Часть 7. Лена

Одиннадцатый «Б» встретил меня недоверчивым молчанием.

Воздух в классе был густым от их взглядов — оценивающих, скептических, будто я не учитель, а незваный гость, вторгшийся на их территорию. Я знала этих ребят только в лицо — мельком видела в коридорах, замечала их шумную группу у столовой. Их постоянный учитель, Сергей Викторович, попал в больницу с воспалением легких, и меня попросили заменить его.

— Доброе утро, — я положила учебник на стол, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без лишней строгости. — Сергей Викторович заболел, поэтому сегодня английский у вас проведу я.

Молчание. Несколько пар глаз уставились на меня с немым вопросом.

С задней парты раздался преувеличенно громкий зевок — нарочито демонстративный, будто проверка на прочность.

— То есть вас подкинули нам как замену? — рыжий паренёк в клетчатой рубашке поднял бровь, и в его голосе сквозило недоверие.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но улыбнулась.

— А вы кто вообще? — с последней парты лениво поднял голову высокий парень с выбритыми висками. Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от каблуков до волос, собранных в хвост. В этом взгляде не было ничего от ученика — только вызов.

— Меня зовут Елена Николаевна.

— А где вы обычно преподаёте?

— У десятых классов.

В третьем ряду девочка с розовыми заколками наклонилась к соседке, прикрыв рот ладонью: «Это та самая?»

Я резко открыла журнал, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Бумага хрустнула под ними, и я на секунду задержала взгляд на списке фамилий, словно ища в них опору.

— Сегодня работаем с модальными глаголами. Откройте учебники на странице 78.

Класс нехотя зашуршал страницами — кто-то перелистывал слишком громко, кто-то делал вид, что ищет, а парень с висками — Саша, как я позже узнала — даже не пошевелился.

Я начала объяснять правила, но уже через минуту почувствовала, как внимание рассеивается. В третьем ряду две девочки шептались, бросая на меня любопытные взгляды — их глаза блестели от сплетен, которые они явно уже знали. Саша что-то рисовал в тетради, даже не делая вид, что слушает, а рыжий в клетчатой рубашке перекидывался с кем-то записками.

Я сделала паузу, вдохнула глубже и вдруг поймала себя на мысли, что этот класс — как зеркало. Они не просто не слушали — они проверяли меня. На прочность. На терпение. На то, смогу ли я быть их учителем, а не просто временной заменой.

— Must используется для обозначения...

Мой голос звучал ровно, пока я водила пальцем по строчкам учебника, стараясь сосредоточиться на словах, а не на десятках глаз, следящих за каждым моим движением.

— Елена Николаевна, а правда, что вас пять лет назад взяли в заложники?

Голос Саши прозвучал нарочито громко, с вызовом, будто он бросал камень в стеклянную поверхность воды.

Класс замер. Даже те, кто до этого перешептывался или рисовал в тетрадях, резко подняли головы.

Мои пальцы, только что перелистывавшие страницы, вдруг стали ледяными, будто в них перестала поступать кровь. Воздух вырвался из легких резко, болезненно — словно кто-то ударил меня под дых. В ушах зазвенело, и этот звук быстро перерос в нарастающий гул, как будто я погружалась под воду.

Тишина.

Не просто отсутствие шума — а густая, давящая тишина, будто весь воздух из комнаты внезапно выкачали.

Саша сидел, подперев щеку кулаком, его пальцы слегка постукивали по скуле. Глаза — темные, почти черные — блестели не со страхом или сочувствием, а с каким-то ненормальным, болезненным любопытством. Как будто я была не человеком, а экспонатом в музее — тем, на который все тайно хотят посмотреть, но боятся признаться.

— Это не имеет отношения к уроку, — я сжала учебник так, что корешек затрещал под пальцами. Голос звучал чужим, плоским, будто его пропустили через фильтр.

