Часть 17. Лена

Конверт лежал передо мной такой тонкий и невесомый, что казалось, вот-вот упорхнет. Но когда я взяла его в руки, бумага обожгла пальцы, будто раскалённое железо. Барселона. Это слово пронзило меня, как электрический разряд, пробудив в памяти давно забытые мечты.

Я провела подушечкой указательного пальца по шероховатой поверхности конверта, ощущая каждую микроскопическую неровность, каждый след его долгого путешествия. Он пах пылью дальних дорог, едва уловимым ароматом чернил и чем-то ещё — может быть, морским бризом, впитавшимся в бумагу за время пути.

Дрожащими руками я вскрыла конверт, делая это с преувеличенной осторожностью, словно боялась, что из него вырвется не просто письмо, а целый водоворот, способный унести меня в другую страну прямо сейчас. Нож для бумаги скользнул по краю, издав едва слышный хруст.

«Дорогая Елена, ваше место в нашей языковой школе всё ещё ждёт вас. Учебный год начинается...»

Эти слова ударили в солнечное сплетение, выбив воздух из лёгких. Я зажмурилась, и перед внутренним взором поплыли живые картины: узкие, как щели между домами, улочки Готического квартала, где тени танцуют на древних стенах; шумные кафе, наполненные многоязычным гомоном студентов, спорящих о тонкостях грамматики; маленькая терраса с видом на причудливые шпили Саграды Фамилии, где я когда-то, за чашкой крепкого кофе с корицей, представляла себе будущее — яркое, свободное, наполненное смыслом.

В горле встал ком, а в груди разлилось странное чувство — смесь ностальгии по несостоявшемуся будущему и щемящей нежности к настоящему, которое сложилось совсем иначе, чем я мечтала. Пальцы сами собой сжали письмо, оставляя на тонкой бумаге едва заметные морщинки.

Я не услышала шагов.

— Ого, письмо?

Таня возникла внезапно, будто материализовалась из самого воздуха — лёгкая, стремительная, с искорками в глазах. Её голос, обычно звонкий и беззаботный, как первый весенний ручей, сейчас дрогнул, будто зацепился за невидимую преграду.

Я инстинктивно прижала конверт к груди, но было поздно — она уже успела разглядеть логотип в углу. Её пальцы, только что игриво теребившие подол платья, замерли. Глаза, широкие и тёмные, как спелые вишни, отразили мгновенную вспышку страха.

— Это... та самая языковая школа?

Её шёпот был едва слышен, но в нём жила целая буря — тревога, надежда, упрёк. Будто эти несколько слов вытянули из неё все силы.

Я кивнула, но ком в горле сжался так плотно, что даже дыхание стало болезненным. Бумага в моих руках казалась невероятно тяжёлой, будто отлитой из свинца.

Таня опустилась рядом на ступеньки, её плечо прижалось к моему — тёплое, родное, как домашний плед в холодный вечер.

— Ты... ты же не хочешь...

Она не договорила. Её пальцы вцепились в складки моего платья, сжимая ткань так сильно, что костяшки побелели. Будто она уже чувствовала, как я ускользаю, и пыталась удержать меня здесь — на этой старой, потрёпанной ступеньке, где мы столько раз смеялись до слёз.

Я не ответила. Просто развернула письмо снова и перечитала его — медленно, впитывая каждое слово, как губка. Пальцы дрожали, и буквы плясали перед глазами.

«Мы будем рады видеть вас среди наших преподавателей...»

Слова были такими гладкими, такими заманчивыми — как морская гладь, зовущая в путешествие. Но за ними стояло нечто большее. Разрыв. Прощание.

Я закрыла глаза, и передо мной поплыли воспоминания. Смех в классе, когда я в сотый раз объясняла Present Perfect с помощью абсурдных примеров. Ваня, который каждое утро ставит передо мной чашку кофе, его пальцы, осторожно поправляющие мои растрёпанные волосы. Дети из психологического кружка.

— Я не знаю, — выдохнула я.

Таня обняла меня за плечи, прижалась щекой к моему виску.

— Ты счастлива здесь?

Счастлива?

Я вспомнила, как неделю назад бежала под дождём с сумкой тетрадей, смеясь над собственной неуклюжестью. Как Ваня встретил меня на пороге, закутал в плед и отобрал промокшие листы со словами: «Отдыхай, я проверю».

Как вчера Семён — тот самый мальчик с тёмными глазами и шрамами на руках — впервые за всё время поднял руку на уроке. Как Катя принесла мне рисунок, на котором я стояла у доски, а вокруг меня — десятки разноцветных сердец. «Это вы, — прошептала она. — Вы нам очень нужны»

— Да.

Это было тихо, но так искренне, что Таня вздохнула — глубоко, будто ныряя в мои мысли.

— Тогда зачем тебе Барселона?

Я сжала письмо в руках, и бумага хрустнула, будто протестуя.

— Потому что когда-то мне казалось... Голос сорвался. — Казалось, что счастье — там, за горизонтом. Что я недостаточно цельная, недостаточно важная, если не уеду. Что только там я смогу... стать собой.

Таня не ответила. Просто взяла мою руку и прижала её к своей груди, где под тонкой кожей стучало сердце — часто, нервно.

— А теперь?

Я посмотрела на письмо, на свои пальцы, вцепившиеся в него так, будто от этого зависела жизнь.

Дверь скрипнула — едва слышно, будто кто-то не решался выйти.

На пороге стоял Гена. Его высокий силуэт заполнил собой весь дверной проем, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь дворовую листву, рисовал на его лице подвижные золотистые узоры. Он молчал. Его взгляд — тяжелый, теплый, как грузное летнее солнце — медленно скользнул по смятому письму в моих пальцах, потом поднялся к моему лицу.

— Барселона?

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, как всегда, когда он старался говорить спокойно. Но в этом одном слове я услышала все: и понимание, и тревогу, и что-то еще — будто он уже сто раз прокрутил этот момент в голове и теперь просто ждал моего ответа.

Я кивнула, и бумага в моих руках вдруг показалась ледяной, хотя день был душным.

