Часть 8. Лена

Дождь барабанил по крыше, словно пытался пробиться сквозь старые доски чердака. Каждая капля отдавалась в висках глухим эхом, сливаясь со стуком моего сердца.

Я сидела на корточках среди пыльных коробок, и холодный пот стекал по спине, несмотря на прохладу. Отец попросил найти семейные фотографии — «чтобы было что вспомнить, если станет совсем плохо». Я отказывалась верить в это «если», но копалась в пыльных картонных коробках с таким остервенением, что под ногтями застревали занозы, а на коленях проступали красные полосы от грубого картона.

В углу, под слоем пожелтевших газет, блеснула знакомая инкрустация. Мамина шкатулка. Та самая, к которой мне в детстве запрещали даже прикасаться. Мои пальцы, внезапно ставшие чужими, дрожали, когда я поднимала крышку. Дерево скрипнуло, выпуская запах лаванды и чего-то горьковатого — может, слез, может, времени.

Внутри лежала пачка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой, и потрепанный дневник с облезлым кожаным переплетом. Буквы на первой странице уже стерлись, но я узнала мамин почерк — эти округлые «д», эти нервные росчерки в конце строк.

Первое письмо было датировано годом до моего рождения.

«Дорогой дневник, сегодня снова не смогла выйти из дома. Страх сжимает горло, как удав. Гена плачет в соседней комнате, а я не могу пошевелиться. Что со мной не так?»

Я перевернула страницу.

«Врач говорит — панические атаки. Назначил таблетки. Но как объяснить это мужу? Он думает, я просто ленивая...»

Сердце бешено колотилось, ударяя по ребрам, будто пытаясь вырваться наружу. Я лихорадочно перебирала письма, и каждое новое слово вонзалось в грудь, как осколок.

«Милая Леночка, если ты это читаешь — прости меня. Я хотела быть хорошей матерью. Но каждый твой плач — как нож. Я боюсь, что не справлюсь. Боюсь сделать тебе больно...»

Последнее письмо было датировано днем ее ухода. Бумага здесь была особенно тонкой, почти прозрачной, будто мама писала его сквозь слезы.

«Ухожу не потому, что не люблю. А потому, что слишком люблю — и знаю, что сломаю вас всех, если останусь. Может, когда-нибудь...»

Слезы капали на пожелтевшую бумагу, размывая чернила, смешиваясь с теми, что она пролила двадцать лет назад. Я сидела, обхватив колени, и вдруг меня осенило — я повторяю ее путь.

Тот же страх. Тот же побег. Тот же выбор — убежать, чтобы не причинять боль.

Только я убегала не от семьи, а от...

Чердак вдруг стал слишком тесным, воздух — густым и спертым. Я судорожно глотала слезы, чувствуя, как они обжигают горло.

Дверь на чердак скрипнула, словно нехотя пропуская свет из коридора.

— Лен? — Гена стоял на пороге, бледное лицо освещено снизу фонариком, отчего тени под глазами казались глубже обычного. — Отец сказал, ты тут.

Я быстро вытерла лицо рукавом, но было поздно — он уже видел мои красные, опухшие глаза, мокрые следы на щеках.

— Что случилось?

Он осторожно подошел, его кроссовки мягко шаркали по пыльным доскам. Присел рядом. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, когда он взял дневник. Я видела, как его взгляд бежит по строчкам — сначала быстро, с недоверием, потом медленнее, будто спотыкаясь о каждое слово, как о неровный тротуарный камень.

— Это... что за бред? — Его голос звучал хрипло, как будто кто-то сжал ему горло грубыми пальцами. — Откуда ты это взяла?

Он перевернул страницу, потом следующую. Его дыхание стало неровным, прерывистым — я слышала, как воздух со свистом проходит через его сжатые зубы. Видела, как его кадык резко дергается при каждом глотке, будто он пытается проглотить что-то слишком большое, слишком горькое.

— Она... она не...

Гена резко встал, опрокинув коробку с елочными игрушками. Старые шары покатились по чердачным доскам, звеня как колокольчики, разбивая тишину.

— Это неправда! Она ушла к тому... к тому...

Он задохнулся на полуслове. Его лицо, обычно такое сдержанное, исказилось странной гримасой — будто внутри него что-то ломалось с хрустом, как кость при переломе.

— К стоматологу из соседнего района, — прошептал он наконец, и в его голосе было что-то детское, наивное. — Все об этом знали. Все шептались...

