Часть 18. Лена

В животе подкатывала знакомая тошнота — третье утро подряд. Я сжала веки, вдыхая запах старой бумаги и чёрного кофе, стараясь заглушить тревогу, что пульсировала в висках. Семнадцатый день. Цифры на экране телефона казались кричащими, обвиняющими.

Рука сама потянулась к нижнему ящику стола, где лежала коробочка, купленная по дороге в школу. Пластиковая упаковка хрустела слишком громко, будто кричала на весь кабинет: «Смотрите! У Лены задержка!»

Тест скользнул в карман, но тяжесть в груди осталась — не просто тревога, а что-то большее, что-то... живое.

Ваня стоял у окна, солнечный свет окутывал его, играя на скулах, в глазах, в улыбке, которую он дарил Маргарите Петровне. И вдруг...

Я представила.

Маленькие ручки, цепляющиеся за его палец. Смех, звучащий как колокольчик. Слово «папа», произнесённое впервые.

Сердце ёкнуло.

Туалетная кабинка встретила меня ледяным холодом. Я сидела, сжимая тест в дрожащих пальцах, слушая, как за стеной смеются девочки из девятого «Б», как звенит звонок, как бьётся моё сердце — громко, слишком громко.

— Одна полоска, — шептала я, умоляя, молясь, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли круги. — Пожалуйста...

Но судьба, как всегда, оказалась глуха к моим мольбам.

Две полоски. Яркие, чёткие, не оставляющие места для сомнений.

Я опустилась на крышку унитаза, ощущая, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до этого маленького кусочка пластика, который только что перевернул всё.

Вдруг ошибка? Вдруг брак? Но там черным по белому: «Две линии — беременность».

В ушах загудело, словно в них ворвался океан, шумный, неумолимый, смывающий все мои планы.

Я подняла дрожащую руку к животу — плоскому пока, ничем не примечательному.

Мама.

Губы сами сложились в это слово без звука. Оно обожгло, как глоток слишком горячего чая.

Я спрятала тест на дно корзины для мусора, прикрыв его смятыми салфетками, и вышла из кабинки.

Зеркало напротив отражало моё бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Я выглядела так, будто увидела призрак. В каком-то смысле так оно и было — призрак будущего, которое вдруг стало осязаемым.

— Ты взрослая женщина, — строго сказала я своему отражению, — у тебя стабильная работа, любящий мужчина. Всё в порядке.

Но от этих слов не стало легче. Потому что где-то глубоко внутри сидел тот самый страх — страх не справиться, страх повторить ошибки матери, страх, что Ваня... Что Ваня что? Не захочет? Или наоборот — обрадуется слишком сильно?

Мысли путались, как нитки в руках неумелой швеи. Его реакция, школа, отец, та самая ночь три недели назад, когда мы забыли о предосторожности.

И вдруг вспомнила, как в университете подруга говорила, что у учительниц английского три пути: либо сойти с ума от проверки тетрадей, либо выйти замуж за коллегу, либо уйти в декрет после первого же года работы.

«Проклятие учительниц английского», — назвала та это.

Я фыркнула — резко, неожиданно, — и тут же прикрыла рот ладонью. Смех превратился в комок в горле, горячий и колючий. Потому что ирония ситуации была слишком очевидной — учительница, беременная от бывшего ученика.

Я положила руку на живот, глаза закрылись, и в темноте за веками я увидела его — маленького, нашего, того, кто уже изменил всё, даже не родившись.

— Что же теперь?..

На перемене Ваня поймал меня в коридоре. Его пальцы, только что перебирающие стопку анкет, коснулись моего локтя.

— Ты бледная, — он нахмурился, его брови сошлись в резкой складке, глаза стали темнее, глубже, будто в них поселилась тревога. — Опять не спала?

Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле, и вместо них вырвалось только:

— Мне, наверное, придется перейти на дистанционку. Взять отпуск.