Он сделал шаг вперед, спустился на ступеньку ниже. Его широкие плечи — такие знакомые, такие родные — заслонили солнце, и я вдруг оказалась в тени. В его тени.

— Ну что, Ленка...

Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни осуждения, ни страха. Только спокойствие — глубокое, как озеро в лесу, куда мы когда-то бегали купаться детьми.

— Решай.

Я сжала пальцы, и конверт хрустнул.

— А если я... если я не поеду?

Гена улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то успокаивала меня после детских кошмаров.

— Тогда скажи им «нет».

Просто. Тихо. Без пафоса.

— А если я боюсь потом пожалеть?

Он не ответил сразу. Вместо этого аккуратно взял письмо из моих дрожащих рук, сложил его вдвое, потом еще раз — медленно, бережно, будто это была не просто бумага, а что-то хрупкое. Сунул обратно в конверт и протянул мне.

— Ты заслужила право выбирать, сестрёнка. Без страха.

Голос его звучал глубже обычного, будто эти слова он говорил не только мне, но и себе.

У меня в глазах заструились слезы — горячие, неудержимые. Я не стала их вытирать.

— А если я выберу неправильно?

Гена вздохнул, и в этом вздохе было столько нежности, что сердце сжалось. Он положил свою большую ладонь мне на голову, как делал всегда, когда я была маленькой и прибегала к нему с разбитыми коленками.

— Не бывает неправильного выбора, — сказал он мягко. — Бывает только твой.

За спиной раздался едва уловимый шорох — шершавое скольжение костыля по половицам, сдавленное кряхтение, знакомое до боли. Я обернулась и замерла: в дверном проёме, опираясь на подмышечный костыль, стоял отец.

— Леночка? — он прищурился, и в этом движении было столько привычного, родного, что в горле запершило. — Всё хорошо?

Я вскочила, не замечая, как конверт выскользнул из рук и зашуршал, падая на ступеньки. Подбежала к нему, осторожно обвила руками его похудевшую талию. Его запах окутал меня плотным облаком.

— Пап... — я прижалась лбом к его плечу, чувствуя под тонкой тканью рубашки выступающие кости. — Мне пришло письмо... из Барселоны.

Его тело на мгновение окаменело. Потом тяжёлая, узловатая ладонь медленно легла мне на голову, пальцы привычным жестом вплелись в мои волосы — так он гладил меня перед сном, когда я болела ветрянкой в третьем классе. Его грудь под моей щекой поднялась в глубоком вздохе — медленном, как прибой, таком глубоком, что мне показалось, будто вместе с воздухом он вбирает в себя всю мою боль, все сомнения.

— Барселона... — произнёс он наконец, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. В его голосе не было ни тени упрёка. Только лёгкая задумчивость, будто он перебирал в памяти что-то давно забытое. — Красивый город.

Я оторвалась от его плеча, чтобы взглянуть ему в лицо. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас казались чуть мутноватыми — не от возраста, а от той внутренней борьбы, которая шла за ними. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь меня, будто видел там, в прошлом, свою собственную Барселону — мечту, от которой когда-то отказался.

— Ты... ты не против? —

прошептала я, внезапно осознав, как дрожит мой голос.

Уголки его губ задрожали, складываясь в улыбку — не привычную, бытовую, а особенную. Ту, что появлялась, когда он смотрел на мамины фотографии или находил мои детские рисунки в старых книгах. Она зарождалась где-то глубоко внутри, сначала отражаясь лишь лёгкой грустью в уголках глаз, потом — едва заметной дрожью в скулах, и только затем касалась губ, озаряя всё лицо тёплым светом.

— Леночка, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как земля под ногами. — Главное — чтобы ты была счастлива.

Он провёл большим пальцем по моей щеке, смахнув слезу, которую я даже не заметила.

Его слова падали мне в душу, как зёрна в благодатную почву, но вместе с ними поднималась и тревога.

— Но... а если я уеду... а ты...

Я не могла договорить, потому что перед глазами вставали недели его болезни, его бледное лицо на подушке, его слабые руки, которые всё равно находили силы погладить меня по голове, когда я заходила в комнату.

— Я буду скучать, — признался он просто, и в этой простоте была вся его суть. Ни пафоса, ни драмы — только чистая правда.— Но я буду знать, что моя дочь живёт ту жизнь, о которой мечтала.

Его слова обожгли меня, но не как тот конверт — не резко и внезапно, а медленно, как солнечный ожог, который чувствуешь только потом, когда уже слишком поздно.

— А если... если я передумаю? Если мне там будет плохо?

Отец рассмеялся — тихим, хрипловатым смехом, который всегда напоминал мне скрип старого дерева.

— Тогда ты вернёшься. — Он потянулся вниз, поднял конверт и вложил его в мои дрожащие пальцы, накрывая мои руки своей ладонью. — Дом всегда будет ждать.

Его рука была больше моей, покрытой тонкими шрамами и прожилками, но в этом жесте было столько бережности, будто он передавал мне не просто бумагу, а что-то гораздо большее.

— Решай без страха, — повторил он слова Гены, но в его устах они звучали иначе. Не как разрешение, а как благословение.

Я прижала конверт к груди, чувствуя, как он смешивается с биением моего сердца.

***

Тени уже удлинились, когда я услышала его шаги. Неспешные, чуть тяжелее обычного — будто он шёл не по земле, а по тонкому льду, боясь провалиться. Я сидела на крыльце, сжимая в руках конверт, который теперь казался не письмом, а каким-то странным судьбоносным жребием.

Он остановился в двух шагах.

Я подняла глаза.

Он стоял передо мной, закатное солнце золотило его ресницы, но глаза оставались тёмными — бездонными, как ночное небо над нашим озером. В его взгляде не было ни гнева, ни упрёка. Только усталость — такая глубокая, что казалось, будто он прошёл не от калитки до крыльца, а через все круги какого-то внутреннего ада, сжимая в кулаке последние крохи надежды.

— Гена рассказал, — сказал он просто.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он молча опустился рядом на ступеньку. Его плечо коснулось моего, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки.