— Ну просто интересно, — он развалился на стуле еще больше, закинув ногу на ногу, демонстрируя полное отсутствие раскаяния. — Говорят, вам тогда пистолет к виску приставляли. А вы не кричали. Правда, что ли?

Кто-то из ребят ахнул — резко, испуганно. Мои ладони стали липкими от пота, и я сжала их в кулаки, но дрожь уже поднималась по рукам, как волна, переходя на плечи, в грудь.

Они все смотрели. Ждали: расплачется ли? Вспомнит? Рухнет прямо сейчас, на их глазах?

— Сань, хватит, — буркнул кто-то, но голос звучал неуверенно, будто и сам не был уверен, стоит ли вмешиваться.

— Что? Я просто спрашиваю!

Но я уже почти не слышала слов.

Мир накренился, края зрения поплыли, как будто кто-то резко дернул за край кинопленки. Перед глазами заплясали черные точки, а в ушах — тот самый хруст разбитого стекла, тот самый запах пороха, едкий и горький, те самые крики, которые до сих пор иногда звучали в моих кошмарах...

Губы онемели. Я попыталась сделать вдох, но легкие будто сжались в тугой комок, отказавшись наполняться воздухом. Открыла рот, но вместо слов в горле встал ком — горячий, колючий, непроходимый.

Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, от которого вздрогнули даже пылинки в солнечных лучах.

— Хватит.

Голос Вани прозвучал как удар хлыста — тихий, ровный, но настолько режущий, что у меня по спине пробежали мурашки. Даже Саша, до этого развалившийся на стуле с вызывающей ухмылкой, резко выпрямил спину, будто получил электрошок.

В дверном проеме, облокотившись о косяк всем телом, стоял Ваня. Солнечный свет преломлялся в его очках, превращая глаза в непроницаемые зеркальные поверхности, но я видела, как напряглись его скулы — каждая мышца на лице застыла в ледяной ярости.

— Королёв, — он назвал фамилию парня так, будто выплёвывал ядовитую косточку, — кабинет директора. Сейчас же.

— Я что, вообще ничего... — начал было Саша, но голос его внезапно охрип.

Ваня вошел в класс медленно, нарочито неспешно, словно давая каждому осознать тяжесть момента. Его обычная кошачья грация сменилась хищной, целенаправленной походкой. В глазах, всегда таких спокойных и насмешливых, теперь бушевал холодный ураган — я видела, как зрачки сузились до булавочных головок.

Он не кричал. Не размахивал руками. Но каждый его шаг в сторону Саши заставлял воздух в классе сгущаться, будто перед грозой.

Когда Ваня остановился у парты, Саша невольно вжался в сиденье.

— Видишь ли, — голос Вани звучал почти ласково, если бы не ледяная сталь в каждом слове, — в этой школе есть правила. — Он наклонился чуть ближе, и я увидела, как Сашины пальцы вцепились в край стола. — Одно из них — уважение к учителям.

— Я просто...

— Ты только что оскорбил не просто учителя, — Ваня четко выговаривал каждое слово, будто вбивая гвозди. — Ты оскорбил человека, который прошел через то, что такие, как ты, даже в кошмарах не представляют.

Саша съежился, его бравада испарилась, оставив после себя лишь бледное, испуганное лицо.

— Я просто...

— Молчи.

Ваня наклонился еще ниже, упершись руками в парту так, что дерево слегка затрещало. Они оказались так близко, что Саша инстинктивно откинулся назад, будто пытаясь слиться со стеной.

— Ты пересёк черту. И если ещё раз

посмеешь открыть рот в её сторону — будешь разгребать последствия до выпускного. Понял?

Саша что-то пробормотал, но поднялся так быстро, что стул с грохотом упал назад. Он вышел, шаркая ногами, будто внезапно разучился ходить.

Ваня повернулся к классу. Его пальцы вцепились в край ближайшей парты так сильно, что костяшки побелели от напряжения.

— Кто-то еще хочет обсудить мою коллегу?

