — тихо выругалась я, глядя на её смущённо склоненную голову. — Прости, что спросила так прямо. Просто... исследовательский интерес. Не могу обещать, что не будет больше смущающих или неожиданных вопросов, но постараюсь их задавать более плавно, как принято у вас в культуре.

Она лишь молча кивнула, всё ещё не решаясь поднять на меня глаза.

Мои мысли крутились вокруг камня и странной логики его воздействия. Не понимая, что меня в этой теме зацепило, я, поблагодарив Минами, поднялась и направилась к Сенку. Нужно обсудить тему камня с ученым с точки зрения науки, пока не потеряла мысль. Пускай тема и смущала донельзя, но если кто и сможет докопаться до сути, так это он.

— Сенку, — я присела рядом на корточки. Он поднял на меня удивлённый алый взгляд, в котором плясали отражения костра. — Вопрос. Гипотетический.

Учёный тут же насторожился, почуяв новую загадку. Его пальцы инстинктивно потянулись к листам.

— Если процесс окаменения и последующего восстановления полностью воссоздаёт тело в его... ээ... первозданном виде, — я тщательно подбирала слова, старательно игнорируя начавшее подкрадываться чувство неловкости, — то насколько глубокий откат состояния мы наблюдаем? Только ли эпителий и мышечные ткани? Или... всё, что глубже? Вплоть до... внутренних рубцовых изменений?

Блондин замер. Его глаза расширились. Он на секунду выглядел совершенно ошарашенным, но затем его взгляд стал острым, аналитическим. Он уже не видел во мне смущённую девушку — он видел Источник Данных.

— Ты предполагаешь, что процесс подразумевает полный регресс до базового биологического шаблона? — он аж подпрыгнул на месте, забыв про чашку с чаем. — Но это же... Это грандиозно! Это означает, что окаменение — не просто консервация, а полный молекулярный разбор и последующая сборка! Стирание всех приобретённых изменений! Травм, шрамов, генетических болезней!

Он запнулся, наконец осознав всю деликатность темы, и покраснел почти так же, как до этого Минами.

— ...Да, — выдавил он и отвел взгляд. — Гипотетически, это возможно. Мы поэтому и заморозили Цукасу. Если механизм действительно восстанавливает тело по некоему «идеальному» образцу, хранящемуся в ДНК... то да, все... приобретённые модификации могли быть утрачены.

Он сглотнул и потянулся за листами, уже полностью уйдя в проблему.

— Мне потребуется провести детальный опрос... э-э... переживших опыт! Составить таблицу! Сравнить анамнез до и после!

— Только, ради всего святого, — я испуганно схватила его за запястье, — анонимно. И без лишних подробностей в общий отчет. А вообще давай просто про болячки хронические и, к примеру, шрамы, и главное не сейчас, когда все расслаблены и отдыхают. Понял?

Он кивнул с таким видом, будто я только что открыла ему дверь в новую вселенную. Которая, конечно же, требовала немедленного изучения, систематизации и графиков.

Я уже хотела уйти, но тут меня осенило. — Кстати, о травмах и “спящей красавицы”. Я слышала, тебе Цукаса шею сломал, но тебя спас осколок камня? Он же не просто вылечил тебя, а... восстановил…? Полностью? Без последствий?

Сенку дотронулся до своей шеи, как будто проверяя её целостность.

— Совершенно верно. Костная ткань срослась безупречно, нервные окончания не повреждены. Это подтверждает мою теорию. Камень не лечит — он восстанавливает!

Его глаза горели.

— Это не медицина! Это — репликация!

Был пацан и нет пацана. Что-то он начинает меня пугать своим поведением. Я отступила, оставив его в состоянии научного экстаза. Пугающего своей абсолютной, безразличной ко всему человеческому, точностью. Этот камень был величайшим даром и самым страшным кошмаром одновременно. Он даровал вторую жизнь, но отнимал всё, что делало тебя... тобой. Все шрамы, все следы прожитой жизни.

Вернувшись на свое место, я пыталась втянуться в диалог Минами и Рюсуя, отвлечься и посмеяться над шутками Гена, но не получалось. Внутри всё холодело от осознания.

Мы были не просто воскрешенными.

Мы были перезаписанными.

И что именно было стерто в каждом из нас — мы могли только гадать, пока не наткнемся на отсутствующие пазлы...

***

На следующий день я решила смотаться на поле и проведать мышек. Но меня ждала грустная картина.

Воздух был свежим и прохладным после вчерашнего дождя, солнце только поднималось над деревьями, окрашивая поле в золотистые тона. Но уютный уголок с мышиным домиком встретил меня неестественной тишиной.

Знакомая мышь сидела на краю гнезда, неподвижная, словно вырезанная из камня. Её обычно блестящие крылья были бессильно опущены. А в самом гнезде, на мягкой подстилке из мха и шерсти, лежал маленький комочек... Тот самый малыш, которого мы выхаживали всем полем.

Он не двигался.

Я замерла на пороге, сердце сжалось в комок. Мы так боролись за него... Капали настои, согревали, по каплям вливали растолченных насекомых. Казалось, он пошёл на поправку — начал сильнее пищать и даже пытался расправлять свои маленькие крылышки. Мы даже перенесли его в домик к мышкам.

Я медленно опустилась на колени под гнездом, не в силах отвести взгляд. Старшая мышь подняла на меня взгляд — в её чёрных глазах-бусинках стояла такая человеческая, такая бездонная печаль, что у меня перехватило дыхание.

— Прости... — прошептала я, протянув руку, но не решаясь прикоснуться. — Мы так старались...

Она не отпрянула, просто тихо ткнулась носом в мою ладонь — холодный, крошечный нос. И тогда по моей щеке скатилась предательская слеза, упав на сухую траву.

Я оставалась с ними еще долго, пока солнце не поднялось выше.

Похоронила его там же, на краю поля, под одиноким молодым дубом. Положила рядом несколько ягод и камешек — гладкий и прохладный, как он сам.

Старшая мышь осталась в домике с потухшим взглядом. А я обещала себе, что никогда не привыкну к этому.

Даже в этом суровом новом мире смерть маленького, хрупкого существа должна оставаться трагедией.

Не статистикой. Не неизбежностью. А болью. Потому что если мы перестанем чувствовать эту боль — мы перестанем быть людьми.

Я ушла с поля, оставив летучую мышку одну оплакивать малыша.

И тишина внутри меня в тот день была громче любого крика.