Он молча опустился рядом на ступеньку. Его плечо коснулось моего, и от этого мимолётного прикосновения по спине пробежали мурашки — будто кто-то провёл по коже кончиком пера. Мы сидели так близко, что я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, как иногда прерывисто вздрагивает дыхание — будто он мысленно перебирает слова и не находит нужных.

Тишина между нами была живой, пульсирующей, как свежий рубец.

Где-то вдалеке запел сверчок, и этот звук почему-то заставил мои пальцы сжаться на конверте ещё сильнее. Бумага хрустнула, и он вздрогнул — почти незаметно, но я почувствовала.

— Ты... — его голос сорвался на полуслове, и он провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя усталость. — Ты уже решила?

Я закрыла глаза.

Передо мной поплыли образы: его руки, осторожно поправляющие мои волосы по утрам; его смех, когда я злюсь из-за нововведений в школьной программе; его молчаливая поддержка в те дни, когда папа болел...

Я разжала пальцы, и конверт выскользнул из рук, упав на колени. Бумага была смята, края истрепались от моих нервных прикосновений, а логотип языковой школы теперь выглядел как бледное пятно — размытое, незначительное.

— Нет.

Моё слово повисло в воздухе, лёгкое и тяжёлое одновременно.

Он кивнул, как будто не просто ожидал этого ответа, а знал его заранее, словно прочитал в моих глазах ещё до того, как я сама поняла. Его грудь поднялась в глубоком вздохе — медленном, как прибой, наполненном чем-то большим, чем просто воздухом.

— Я не буду тебя уговаривать остаться, — сказал он наконец.

Я резко повернулась к нему:

— Почему?

Мой вопрос прозвучал почти вызовом, но он только улыбнулся. Не той улыбкой, от которой у меня всегда тает сердце — лёгкой, беззаботной, как летний ветерок. Нет. Эта улыбка была другой — тёплой, но печальной, спокойной, но знающей.

— Потому что если бы ты хотела остаться, тебе не понадобились бы уговоры.

Его слова обожгли меня. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

— А если я уеду?

Он посмотрел на меня. Прямо в глаза. И в его взгляде была тихая, бесконечная нежность, как у озера, которое принимает обратно каждую волну, сколько бы раз она ни убегала от берега.

— Тогда я буду ждать.

— А если я не вернусь?

Он не ответил. Вместо этого протянул мне ключ — обычный, стальной, с потёртым брелоком в виде маленького котёнка.

— На случай, если захочешь вернуться.

Я взяла его. Металл был холодным, чужим, но через секунду начал нагреваться — от тепла моей ладони, от биения моего сердца, от всего, что осталось между нами.

— Ты... ты отдаёшь мне ключ от своей квартиры? — мой голос дрожал.

Он кивнул, и в этом простом движении было столько тихого мужества, что сердце сжалось.

— Чтобы ты знала — здесь тебя ждут. Всегда.

Его слова обволакивали меня, как тёплое одеяло в холодную ночь. Я сжала ключ так сильно, что зазубренный металл оставил на ладони алый отпечаток.

— Ты не боишься, что я его потеряю?

Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, и в этом смехе слышалось столько нежности и понимания, что по спине пробежали мурашки.

— Не потеряешь.

— Почему? — выдохнула я.

Он повернулся ко мне, и в его глазах отражалось не просто спокойствие, а какая-то вселенская мудрость, будто он знал ответы на все мои вопросы ещё до того, как я их задала.

— Потому что это не просто ключ, Лена. Это — твой выбор.

Я закрыла глаза.

Передо мной всплыли картины: Барселона — ослепительная, манящая, с её шумными улицами, пропитанными запахом моря и жареного миндаля, с бесконечными горизонтами, где каждый день обещал новую жизнь.

И здесь — этот двор, этот дом и этот человек рядом, который даже сейчас, когда его собственное сердце, наверное, разрывается на части, думает не о себе, а обо мне.

— Я не знаю, что выбрать, — прошептала я, и голос мой звучал так тихо и потерянно, будто доносился из какой-то далёкой, тёмной комнаты.

Он мягко положил руку на мою — ту, что сжимала ключ. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, и это прикосновение напомнило мне сотни таких же моментов, когда его руки вытирали мои слёзы, поправляли волосы, гладили по спине после тяжёлого дня.

— Тогда возьми его. На всякий случай.

Я открыла глаза. В его взгляде была такая твёрдая, такая нерушимая уверенность, что мне вдруг стало легче дышать, будто кто-то развязал тугой узел под рёбрами.

— А если я передумаю уже завтра?

Он улыбнулся — по-настоящему, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, такие знакомые, такие родные.

— Тогда приходи. Дверь будет открыта.

Я рассмеялась сквозь слёзы, и смех мой прозвучал как-то по-детски, будто я снова стала той самой девочкой, которая когда-то бегала босиком по этому двору, не думая ни о каких Барселонах.

— Ты слишком хороший для этого мира, Ваня.

Он покачал головой, и в этом движении было столько смирения и любви, что сердце сжалось.

— Нет. Просто я люблю тебя.

***

Я не спала.

Время текло странно — то растягиваясь в тягучие, липкие минуты, то сжимаясь в один сплошной мучительный миг. Тик-так, тик-так — часы на тумбочке отсчитывали секунды с назойливой чёткостью, будто насмехались над моей бессонницей. Я ворочалась, сбрасывала одеяло — оно вдруг стало колючим, как солома, — потом натягивала его обратно, до самого подбородка, но ни холод, ни жар не могли заглушить тот ураган, что бушевал у меня в груди, вырываясь наружу с каждым ударом сердца.

Барселона.

Ключ.

«Если захочешь вернуться...»

Эти слова звучали в голове навязчивым эхом, смешиваясь с тиканьем часов и шорохом простыней. Я села на кровати, и пружины жалобно застонали подо мной, будто разделяя мою тоску.

За окном — ни луны, ни звёзд, только густая, непроглядная тьма, словно весь мир за стеклом растворился, оставив меня одну с этой невыносимой тяжестью выбора.