Его глаза расширились, зрачки стали огромными, тёмными, как ночь перед грозой. Рука на моём локте сжалась, пальцы впились в кожу, но не больно — скорее, как якорь, который не даёт унесёт течению.

— Что случилось? Ты заболела? — его голос дрогнул, а пальцы уже тянулись ко лбу, чтобы проверить температуру, но я уклонилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки, холодные, колючие.

Я покачала головой, волосы упали на лицо, скрывая дрожь губ.

— Нет, просто... обстоятельства.

Он замер, и в его глазах вспыхнула та же паника, что была пять лет назад, когда он бросился заслонить меня от Рауля. Те же морщинки у глаз, тот же напряжённый изгиб рта.

— Лена, ради бога, скажи прямо...

Я сжала зубы. Скажи. Просто скажи. Но язык будто онемел, а в груди клубилось что-то тяжёлое, горячее, не дающее выговорить правду.

— Потом. Не здесь.

Коридор гудел вокруг нас — смех, топот, звонки, но всё это казалось далёким, как будто нас отделяла невидимая стена. Тишина между нами была плотной, напряжённой, как перед грозой.

Ваня не отпускал мой локоть. Его пальцы слегка дрожали, будто он боялся, что если разожмёт руку — я рассыплюсь, исчезну, как дым.

— Лена, — он произнёс моё имя так, словно оно обжигало ему губы. — Ты пугаешь меня.

Я провела языком по пересохшим губам. В горле стоял ком, но я заставила себя говорить:

— Всё в порядке. Просто... мне нужно время.

Его глаза сузились. Он знал меня слишком хорошо — видел, как я прячу дрожь в пальцах, как слишком часто моргаю, чтобы сдержать предательскую влагу в глазах. Он читал меня, как раскрытую книгу, и сейчас страницы были исписаны тревогой.

— Это не «всё в порядке», — прошептал он, и его голос звучал хрипло, как будто он сам боялся услышать ответ. — Ты не смотришь на меня.

Я закусила губу.

— Потому что если посмотрю — ты всё поймёшь.

Его дыхание участилось, грудь вздымалась резко, как будто он бежал. Он наклонился ближе, и в этот момент за спиной раздался визгливый смех — группа старшеклассников пронеслась мимо, толкаясь и крича, разрывая наш хрупкий миг.

Ваня резко выпрямился, но не отпустил меня. Его пальцы сжались сильнее, будто он хотел запечатлеть этот момент, запомнить, что я здесь, что я реальна.

— После уроков, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось у меня в груди, как клеймо. — Мы поговорим.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он отпустил мою руку, но его взгляд держал меня крепче любых пальцев. Тёмный, глубокий, полный вопросов, на которые я боялась ответить.

Дверь кабинета приоткрылась с тихим скрипом, будто сама боялась нарушить тишину. Я вздрогнула, непроизвольно сжав плечи, как ребёнок, пойманный с рукой в банке с печеньем.

Ваня вошёл, осторожно придерживая дверь локтем, его фигура заполнила собой всё пространство, но не давила — скорее обволакивала, как тёплое одеяло. В руках он держал два стакана с чаем, пар поднимался тонкими струйками, рисуя в воздухе призрачные узоры. Терпкий аромат мяты сразу заполнил комнату, смешавшись с привычными запахами мела и бумаги.

Он часто приносил мне мятный — знал, что я люблю, как он бодрит, как помогает собраться с мыслями.

Сегодня он был нужен как никогда.

— Ты всё ещё бледная, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько тревоги, что мне захотелось сжаться. Его пальцы ненадолго задержались на моих, проверяя температуру. — Лена, что происходит?

Я обхватила стакан ладонями, чувствуя, как тепло проникает в кожу, но внутри оставалась холодная, дрожащая пустота. Чай пах так сильно, что щекотало в носу, слезились глаза, но даже этот резкий, бодрящий аромат не мог перебить навязчивую мысль, которая крутилась в голове, как заезженная пластинка:

Я беременна.

Я беременна от него.