Я видела, как его руки сжимаются в кулаки, костяшки белеют от напряжения, будто кожа вот-вот лопнет. Капли дождя за окном вдруг стали громче, будто природа решила усилить этот момент, сделать его еще более драматичным.

— Папа никогда... — Я осторожно начала, но он перебил меня, резко повернувшись.

— Папа никогда не говорил ничего плохого! — Его глаза блестели странным, нездоровым блеском. — Но он и не отрицал! Когда я спрашивал... когда я...

Он вдруг сел на старый сундук с такой силой, что тот жалобно заскрипел, протестуя против такого обращения. Его пальцы вцепились в края писем, морща бумагу, оставляя на ней влажные следы от вспотевших ладоней.

— Я ненавидел ее, — прошептал он так тихо, что я еле расслышала. — Все эти годы. Каждый раз, когда отец грустил. Каждый раз, когда тебе нужна была мать... — Его голос дрогнул. — Я представлял, как она смеется где-то с тем... с тем...

Его голос сорвался, как старая пленка на кассете. Он провел рукой по лицу, оставляя грязные полосы — видимо, чердачная пыль смешалась со слезами на его щеках, создавая причудливый узор, как дорожки на песке после отлива.

Мы сидели молча, и только дождь за окном продолжал свой бесконечный монолог, будто рассказывая историю, которую мы оба только начали понимать.

Я осторожно подошла и опустилась рядом на скрипучие доски сундука, чувствуя, как всё тело Гены вибрирует от сдерживаемых эмоций. Его плечо дрожало под моей ладонью, как перегруженная электросеть перед коротким замыканием.

Мы оба выросли с этой ядовитой мыслью, въевшейся в сознание глубже, чем любая детская травма — что нас бросили потому что мы... были недостаточно хороши, недостаточно любимы, недостаточно...

— Она любила нас, — прошептала я, и слова застряли в горле колючим комом. Моя рука осторожно легла на его спину, и даже через хлопковую рубашку я чувствовала, как его мышцы напряглись до каменной твердости, будто он всё ещё пытался сдержать эту бурю внутри. — Она просто... не справилась.

Гена резко вдохнул — порывисто, сдавленно, как человек, который только что всплыл после долгого нахождения под водой. Его дыхание обожгло моё плечо, когда он уткнулся лицом в меня, и я почувствовала, как ткань моего свитера медленно намокает от его слёз. В этот момент мой взрослый, всегда такой собранный брат казался тем самым мальчиком из маминых писем — тем, чей плач звучал для неё «как нож».

— Я столько зла... — его голос разбился о мою одежду, слова терялись в складках, как в лабиринте. — Говорил... желал ей...

Я крепко обняла его. Тело Гены содрогалось от рыданий, которые он, видимо, копил все эти годы. Дождь за окном бил по крыше в такт этим рыданиям, создавая жутковатую симфонию боли.

Гена вдруг отстранился, его ладонь грубо протерла щеки.

— А отец... он же знал. Все это время знал. — В его голосе звучало что-то опасное, как натянутая тетива. Я увидела, как его пальцы непроизвольно сжались.

Я кивнула, доставая из дневника выцветшую фотографию. На ней мама держала крошечного Гену на руках, ее лицо было измученным, но в глазах светилась такая нежность, что у меня перехватило дыхание.

Гена выхватил фото, его пальцы дрожали.

— Я помню этот свитер, — внезапно вырвалось у него. — Он кололся. Она носила его, когда... — Голос снова предательски дрогнул. — Черт возьми, Лен, я ведь помню, как она плакала в ванной. А я думал — наверное, скандалит с отцом.

Капля упала на фотографию, и я не сразу поняла — дождь ли это просочился сквозь щели в крыше или слеза. Гена резко зашагал по чердаку, его тень мелькала между балок, как призрак.

— Мы могли бы помочь ей! Если бы знали! Если бы отец... — Он ударил кулаком по стропилу, и с потолка посыпалась пыль. — Вместо этого я двадцать лет таскал в себе эту... эту злобу!

Я подошла к нему, взяла его окровавленные костяшки в свои ладони.

— Мы были детьми, Ген. А отец... он просто любил ее. Даже такую. Даже сломанную.

Я прижала его руку к своей щеке, чувствуя шершавость его кожи, солоноватый вкус крови и слез.

Гена глубоко вдохнул, отстранился и поднял фонарик. Луч света выхватил из темноты старую коробку с надписью «Семья». В ней лежали наши детские рисунки, бирочки из роддома, засохший букетик полевых цветов.