Я протянула руку к тумбочке. Пальцы наткнулись на холодный металл — ключ, такой маленький и такой невероятно значимый. Подняла его, поднесла к губам. Металл пах железом и чем-то ещё — может, его руками? Или мне просто хотелось верить, что он сохранил их тепло, этот последний кусочек дома, который он мне вручил.

Не думая, я накинула куртку Гены поверх пижамы, сунула босые ноги в кеды, даже не завязав шнурки.

Дверь скрипнула, когда я вышла, но никто не проснулся.

Тишина в доме была глухой, почти зловещей, будто даже стены затаили дыхание, наблюдая за моим побегом.

На улице было холодно. Каждый вдох обжигал лёгкие, оставляя во рту привкус железа и чего-то бесконечно хрупкого — как будто сама ночь раскололась на тысячи ледяных осколков. Я шла, не разбирая дороги, потому что сидеть в четырёх стенах было невыносимо.

Ноги сами принесли меня к школе. К той самой скамейке — старой, покосившейся, с облупившейся краской, на которой Ваня сидел в тот день, когда я вернулась. Я провела ладонью по шершавому дереву, покрытому предрассветной росой.

И тогда увидела его. Учебник.

Мой старый, до боли знакомый учебник по английскому, с потрёпанными уголками и надорванным корешком, который я потеряла... нет, не потеряла — оставила здесь, пять лет назад, когда убегала в первый раз. Он лежал на скамейке, будто ждал меня все эти годы.

Сердце заколотилось так сильно, что стало трудно дышать. Я медленно подошла, рука дрожала, когда я протянула её, боясь, что это сон, что он рассыплется в прах от одного прикосновения. Но нет — бумага была настоящей, чуть влажной от ночной сырости, пахнущей временем и воспоминаниями.

Я открыла его.

Страницы пахли пылью и чернилами, но под этим — что-то ещё, что заставило сердце сжаться: мои собственные пальцы, которые листали их когда-то, мои пометки на полях, мои слёзы, которые, возможно, капали сюда когда-то.

Закладка.

Я провела по ней пальцем — розовая полоска бумаги, уже пожелтевшая по краям.

Conditional Sentences. [1]

Страница была открыта на упражнении, которое я задавала детям на прошлой неделе.

«If you stayed...» [2]

Рядом — чей-то почерк. Не мой. Аккуратный, чуть угловатый, с сильным нажимом — будто человек выводил буквы с особой тщательностью.

«If you stayed... I would wait.» [3]

Я зажмурилась, но слёзы всё равно вырвались наружу, горячие, как раскалённое железо.

Ваня. Это был его почерк.

Я опустилась на скамейку, ноги вдруг перестали держать меня. Учебник дрожал в моих руках, страницы шелестели, будто шептали что-то, что я не могла разобрать.

Я подняла голову.

На востоке, над крышами домов, уже светлело. Первые лучи солнца пробивались сквозь туман, окрашивая небо в бледно-розовые тона, как будто сама заря стеснялась этого момента.

Рассвет.

Я разжала ладонь.

Ключ лежал на ней, отражая первые лучи. Он больше не был холодным — он теплился, будто впитал всё моё смятение, все страхи, всю нерешительность, превратив их в тихое, тёплое сияние.

Я сжала его снова, и в этот момент что-то щёлкнуло внутри — тихо, но чётко, как замок, в котором наконец-то повернулся ключ.

***

Дверь поддалась бесшумно, будто затаившееся существо наконец выдохнуло после долгого ожидания.

Я замерла на пороге, втягивая носом знакомый воздух его квартиры — горьковатый аромат вчерашнего кофе, теплый древесный запах книжных полок и что-то неуловимо ванильное, может, его шампунь или свеча, что всегда витало здесь едва уловимым шлейфом. В прихожей царил тревожный полумрак, лишь бледная полоска света из кухни цеплялась за пылинки в воздухе, ложась дрожащей дорожкой на потертый паркет.

Тишина. Густая, натянутая как струна, готовая лопнуть в любой момент.

И вдруг — шаги. Быстрые, нервные, сбивающиеся с ритма, будто человек бежал, споткнулся и снова побежал.

Ваня появился в дверном проеме, бледный как полотно, с волосами, взъерошенными от бессонной ночи, в помятой футболке. Он застыл, увидев меня, и его глаза расширились до невозможности — будто перед ним стояло не мое тело, а призрак, мираж, созданный истосковавшимся сознанием.

— Лена?.. — его голос сорвался на полуслове, стал хриплым, чужим, будто ржавый гвоздь, впивающийся в сердце.

Я не ответила. Не могла.

В горле стоял раскаленный ком, а сердце колотилось так бешено, что, казалось, его удары отдаются эхом в пустой квартире.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один — медленный, неуверенный, будто шла по тонкому льду, готовому треснуть в любой момент.

Его губы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то дикое — не то надежда, не то ужас, что я рассыплюсь в прах, если он осмелится моргнуть.

— Ты... — он начал и тут же замолчал, потому что я уже была рядом, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем разрешала боль.

Я подняла руку — дрожащую, ледяную — и коснулась его щеки. Его кожа была горячей, чуть шершавой от небритости, и от этого контраста по спине пробежали мурашки. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился — будто боялся, что любое движение разрушит этот хрупкий момент.

Тишина снова сгустилась вокруг, но теперь она была наполнена — нашим дыханием, биением наших сердец, всем тем, что мы не решались сказать вслух.

— Я не уеду, — прошептала я, и мои слова повисли в воздухе, тёплые и дрожащие, как первые снежинки перед оттепелью.

Его дыхание перехватило — резко, болезненно, будто кто-то сжал его лёгкие в кулак.

— Почему?

В его голосе звучала не просто надежда — мольба, будто он боялся поверить, что это не сон.

Я не стала объяснять. Не про учебник на скамейке, страницы которого пахли нашими общими воспоминаниями. Не про ключ, который впивался в ладонь всю дорогу, оставляя алые отметины — физическое доказательство моего выбора. Не про рассвет, который застал меня на пороге его дома, дрожащую, но уверенную.

Вместо этого я встала на цыпочки — медленно, как будто преодолевая последнюю дистанцию между прошлым и будущим — и прижалась губами к его губам.

Он замер.