И я не знаю, как ему это сказать.

— Просто... неважно себя чувствую, — пробормотала я, опуская глаза, чтобы не видеть, как его взгляд прожигает мне душу.

Ваня сел напротив, его колени почти касались моих, тёплые, живые, напоминающие о той близости, которая и привела нас к этому моменту. Он не отводил взгляда, и я знала — этот человек читает меня, как раскрытую книгу, и наскоро слепленные отговорки не сработают.

— Ты избегаешь меня весь день. Ты дрожишь. — он наклонился ближе, и в его голосе появилась та самая твёрдость, которая всегда заставляла меня говорить правду, даже когда я не хотела. — И ты не смотришь мне в глаза.

Я сглотнула, ощущая, как ком в горле становится всё больше, как ладони холодеют, несмотря на тепло чая.

— Я... не знаю, как это сказать.

— Это из-за Маргариты Петровны? Из-за того инцидента с родителями Семёна? — его брови сдвинулись, в глазах мелькнуло что-то дикое, защитное, — Лен, если они...

— Нет! — я перебила его, чувствуя, как щёки вспыхивают, как сердце колотится где-то в горле. Боже, почему это так сложно? Почему слова, которые всегда давались мне легко, теперь застревают, как кость в горле? — Просто... есть обстоятельства...

Его бровь дёрнулась, глаза сузились, становясь почти чёрными. Он видел, как я прячу дрожь в кулаках, как слишком часто моргаю, чтобы сдержать слёзы.

— Лен, пожалуйста, скажи как есть.

Я закусила губу, ощущая, как предательская влага наполняет глаза, как ресницы слипаются от непролитых слёз. Резко моргнула — и две капли скатились по щекам, оставляя горячие дорожки.

Он замер, будто превратился в статую. Его пальцы сжались вокруг стакана так сильно, что суставы побелели, а чай затрепетал маленькими кругами. В глазах мелькнуло понимание, за ним — паника, и наконец — голая, неприкрытая уязвимость.

— Ты... уходишь? — он прошептал так тихо, что слова едва долетели, но боль в них была такой острой, что мне захотелось вскрикнуть.

— Что? Нет! — я резко подняла на него глаза, и тут же пожалела — потому что в его взгляде была такая неприкрытая боль, что моё сердце буквально перевернулось в груди. Моя рука сама потянулась к его щеке, пальцы коснулись кожи, такой знакомой, такой родной.

— Тогда что? — Он провёл рукой по лицу, и я заметила, как дрожат его пальцы, как сбивается дыхание. — Лена, я не могу так. Если это что-то серьёзное — просто скажи. Пожалуйста.

Я глубоко вдохнула, наполняя лёгкие воздухом. Просто скажи, — приказала я себе, но слова застряли где-то в горле, тяжёлые, непослушные.

Вместо них я медленно опустила руку на живот — плоский, обычный, ничем не выдающий себя, но уже не принадлежащий только мне. Ладонь замерла там, будто пытаясь уловить малейшее движение, малейший намёк на жизнь, которую мы создали.

Взгляд Вани упал на мою руку, потом медленно, очень медленно поднялся ко мне. Его глаза — обычно такие ясные, уверенные — были полны немого вопроса, который он боялся задать вслух.

— Ты... — голос сорвался, слова застряли на губах, и он замолчал, будто боялся разрушить хрупкую тишину между нами.

Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди.

Он не дёрнулся, не вскрикнул, не отпрянул. Он просто замер, будто время остановилось, будто весь мир сузился до этого момента, до нас двоих, до моего признания, которое висело в воздухе, тяжёлое, неизбежное.

Я тоже замерла, чувствуя, как ладони холодеют, как в висках стучит кровь, как каждый нерв в теле напряжён до предела.

Потом его рука медленно потянулась вперёд, пальцы — тёплые, дрожащие — осторожно, будто боясь спугнуть, легли поверх моих, прижимая мою ладонь к животу.