— Значит, он хранил все это,— прошептал Гена. Его голос звучал иначе — без злости, без горечи. Просто констатация факта, который вдруг обрел новый смысл.

Я открыла коробку. На самом дне лежала мамина брошь — та самая, с бирюзой, которую она всегда носила в особых случаях. Отец говорил, что она потерялась.

— Ты знаешь, — начал он наконец, голос его был хриплым от рыданий, — я ведь помню тот день. Когда она ушла.

Я замерла.

— Она оделась в синее платье, — продолжал Гена, его глаза были прикованы к чему-то за окном, к чему-то, чего не было там уже много лет. — Надела эту самую брошь. Я подумал, что они с отцом куда-то идут. Ужинать, может. Она наклонилась, поцеловала меня в лоб...

Он замолчал, его горло сжалось.

— А потом сказала: «Будь хорошим мальчиком. Присмотри за сестрой».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я не помнила этого. В моей памяти не было последнего маминого поцелуя, последних слов.

— Я думал, она вернется, — прошептал Гена. — Весь вечер ждал у окна. А потом пришел отец, один. И... ничего не сказал. Ни тогда, ни после.

***

Отец сидел в кресле у телевизора, его крупные, измождённые руки неподвижно лежали на коленях. Экран отбрасывал на его лицо трепещущие тени, делая морщины глубже, а взгляд — бездоннее. Когда мы с Геной вошли, он не поднял головы, только пальцы его слегка дрогнули, будто ловили невидимые нити нашего молчания.

— Садитесь, — сказал он тихо. Голос его звучал как скрип старого дерева. — Вижу, нашли.

Я сжала в кулаке мамину брошь. Бирюза впивалась в ладонь, оставляя на коже узорчатые отпечатки. Гена стоял за моим плечом, его дыхание было неровным, горячим у меня в затылке.

— Почему ты никогда не говорил правду? — вырвалось у него. В его тоне слышались осколки детской обиды, той самой, что копилась годами.

Отец медленно поднял глаза, и в их мутной голубизне не было ни оправданий, ни сожалений — только голая, выстраданная правда, отшлифованная годами молчания. Его пальцы судорожно сжали подлокотники кресла, будто он держался за них, чтобы не упасть в пропасть воспоминаний.

— Каждый вечер я ставил её чашку на стол, — начал он, и голос его дрогнул на слове «чашку», как голос мальчика, потерявшего самое дорогое. — Ту самую, с ромашками. Двадцать лет. — Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как тикают старые часы в углу. — Двадцать лет я ждал, что дверь откроется, и она скажет: «Вернулась, прости».

Он провёл рукой по лицу, и я вдруг увидела, как дрожат его губы — почти незаметно, как у того, кто боится расплакаться, но уже не может сдержаться. Его ладонь, покрытая старческими пятнами, на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь стереть болезненный образ.

— Первые годы я бегал на вокзал встречать каждую электричку, — продолжил он, и в его голосе звучало что-то дикое, отчаянное. — Потом... просто ждал. Без надежды. Но и без права забыть.

Картинка в телевизоре моргнула и застыла, зависнув на кадре с улыбающейся ведущей. Но отец не брал в руки пульт, чтобы переключить канал. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те дни, когда наша семья ещё была целой.

— Думаете, я не хотел кричать на весь мир, что она не предательница? — Он поднялся, опираясь на трость. — Но тогда пришлось бы сказать, что она... слабая. А я не мог. Не мог позволить вам думать, что любовь — это хрупко. Что она может сломаться, как она.

Гена сделал шаг вперёд. Его рука сжалась в кулак, и я видела, как по его напряжённой спине пробежала дрожь.

— Мы думали, что она нас не любила! — вырвалось у него, и в голосе звучала вся боль обманутого ребёнка.

Отец вздрогнул, будто от удара. В его глазах мелькнуло что-то дикое, почти животное. Но почти сразу же его взгляд потух, уступив место бесконечной усталости.

— Я не знал, как объяснить это вам, — прошептал он, и его голос звучал так тихо, что мы еле расслышали слова.

Он повернулся к окну, и его силуэт, освещённый мерцающим светом телевизора, казался таким хрупким. Дождь стучал в стёкла, словно пытался достучаться до нас сквозь годы молчания, сквозь все те невысказанные слова, что висели между нами тяжёлым грузом. Ветер завывал за окном, и этот звук сливался с нашим тяжёлым дыханием, создавая странную, грустную симфонию.