А потом — взорвался.

Его руки обхватили меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание, но в этом не было боли — только ощущение, будто разрозненные части мира наконец встали на свои места. Он целовал меня жадно, отчаянно, будто пытался запечатлеть в этом моменте всю нашу историю — все обиды, все сомнения, всю любовь, которая оказалась сильнее страха.

Я чувствовала, как дрожат его пальцы у меня на спине, цепляясь за складки моей одежды, будто даже теперь он боялся, что я исчезну. Как бешено бьётся его сердце — часто, неровно, прижимаясь к моей груди сквозь тонкую ткань футболки.

Когда мы оторвались друг от друга, он прижал лоб к моему, и его веки сомкнулись — будто в молитве, будто в благодарности.

— Ты уверена? — прошептал он, и его голос звучал хрипло, как после долгого молчания.

Я улыбнулась — нежно, без тени сомнения — и снова поцеловала его. Мягче. Медленнее.

Мои губы скользнули по его губам, повторяя без слов то, что он так отчаянно хотел услышать.

Да. Сто раз да. Я никуда не ухожу.

***

Спальня тонула в мягких тенях — только полоска рассветного солнца, золотистая и стыдливая, пробивалась сквозь щель в шторах, вырисовывая контур кровати, смятого одеяла, хранящего отпечатки его тела после сна, его плеч, напряжённых под тонкой тканью футболки, обтягивающей каждую мышцу. Ваня остановился у края постели, внезапно потерявший всю свою уверенность, пальцы слегка дрожали, когда он нервно провёл ими по своему затылку, взъерошивая и без того растрёпанные волосы.

— Лен... — голос его сорвался на полуслове, став хриплым, почти чужим, и он сделал что-то странное — засунул руки в карманы, сжал кулаки, потом вынул их обратно, словно они вдруг стали ему чужими, непослушными. — Я...

Я приподняла бровь, медленно приближаясь, ощущая под босыми ногами прохладу пола, но внутри — только жар, разливающийся волнами.

— Ты что?

Он проглотил, кашлянул, глаза бегали по комнате, цепляясь за всё, кроме меня.

— У меня... никого... — Губы его дрогнули, сомкнулись, потом разжались снова. — То есть...

Тишина повисла между нами густая, почти осязаемая.

— Вообще? — вырвалось у меня шёпотом, и я тут же закусила губу, почувствовав, как предательски дрогнул голос, выдавая всё, что я пыталась скрыть.

Он покачал головой, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на стыд — будто он стоял передо мной не взрослым мужчиной, а тем самым мальчишкой, который когда-то впервые поцеловал меня.

— До тебя — да, были. Но после... — Голос его прервался, и он провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя усталость, боль, все эти годы без меня. — После тебя я даже не пытался. И теперь... — Неловкий смешок, больше похожий на стон, вырвался из его груди. — Чувствую себя идиотом, но мне кажется, будто у меня снова первый раз. Я вообще не уверен, что помню, как это делается.

Луч солнца высветил его лицо — щеки, покрытые румянцем, губы, слегка прикушенные, влажный блеск в глазах. В этот момент он был так уязвим, так открыт, что у меня перехватило дыхание, сердце замерло, а потом забилось с новой силой.

Я медленно приблизилась, позволив ладоням скользнуть по его груди, чувствуя под тонкой тканью бешеный стук сердца — часто, неровно, в такт моему.

— Ничего, — прошептала я, едва касаясь губами уголка его рта, чувствуя, как его дыхание мгновенно участилось. — Я обещаю не ставить тебе оценку после этой... работы.

Он фыркнул, и напряжение, сковывавшее его плечи, вдруг растаяло, словно лед под первыми лучами солнца. Он притянул меня к себе, прижав горячий лоб к моей шее, и я почувствовала, как его смех вибрирует у меня под кожей — лёгкий, счастливый, освобождённый.

— Ужасная ты учительница. Совсем не строгая.

Я провела пальцами по его спине, ощущая под ладонями каждый мускул, каждую впадину между лопатками, как будто читая его тело, как ноты. Оно постепенно расслаблялось, будто мои прикосновения растворяли все его страхи.

— А ты — ужасный ученик, — я прикусила губу, стараясь сохранить серьёзность. — Совсем не уверенный в своих силах.

Он откинулся, чтобы посмотреть мне в глаза, и вдруг улыбнулся — по-настоящему, широко, без тени смущения.

— Ну, тогда, наверное, мне нужен... практический урок.

— Ммм... — я сделала вид, что задумалась, притворно-строго поджав губы, но уголки рта предательски дёргались. — Только если ты будешь очень стараться.

Его руки скользнули под мою пижамную кофту, и ладони прижались к оголённой коже, заставляя меня вздрогнуть. Мурашки побежали по спине, а дыхание застряло в горле.

— Обещаю, — прошептал он.

Я замерла, затаив дыхание, пока его пальцы медленно, с почти болезненной нежностью скользили по моим рёбрам. Каждое прикосновение было осознанным, неторопливым — будто он открывал карту моего тела, запоминая каждую родинку, как созвездие, каждый шрам, как историю, которую нужно бережно прочитать. Его дыхание стало глубже, горячее, и когда он наклонился, его губы обожгли мою шею влажным, нетерпеливым поцелуем.

— Ты... — мой голос предательски дрогнул, когда его язык провёл линию от ключицы до уха — медленно, сладко, будто вырисовывая невидимые иероглифы на моей коже. — Ты точно не помнишь, как это делается?

Он рассмеялся — низко, глухо, и этот звук разлился по мне тёплым виски, заставив живот сжаться, а между бёдер пробежала трепетная волна.

— Немного припоминаю, — признался он, и его губы нашли то самое место за ухом, от которого у меня подкосились ноги, а руки сами вцепились в его плечи, цепляясь, как утопающий за соломинку.

— Лгун... — успела я прошептать, прежде чем мышцы живота резко сократились от его зубов, слегка впивающихся в нежную кожу.