— Ты... беременна? — он прошептал, и в его голосе было столько всего, что слёзы сами навернулись на глаза.

Я снова кивнула, и тут же почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, горячая, солёная, оставляющая влажный след.

Он вдохнул резко, как будто его ударили в грудь, глаза расширились, стали такими тёмными, что казалось, в них можно утонуть, потеряться, исчезнуть.

— Это... моё?

Я фыркнула сквозь слёзы, смех получился хриплым, надтреснутым, но в нём была капля облегчения.

— Ну конечно твоё, идиот.

Он просто смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькают мысли, эмоции, вопросы — слишком быстро, чтобы уловить, слишком много, чтобы выразить словами. Страх, радость, недоумение, надежда — всё смешалось, создавая бурю, которую я читала в его взгляде.

Его пальцы сжали мои сильнее, будто он боялся, что если отпустит, это окажется сном.

Потом он резко встал, стул грохнулся на пол с глухим стуком, и я инстинктивно вжалась в спинку кресла, сердце бешено колотясь где-то в горле. Мне показалось, что сейчас он развернётся и выйдет, что ему нужно время, пространство, воздух — что я одним словом разрушила хрупкое равновесие между нами.

Но вместо этого он опустился передо мной на колени, его джинсы грубо заскрипели по полу, а руки — тёплые, дрожащие — обхватили мои, прижав их к своему лбу. Его дыхание было горячим, прерывистым, оно обжигало мои пальцы, когда он прошептал:

— Боже, Лена... — его голос дрожал, ломаясь на каждом слоге, — я...

Я не понимала, плачет он или смеётся — его плечи вздрагивали, а в горле клокотали какие-то звуки, слишком сырые, чтобы их разобрать. Мои пальцы сами потянулись к его волосам, вплетаясь в непослушные пряди, такие знакомые, такие родные.

Потом он поднял голову, и я увидела его глаза — влажные, широко раскрытые, полные такого потрясения, такой нежности, что у меня перехватило дыхание. Солёная капля закатилась за воротник, но я даже не поняла, чьи это слёзы — его или мои.

— Ты уверена?

— Две полоски, — мои губы дрожали, когда я выговаривала эти слова, — очень чёткие.

Он закрыл глаза, его ресницы, тёмные от слёз, дрогнули, а губы беззвучно прошептали что-то, может молитву, может клятву. Когда он снова открыл их, взгляд был настолько прямым, настолько обнажённым, что мне стало жарко.

— Ты... хочешь этого?

Это был главный вопрос. И я не знала ответа.

— Я... не знаю, — призналась я честно. — Я боюсь. После всего, что было... А если я...

Мои пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Страхи роем поднимались из глубины — воспоминания о собственном детстве, об уходе мамы, о папиных слезах за тонкой стенкой. А вдруг я повторю её ошибки? А вдруг не справлюсь?

Но его пальцы сжали мои крепче, тёплые, надёжные, переплетаясь с моими, словно пытаясь передать свою уверенность через это прикосновение.

— Ты будешь прекрасной матерью, — он сказал это так просто, так твёрдо, будто не допускал и тени сомнения. — А я... я научусь. Обещаю.

В его глазах горела такая уверенность, такая безоговорочная вера в нас, что у меня перехватило дыхание, а сердце сделало сальто где-то под рёбрами. Он смотрел на меня, как на чудо, как на что-то хрупкое и бесконечно драгоценное, и в этом взгляде было столько любви, что слёзы снова навернулись на глаза.

И вдруг — неожиданно, резко — он подхватил меня на руки, крепко обхватив под коленями, и закружил по классу, смеясь, как сумасшедший, его смех звенел под потолком, отражался от стен, заполнял всё пространство вокруг.

— Чёрт возьми! — он кричал, прижимая меня к груди так сильно, что рёбра затрещали.

Я вцепилась в его плечи, боясь упасть, но смеясь вместе с ним, потому что этот момент был слишком ярким, слишком настоящим, чтобы сопротивляться.

— Мы беременны!