Ученики молчали. Ваня медленно провел взглядом по рядам, останавливаясь на каждом лице.

— Если кто-то ещё думает, что может позволить себе подобное — лучше сразу забирайте документы. — Он снял очки, и теперь все увидели его глаза — горящие, неумолимые. — Потому что я лично прослежу, чтобы вас отчислили.

В углу кто-то сглотнул. Девочка с розовыми заколками прикрыла рот ладонью.

Ваня подошел к моему столу, и его движение было таким плавным, будто он боялся спугнуть хрупкое равновесие в классе. Его пальцы бережно коснулись моих ледяных рук, когда он забрал у меня учебник. В этом мимолетном прикосновении было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание.

— Тебе нужно выйти? — его вопрос прозвучал как шепот, предназначенный только для меня, с той особой интонацией, которая проникала прямо в душу, минуя все защитные барьеры.

Я кивнула, чувствуя, как подбородок предательски дрожит, и вышла, стараясь не бежать, хотя ноги сами несли меня прочь от этого пытливого взгляда десятков глаз.

Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Я вжалась в стену, как будто могла раствориться в шершавой поверхности обоев, и наконец позволила себе дрожать.

Тело вдруг стало чужим — колени подкашивались, словно сделанные из ваты, а ладони, прижатые к прохладной бетонной поверхности, моментально покрылись липкой влагой.

Ком в горле рос с каждой секундой — это была не просто реакция на слова того наглого мальчишки. Это была память о том, как все они смотрели — не просто с любопытством, а с каким-то болезненным, почти сладострастным интересом. Как ловили каждую мою реакцию, как затаили дыхание в ожидании — сорвусь ли я, заплачу, может быть, даже упаду в обморок?

— Лена.

Голос Вани прозвучал тише обычного, но в нём была такая твёрдость, что я невольно разжала пальцы.

Он приближался осторожно, как к раненому животному, которое может в любой момент броситься в бегство. Его рука опустилась на мое плечо — тяжелая, теплая, невероятно реальная в этом мире, который только что расплывался перед глазами.

— Они больше не будут.

Я кивнула резко, почти судорожно, не в силах говорить.

— Дыши, — он наклонился, блокируя своим телом все остальное пространство коридора, оставляя в поле моего зрения только его глаза — карие, без очков, которые он, видимо, оставил в классе.— Со мной. Вдох...

Я попыталась, но воздух застрял где-то в грудной клетке, будто кто-то туго перетянул ее веревкой.

— Не получается... — мой шепот сорвался на хриплый звук, больше похожий на стон.

Он не стал говорить банальные «постарайся» или «успокойся». Вместо этого его рука накрыла мою ладонь и прижала к своей груди — под тонкой тканью рубашки я ощутила ровные, сильные удары его сердца.

— Чувствуешь? Дыши так же.

Я закрыла глаза, и мир сузился до этого единственного ощущения — его сердце билось учащенно, почти в такт моему. Постепенно, через это синхронное биение, мое дыхание начало выравниваться, подстраиваясь под его ритм. Его пальцы мягко сжимали мою ладонь, и в этом прикосновении было что-то древнее, первобытное — как будто он буквально делился со мной своей жизненной силой.

Я сделала глубокий вдох. Воздух наконец-то заполнил лёгкие, прохладный и живительный.

— Спасибо, — прошептала я. Дрожь в руках понемногу стихала, но где-то глубоко внутри всё ещё колотилось маленькое, перепуганное существо, готовое в любой момент сжаться в комок.

Ваня не убрал руку. Его пальцы слегка сжали моё плечо, и это лёгкое давление говорило больше слов: «Я здесь. Ты не одна».

— Они... они все знают? — мой голос прозвучал хрипло, будто я целый час кричала в пустоту, а не стояла в полной тишине.