Его пальцы замерли на пуговицах моей пижамной кофты, внезапно неуверенные, дрожащие, будто он прикасался не к обычной ткани, а к священной завесе, за которой скрывалось что-то непостижимое. Я видела, как его зрачки расширились, поглощая весь свет, как глоток воздуха застрял у него в горле, когда ткань медленно расходилась, обнажая дюйм за дюймом мою кожу — бледную, покрытую мурашками от его взгляда.

— Лен... — его голос сорвался, стал хриплым, почти чужим.

Я улыбнулась, чувствуя, как по моему телу пробежали мурашки — не от холода, а от того, как он смотрел. Как будто никогда раньше не видел ничего подобного. Как будто я была первым, последним и единственным, кто имел значение.

— Да? — прошептала я, наблюдая, как его взгляд скользит вниз, к моим обнажённым грудям, к соскам, уже твёрдым и набухшим от его внимания, к животу, который предательски вздымался в такт учащённому дыханию.

Он шумно выдохнул, и в этом звуке было столько неверия, столько благоговейного желания, что у меня закружилась голова, а колени подкосились. Его руки поднялись, замерли в сантиметре от моей кожи, дрожа от нетерпения и страха.

— Ты... — его голос сорвался на хриплый шёпот, гортань сжалась, с трудом пропуская воздух.

Он провёл языком по пересохшим губам, оставив влажный блеск, и я видела, как его кадык нервно дёрнулся, когда он сглотнул.

— Ты вообще ничего не носишь под этим?

Я рассмеялась тихо, чувствуя, как его пальцы дрожат на моих рёбрах, непроизвольно сжимаясь, как его дыхание становится горячим и неровным.

— Нет, — призналась я, намеренно выгибаясь, чтобы его ладони могли скользнуть ниже, к чувствительной коже живота, к дрожащим бёдрам. — А ты думал, что под пижамой для сна должно быть бельё?

Он замер.

В комнате повисло напряжённое молчание, нарушаемое только учащённым дыханием и тихим шорохом ткани, когда я еле заметно пошевелилась под его горящим взглядом.

Потом его глаза медленно опустились к моим штанам — лёгким, хлопковым, свободно сидящим на бёдрах, настолько тонким, что сквозь них угадывался каждый изгиб, каждая тень.

— Значит... — его голос был глухим, почти звериным, низким, как рокот грома перед бурей. — Там тоже...

Я прикусила губу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, а между ног уже пульсировало в предвкушении.

— Проверишь? — прошептала я.

Его реакция была мгновенной — глубокий, прерывистый вздох, будто его ударили под дых, и крепкие пальцы впились в мои бёдра, сжимая ткань с такой силой, что швы затрещали.

Я чувствовала каждую дрожь его рук, когда он медленно тянул за пояс, каждое прерывистое движение его груди, каждую каплю пота, скатывающуюся по его вискам. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным, насыщенным запахом его кожи — горячей, слегка солоноватой, смешанной с ароматом чего-то мужественного.

Ткань сползла легко, без сопротивления, и я услышала, как он резко втянул воздух, увидев, что под ними действительно ничего не было.

— Ты... — он захлебнулся словами, потому что его пальцы уже скользили по моей коже, обжигая, исследуя, будто он хотел запомнить каждую линию, каждую кривую, каждую родинку, как слепой, впервые познающий мир.

— Ваня... — мой шёпот сорвался с губ, дрожащий и влажный, когда он медленно опустился на колени передо мной. Его губы коснулись моего живота — горячие, влажные, оставляя ожоги поцелуев на коже, вздымающейся от каждого прерывистого вдоха.

— Да? — он поднял на меня глаза, и в них горело что-то дикое, первобытное — взгляд хищника, наконец получившего долгожданную добычу. От этого взгляда у меня пересохло во рту, а между ног стало влажно.

Я провела пальцами по его волосам, чувствуя их мягкость и упругость, вплетая пряди между пальцев, будто пытаясь закрепиться в этом мире, который вдруг сузился до точки — до нас двоих, до его губ на моей коже.

— Ты... не торопишься.

Мой голос звучал чужим — хриплым, разбитым, полным желания, которое уже невозможно было скрыть.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько обещаний, что у меня затряслись колени.

— Потому что хочу запомнить каждый твой вздох, — прошептал он, целуя внутреннюю сторону бедра, медленно, мучительно медленно, оставляя влажные следы, которые мгновенно охлаждались, заставляя меня вздрагивать. — Каждую дрожь.

— Ваня... — мой голос сорвался, превратившись в стон, когда его губы коснулись самой чувствительной точки — едва, мимолётно, словно случайно, но этого хватило, чтобы по телу пробежали мурашки, а в животе закружилось.

Он не торопился.

Его язык скользнул по мне, медленно, целеустремлённо, будто изучая, запоминая каждую складку, каждую реакцию.

— Так... сладко... — прохрипел он, его голос дрожал, будто он сам был на грани, хотя только начал.

Я впилась пальцами в его волосы, не в силах сдержать стон, когда он наконец взял клитор в рот, горячий, влажный, совершенный.

— Да... — выдохнула я, закидывая голову, чувствуя, как волны удовольствия накатывают, смывая всё, оставляя только его, его губы, его язык, его руки, крепко держащие меня, не дающие убежать, не дающие потеряться.

Он не ответил, только крепче прижал меня к себе, давая опереться на его широкие плечи, пока его рот продолжал свою медленную, мучительную работу. Я вцепилась в его волосы, чувствуя их мягкость между пальцами, как волны удовольствия накатывают всё сильнее, превращая моё тело в тяжёлое, горячее, податливое. Мой рот приоткрылся, и дыхание срывалось короткими, прерывистыми стонами, эхом разлетающимися по комнате.

— Я... я не... — язык заплетался, мысли путались, единственным якорем оставались его плечи, крепкие, надёжные, единственное, что не давало ногам подкоситься.

Он добавил пальцы. Первый скользнул внутрь легко, будто моё тело само втянуло его, горячее и влажное, принимая без малейшего сопротивления.

— Боже... — прошептала я, чувствуя, как он добавляет ещё один, растягивая, готовя, наполняя. — Ты... точно не практиковался?

Он засмеялся, но смех тут же превратился в стон, когда я потянула его за футболку, требуя снять её, жаждя ощутить его кожу, его тепло, его мускулы под своими пальцами.