— Я беременна, — поправила я, но смех уже прорывался сквозь слёзы, лёгкие, как пух, освобождающий.

Он осторожно поставил меня на пол, его руки скользнули по моим бокам, лаская, бережно, как будто я была сделана из хрусталя, а потом он снова опустился на колени передо мной.

Его губы, тёплые, немного шершавые, прижались к моему животу — лёгкий, почти невесомый поцелуй, но в нём было столько чувств, что я задохнулась. Он замер, как будто слушал что-то, что было слышно только ему, а потом прошептал, так тихо, что я едва расслышала:

— Привет, малыш. Это папа

И в этот момент что-то щёлкнуло внутри — тихо, но чётко, как замок, который наконец-то открылся. Страхи никуда не делись, но теперь, с его руками на моём животе, с его смехом, звенящим у меня в ушах, они казались меньше, не такими страшными.

— Я думала, ты испугаешься, — прошептала я.

Ваня отстранился, его глаза блестели, будто в них отражалось всё солнце этого дня. Он смотрел на меня так, как будто видел впервые, как будто я стала для него новым, неизведанным чудом.

— Испугаюсь? Лен, это... это самое прекрасное, что могло случиться, — его голос дрожал, слова спотыкались, но в них была такая искренность, что у меня внутри всё ёкнуло.

Он осторожно положил руку мне на живот, его пальцы, обычно такие уверенные, теперь дрожали, будто прикасались к чему-то священному.

— Здесь... наш ребенок.

Я накрыла его руку своей, чувствуя, как тепло его ладони проникает сквозь ткань, как будто он уже пытался согреть того, кого ещё даже нельзя ощутить.

— Да. Наш.

— В школе, когда ты не пришла после нашего поцелуя, — он засмеялся, и смех его был лёгким, как весенний ветерок, — все шептались, что ты ушла в декрет.

— Ну вот, — я шлёпнула его по плечу, но беззлобно, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх, — теперь ты сам отправил меня туда.

Он вдруг резко встал, почти подпрыгнув. Его глаза метались, руки двигались хаотично, будто он пытался ухватить тысячу мыслей сразу.

— Мне нужно... я должен... Боже, нам нужно к врачу! И витамины! И... может, переехать? Моя квартира слишком мала! И...

Я перебила его, схватив за руку.

— Ваня. Дыши.

Его ладонь была горячей и слегка влажной от волнения. Я сжала её сильнее, чувствуя, как его пульс бешено стучит под тонкой кожей запястья.

— Сядь, — прошептала я, потянув его за собой к учительскому столу. — Ты сейчас сам побледнел.

Он опустился на стул, не отпуская моей руки. Его глаза всё ещё были расширены, зрачки огромными, будто он увидел чудо. В каком-то смысле так оно и было.

Я перебила его, схватив за руку, чувствуя, как его ладонь горячая и слегка влажная от волнения. Я сжала её сильнее, ощущая, как под пальцами бешено стучит его пульс, быстрый, неровный, как будто его сердце пыталось вырваться из груди.

— Ваня. Дыши, — тихо сказала я, глядя ему в глаза, стараясь передать через прикосновение хоть каплю спокойствия, и потянула его за собой к учительскому столу. — Сядь.

Он опустился на стул, не отпуская моей руки, его пальцы вцепились в мои, будто боясь, что если он разожмёт хватку, всё исчезнет. Его глаза всё ещё были расширены, зрачки огромными, тёмными, как будто он увидел чудо. В каком-то смысле так оно и было.

— Лен... — его голос сорвался, став глухим, почти хриплым, когда его пальцы сжали мои так крепко, что кости слегка хрустнули. — Мы...

Я видела, как его горло сжалось, как кадык резко дёрнулся, когда он сглотнул, пытаясь прогнать ком, вставший в горле. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были полны бури — радости, страха, недоумения, такого сильного, что он не мог подобрать слов.

— Да, — ответила я тихо, хотя он даже не закончил, потому что знала, о чём он хочет сказать. — Мы.