— Я видел, как ты смотришь на того мальчика, — неожиданно сказал он мне. Голос его стал мягче, но в нём появилась стальная нить, та самая, что держала нашу семью все эти годы. — И видел, как он ждал тебя. Как и я когда-то.

Слёзы потекли по моим щекам сами собой — горячие, солёные, такие же, как в детстве, когда я прижималась к его груди и спрашивала сквозь всхлипы, почему у других детей есть мамы, а у нас нет. Тогда он молча гладил мои волосы, и его пальцы дрожали.

Отец обернулся и подошёл, и в его движении была странная грация — как у стареющего льва, который уже не может прыгать, но помнит, как это делается. Его ладонь осторожно коснулась моего лица, и я почувствовала, как его большой палец дрожит, стирая мои слёзы.

— Я не вечен, — прошептал он. Его дыхание пахло мятными леденцами от кашля и чем-то бесконечно родным. Каждое слово обжигало, как те искры из камина, у которого он рассказывал нам сказки, заменяя и маму, и папу. — Но пока я здесь... мне так хочется видеть тебя счастливой.

И тогда я увидела его. Не отца — не эту непоколебимую скалу моего детства. А просто человека. С морщинами у глаз, появившимися после бессонных ночей у моей кровати, когда я болела. С сединой в висках, которая проступила в одно утро — того самого, когда он вернулся домой без неё и навсегда стал для нас обоими родителями.

— Этот мальчик... Ваня, кажется? — Отец говорил медленно, подбирая слова с той осторожностью, с какой когда-то собирал осколки разбитой мной вазы — маминой любимой вазы. — Он хороший. Не гони его. Не повторяй...

Его голос сорвался, но договаривать не нужно было. В воздухе между нами повисло всё несказанное — её имя, её болезнь, её выбор и наш с Геной детский гнев, который он принял на себя, чтобы сохранить в нас хоть каплю любви к ней.

Я прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя под пальцами прожилки и шрамы — следы его молчаливого подвига.

В доме пахло дождём, залетевшим в открытое окно, старыми книгами с её закладками между страниц и тем самым вишнёвым пирогом, который он всегда пёк в её день рождения, даже когда мы с Геной отказывались его есть. Этот запах был нашим семейным призраком — сладким, горьким, вечным.

Гена застонал — низко, глухо, как раненый зверь, что наконец сдался своей боли. Его сильное тело рухнуло на диван, и пружины жалобно заскрипели под ним. Плечи вздрагивали, будто через них проходили разряды электричества. Отец протянул к нему руку, но замер в сантиметре от его спины — его пальцы дрожали в воздухе, не решаясь нарушить эту хрупкую границу между ними.

— И я вижу, как ты дорог Тане, — прошептал отец, и в его голосе звучала та же нежность, с которой он когда-то читал нам сказки на ночь.

Гена поднял голову. Его глаза были воспалёнными, красными, но сухими — будто все слёзы уже выгорели в нём дотла.

— Она тоже смотрит на меня как-то по-особому? — спросил он хрипло, и в его голосе пробивалась та самая детская неуверенность, которую он так тщательно скрывал все эти годы.

— Как на солнце, — кивнул отец, и его морщинистые губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Боится ослепнуть, но не может оторваться.

Гена фыркнул, но в уголках его глаз собрались знакомые морщинки — точь-в-точь как у мамы на той фотографии, что всегда стояла в гостиной.

Я разжала кулак, в котором до боли сжимала мамину брошь. На ладони остался красный узор — причудливый отпечаток, похожий на шрам, который наконец-то начал затягиваться.

Отец потрепал Гену по волосам — так же нежно, как когда мы были маленькими, — и подошёл к книжному шкафу. Его руки бережно взяли со старой этажерки фотографию в посеревшей от времени рамке — мама в том самом синем платье, с нами на руках, улыбающаяся той улыбкой, которую я почти забыла.

— Не хороните чувства раньше времени, — повторил он, проводя пальцем по стеклу, как будто пытаясь коснуться её лица. — Ни хорошие... ни плохие.

И тогда дождь за окном вдруг стих, будто сама природа прислушалась к нашим сердцам. А в душе, спустя двадцать лет мучительных вопросов и невысказанных обид, наконец-то стало тихо — как в доме после долгой бури, когда ветер успокаивается и остаётся только лёгкий шелест занавески на вечернем сквозняке.