— Нет, — признался он, позволяя мне стянуть ткань с его торса, обнажая рельефный пресс, широкую грудь, по которой я тут же провела ладонью, ощущая, как его сердце бьётся так же часто, как моё. — Но, кажется, у меня неплохие... теоретические знания.

Я рассмеялась, но смех тут же оборвался, превратившись в стон, когда он наклонился, и кончик его языка снова коснулся пульсирующего клитора, лёгкий, игривый, но такой точный, что всё моё тело вздрогнуло, выгибаясь дугой.

— Ваня... — имя сорвалось с губ, хриплое, разбитое, полное невыносимого желания.

Он не отвечал, поглощённый своей задачей, его пальцы двигались внутри меня в такт движениям языка, глубоко, медленно, заставляя меня терять контроль.

Мир сузился до этого мгновения — до горячего влажного прикосновения его языка, скользящего по мне с мучительной медлительностью, до пальцев, движущихся внутри глубоко и точно, до хриплых звуков, вырывающихся из моего горла — таких диких, что я не узнавала собственный голос.

Я вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями в горячую кожу, оставляя алые следы, метки, доказательство того, что это не сон. Тело мое горело, напрягалось, выгибалось, как лук, готовый выпустить стрелу. Где-то глубоко в животе клубилось, росло, собиралось в тугой, горячий узел, готовый развязаться в любую секунду.

— Я... — голос мой сорвался, стал чужим, хриплым, полным отчаянной мольбы.

Он не ответил, только прижал меня сильнее, крепче, его пальцы углубились, язык ускорился, и этого было достаточно — достаточно, чтобы мир взорвался в миллионе искр.

Волна накрыла меня целиком, смывая все мысли, все страхи, оставляя только чистое, ослепительное удовольствие. Тело выгнулось, рот открылся в беззвучном крике, превратившемся в его имя, сорвавшееся с губ, как молитва.

Он не останавливался, продолжая ласкать, продлевая наслаждение, пока последние судороги не прошли через моё тело, оставив его влажным, дрожащим, совершенно беспомощным.

И только тогда он медленно поднялся, целуя внутреннюю сторону бедра, оставляя горячие, влажные следы на коже, ещё чувствительной после оргазма. Его губы скользнули выше, по животу, оставляя мурашки, по груди, заставляя сосок напрячься, по шее, где пульс всё ещё бешено стучал, выдавая моё состояние.

— Ты... — я попыталась отдышаться, — ты... монстр.

Его губы растянулись в самоуверенной, хищной улыбке, когда он прижался всем телом ко мне, и я ощутила всю его мощь — твёрдый, как сталь живот, напряжённые бёдра, и то, что пульсировало между ними, горячее и нетерпеливое, даже сквозь ткань брюк.

— Это комплимент?

Его дыхание обожгло мою шею, грубое, прерывистое, выдавая, что он едва сдерживается.

Я притянула его ещё ближе, ощущая каждую линию его тела, каждый мускул, дрожащий от напряжения. Мои пальцы впились в его спину, оставляя следы, а губы нашли уголок его рта — лёгкий, дразнящий поцелуй, полный обещания.

— Да, — прошептала я, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть ему в глаза, — но ты ещё не закончил.

Его пальцы впились в мои бёдра с такой силой, что я вздрогнула, но не от боли — от предвкушения.

Я толкнула его на кровать, и он упал на спину с тихим стоном, волосы растрепались по подушке, губы приоткрылись, а глаза... Тёмные, почти чёрные от желания, они пожирали меня, словно я была последней каплей воды в пустыне.

Я медленно забралась на него, чувствуя, как его член пульсирует подо мной, горячий, твёрдый, готовый.

— Лен... — его голос прозвучал низко, хрипло, словно пропущенный через гравий желания, наполненный немой мольбой, которую он не решался высказать вслух.

Я медленно провела ладонью по его груди, ощущая под пальцами горячую, слегка влажную кожу, вздымающиеся рёбра, напряжённые мускулы, которые вздрагивали от каждого моего прикосновения, как от удара током. Его сердце бешено колотилось под моей ладонью — часто, неровно, будто пыталось вырваться из грудной клетки.

— Ты так красив вот так... — прошептала я, наклоняясь, чтобы коснуться губами его соска, уже твёрдого, напряжённого.

Мой язык медленно обрисовал кружок вокруг него, ощущая, как он ещё больше твердеет под моим прикосновением, как его тело вздрагивает, отзываясь на каждое движение.

— Весь напряжённый, дрожащий... ждущий.

Он застонал — глухо, животно, и этот звук эхом разнёсся по моей коже, заставляя пульсировать там, где я уже была влажной от желания. Мои пальцы скользнули ниже, к поясу его брюк, медленно, целеустремлённо, наслаждаясь тем, как его живот напрягается в предвкушении, как его бёдра непроизвольно дёргаются, пытаясь приблизиться к моей руке.

— Пожалуйста... — он выдохнул, и в этом слове было столько отчаяния, столько нетерпения, что моё сердце сжалось.

Я расстегнула пуговицу, ощущая, как ткань наконец освобождает его член, как он выпрямляется, твёрдый, горячий, почти болезненно напряжённый. Капля влаги блестела на кончике, прозрачная, искрящаяся в тусклом свете комнаты, и я не смогла удержаться, чтобы не провести пальцем по ней, ощущая, как он вздрагивает, как его живот втягивается от моего прикосновения.

— Боже... — прошептал он, впиваясь пальцами в простыни, его тело напряглось, будто готовое взорваться от одного только моего взгляда.

Я обхватила его пальцами, медленно, наслаждаясь тем, как он пульсирует в моей руке, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его глаза темнеют, наполняясь животным желанием.

— Ты так долго ждал... — мой шёпот растворился в тяжёлом воздухе спальни, пока моя рука скользила по его длине, медленно, наслаждаясь тем, как его веки дрожат, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, который застревает где-то в его груди.

— Только... — он проглотил, пытаясь говорить, его голос сорвался на хрип, — только тебя... Все эти годы...