— Это... — он резко вдохнул, грудь вздыбилась под рубашкой, а глаза вдруг заблестели, как будто в них отражалось всё солнце мира. — Это же невероятно.

Я кивнула, чувствуя, как в груди что-то разворачивается, тёплое, пушистое, как первый снег, который тает, едва коснувшись кожи. Это чувство было таким новым, таким хрупким, что я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть.

— Да.

— И страшно.

— Очень.

Он вдруг засмеялся — коротко, нервно, и в этом смехе было столько эмоций, что мне захотелось прижать его к себе, спрятать от всех тревог, которые ещё не успели прийти.

— Мы же даже не женаты.

Я подняла бровь, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх, несмотря на всю серьёзность момента.

— Это проблема?

— Нет! — он резко встряхнул головой, и пряди волос упали ему на лоб. — Нет, просто...

— Просто?

— Я всегда представлял, что сначала сделаю предложение, — его голос стал тише, а пальцы скользнули по моим, переплетаясь, будто пытаясь соединить наши жизни ещё крепче. — Что будет романтично. Со свечами. И кольцом. И... не знаю, может, на берегу моря.

Я улыбнулась.

— А теперь будет романтично с утренней тошнотой и перепадами настроения, — сказала я, и мой голос прозвучал лёгким, почти беззаботным, хотя внутри всё ещё дрожало.

Он фыркнул, но в его глазах была такая нежность, такая бесконечная, безоговорочная любовь, что у меня перехватило дыхание. Он притянул меня к себе, его губы коснулись моего лба, лёгкие, тёплые.

— Лен... — его голос прозвучал приглушённо, когда он наклонился ближе, и его лоб, тёплый, чуть влажный от волнения, коснулся моего. — Ты уверена, что хочешь...

Я перебила его поцелуем — коротким, лёгким, но безошибочно ясным. Мои губы дрожали, когда касались его, но в этом прикосновении было всё, что я не могла выразить словами.

— Да.

Он закрыл глаза, его длинные ресницы затрепетали.

— Тогда... — он сделал паузу, его пальцы сжали мои. — Я поговорю с твоим отцом.

Я закатила глаза.

— Вань, мы же не в девятнадцатом веке.

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то упрямое, трогательно серьёзное. — Но я хочу. Для себя.

Я вздохнула, но внутри что-то сладко сжалось. Его руки обняли меня, крепко, но так бережно, будто я была хрустальной, драгоценной, самой важной вещью в его жизни.

— Слушай, — прошептал он мне в волосы, — а как ты думаешь... мальчик или девочка?

Я отстранилась, чтобы взглянуть в его глаза — тёплые, живые, полные будущего, которое мы теперь делили на троих.

— Не знаю. Но у него точно будут твои ресницы.

— И твой характер, — он улыбнулся. — Нас пожалеют все учителя.

Я рассмеялась, и вдруг поняла — страх ушёл. Не полностью, нет. Он где-то там, на дне, тихий и приглушённый, как отголосок далёкого шторма. Но сейчас его перекрывало что-то большее — что-то тёплое, яркое, необъятное, как само море.

Ваня вдруг потянулся к столу и поднял мятный чай, стакан слегка дрожал в его руке, но голос был твёрдым, когда он сказал:

— За нас.

— За нас, — повторила я, пригубив.

Чай был уже тёплым, но мята по-прежнему щекотала нёбо, свежая и бодрящая. Как и эта мысль — новая, неожиданная, пугающе прекрасная.

Мы.

Трое.

Луч солнца, пробившийся сквозь шторы, упал на наши переплетённые руки, на стаканы с недопитым чаем, на стол, испещрённый отметками и планами уроков.

И на новую страницу нашей жизни, которая только начиналась.

И в этот момент я знала — что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что это наша история. Потому что любовь, как и этот чай, может остывать, но её вкус, её суть остаются неизменными — крепкими, настоящими, такими, какими и должны быть.