Я наклонилась, целуя его живот, ощущая, как мускулы под моими губами напрягаются, дрожат, как его пальцы впиваются в простыни, рвут ткань, пытаясь удержать контроль. Его кожа под моими губами была горячей, и я чувствовала, как он пульсирует под моими прикосновениями, как его тело готово взорваться.

— Я знаю, — прошептала я, поднимаясь выше, чтобы поймать его губы в поцелуй, глубокий, влажный, полный обещаний, которые я наконец готова была выполнить.

Его руки обхватили мои бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя следы, метки, доказательства того, что это не сон. Я приподнялась, чувствуя, как его член упирается в меня, горячий, влажный, твёрдый, готовый заполнить меня, соединить нас, сделать одним целым.

— Лена... — его голос был мольбой, предупреждением, молитвой, единственным словом, которое он мог произнести, единственным именем, которое имело значение для него.

Я не заставила его ждать.

Медленно, чувствуя каждый сантиметр, каждое мгновение, каждую клеточку своего тела, я опустилась на его член, заполняя себя им, ощущая, как он растягивает меня, как моё тело принимает его, сначала с лёгким жжением, которое тут же сменилось волной удовольствия, горячей, сладкой, невыносимой.

— Боже... — его стон вырвался глухо, сдавленно, когда голова запрокинулась назад, обнажая напряжённые мышцы шеи, выступившие как тетива натянутого лука. — Ты... ты так...

Слова застряли у него в горле, когда моё тело сжалось вокруг него, принимая каждый сантиметр его длины, ощущая каждую пульсацию его возбуждения. Я не могла говорить — воздух застрял в лёгких, а всё моё существо превратилось в один сплошной нервный узел.

Весь мир сузился до ощущения его внутри — горячего, пульсирующего, совершенного. Его руки дрожали на моих бёдрах, пальцы впивались в плоть, оставляя следы, которые завтра напомнят об этом моменте. Его дыхание — прерывистое, горячее — обжигало мою кожу, смешиваясь с моими стонами, создавая музыку нашего соединения.

Я начала двигаться.

Медленно сначала, лишь слегка приподнимаясь, позволяя ему почти выскользнуть, чтобы затем снова опуститься, поглощая его целиком. Он скользил внутри, гладко, горячо, как будто создан именно для меня. Его пальцы сжали мои бёдра сильнее, помогая, направляя, умоляя продолжить.

— Да... — его шёпот был больше похож на молитву, когда глаза закрылись от наслаждения, но тут же открылись снова, широкие, тёмные, полные благоговения, как будто он боялся, что если моргнёт, это исчезнет. — Вот так...

Я ускорилась, находя ритм, который заставлял наши тела сливаться, терять границы, становиться одним целым. Его руки скользнули к моим ягодицам, сжимая, помогая мне двигаться, углубляя каждое движение. Я чувствовала, как его тело напрягается подо мной, как мышцы живота дрожат, как бёдра приподнимаются навстречу, будто он не мог больше терпеть пассивность.

— Я не... — его слова растворились в хриплом стоне, когда я опустилась глубже, изменив угол, и острое сладкое напряжение пронзило меня от низа живота до самых сосков, заставив кожу покрыться мурашками.

— Ваня! — мой крик разорвал воздух, когда я запрокинула голову, чувствуя, как новая волна нарастает — быстрее, яростнее, неумолимее, чем прежде, смывая последние остатки контроля.

Мои ноги дрожали, цепляясь за него, бедра двигались сами, повинуясь какому-то древнему ритму, который знало только наше тело.

— Я тут... — он приподнялся, его торс напрягся, обнажая каждый рельефный мускул. Каждая вена, каждое сухожилие натянулось, как струна.

Его руки обхватили мою талию, крепко, будто боясь потерять, а губы прижались к моей груди, язык обвил сосок, горячий, умелый, вытягивая из меня последние капли терпения.

Этого было достаточно.

Мир взорвался ослепительным белым светом, тело сжалось вокруг него, волны оргазма прокатились судорогой от макушки до кончиков пальцев, заставляя каждую клетку трепетать, каждый нерв воспалиться. Я услышала, как он кричит моё имя — хрипло, отчаянно, его пальцы впились в мои бёдра, удерживая на себе.

Его тело напряглось в последнем, отчаянном толчке, прежде чем он сорвался в пустоту вслед за мной, его горячее семя заполняя меня, став последней каплей, которая переполнила чашу наслаждения.

Мы рухнули вместе, сплетённые воедино, кожа к коже, сердце к сердцу. Наши тела, липкие от пота, дрожали в послевкусии наслаждения, ещё не веря, что способны испытывать такое. Его руки обвились вокруг меня, прижимая с такой силой, будто боялся, что я растаю, если ослабит хватку. Моё дыхание было прерывистым, горячим, смешиваясь с его, создавая единый ритм, который постепенно замедлялся.

Только через несколько минут он осторожно выскользнул из меня, но тут же прижал к себе, не желая терять контакт. Его губы нашли мои в нежном, измученном поцелуе.

— Ну что... — его голос был хриплым, усталым, но в нём звучала улыбка, когда он провёл пальцами по моей щеке, смахивая каплю пота. — Как тебе... мой второй первый раз?

— Ужасно, — прошептала я, целуя его в подбородок. — Придётся пересдавать.

Он застонал, но его руки уже снова скользили по моей спине, медленно, целеустремлённо, опускаясь ниже, ниже, к самым чувствительным местам, которые только начали приходить в себя.

— Сколько раз? — спросил он, и в его глазах, тёмных, как ночь, вспыхнул тот же голод, тот же огонь, который уже разгорался с новой силой.

Я улыбнулась, чувствуя, как моё тело откликается на его прикосновения, как мурашки бегут по коже, как живот снова сжимается в предвкушении.

— Столько, сколько понадобится...

И когда он снова накрыл меня своим телом, тяжёлым, горячим, знакомым, я знала — этот «первый раз» будет далеко не последним.

Мы только начали.

_________________________________________________

[1] — Условные предложения. [2] — Если бы ты осталась...[3] — Если бы ты осталась... я бы ждал.