— Знают обрывки. Догадываются. — Ванины глаза стали тёмными, почти чёрными. Он специально сделал паузу, подчёркивая каждое слово. — Но никто... никто не имеет права тыкать в тебя этим, как тупым ножом.

— Я... не должна была... — слова рвались, как клочья тумана, ускользая прежде, чем я могла их поймать. — Не должна была показывать слабость. Не должна была выбегать. Не должна была...

— Ты никому ничего не должна, — перебил он, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что я невольно замолчала.

Ваня резко потянул меня за собой в пустой кабинет химии. Дверь захлопнулась за нами с глухим стуком, когда он толкнул её ногой, и внезапная тишина, пахнущая спиртом и мелом, обволокла меня, как плотное одеяло.

— Сядь.

Я опустилась на стул, и холод пластика просочился сквозь тонкую ткань юбки. Передо мной тут же появился стакан воды — Ваня держал его так крепко, что пальцы побелели.

— Пей.

Вода была тёплой, с лёгким привкусом мела, но я сделала глоток, потом ещё один, чувствуя, как жидкость медленно размывает тот колючий ком, что застрял в горле. Мир вокруг постепенно обретал чёткость — пылинки, танцующие в луче света, трещинка на стакане, тень от Ваниного плеча, которая легла на стол неровным прямоугольником.

Он стоял рядом, не прикасаясь ко мне, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой — тёплое, плотное, надёжное. Я подняла глаза и встретила его взгляд — в нём не было ни жалости, ни осуждения.

— Он не... — мой голос сорвался на полуслове, превратившись в едва слышный выдох.

— Он идиот. — Ваня выдохнул резко, почти свирепо, и в его глазах вспыхнули золотистые искры гнева.

— Но он прав, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она упала на стол, оставив крошечное темное пятно.

Ваня резко встал, стул с грохотом откатился назад. Он сделал несколько шагов по кабинету, его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. Затем схватил со стола пузырек с сухим реактивом — его пальцы сжали стекло так сильно, что я боялась, что оно лопнет.

— Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — его голос звучал хрипло, будто сквозь зубы.

Я покачала головой.

— Я вижу человека, — он разжал ладонь, и белый порошок медленно посыпался на стол, пересыпаясь между пальцев, как песок в часах, — который, несмотря на всё, вернулся. Который каждый день встаёт и идёт туда, где ему было больнее всего. — Он поднял глаза, и в них горел такой жар, что мне стало тепло внутри. — Это требует больше мужества, чем любой выстрел.

— Я не могу... — я сжала стакан так, вода внутри задрожала мелкими кругами.

Вдруг он опустился передо мной на корточки, его колени мягко уперлись в пол. Его большие, теплые руки осторожно обняли мои — ледяные, дрожащие.

— Можешь, — он сказал это так тихо, так близко, что я почувствовала его дыхание на своих щеках. — И я буду рядом. Каждый раз. Каждый день. Каждый твой шаг.

За окном зашумел внезапный порыв ветра, голые ветки деревьев закачались, как маятники. Где-то вдали кричали дети — их голоса звенели, как колокольчики, смешиваясь с шумом перемены. Обычный школьный день. Обычная жизнь.

— Ты... хочешь продолжить урок? Или... — голос Вани звучал осторожно, будто он боялся разбить хрупкое равновесие, установившееся между нами.

Его пальцы все еще сжимали мои, передавая тепло, которое постепенно растворяло ледяное оцепенение.

— Нет.

Ответ вырвался резче, чем я планировала. Я видела, как он напрягся, и поспешно добавила:

— То есть... я не могу сейчас, — поспешно добавила я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Но и уйти не могу. Если я уйду, они... — голос сорвался, — они решат, что победили.

Ваня замер, изучая мое лицо с той пронзительной внимательностью, которая всегда заставляла меня чувствовать себя обнаженной. Затем уголки его губ дрогнули, и он улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то заставляла меня забывать о контрольных.

— Тогда пойдем вместе.

— Что? — я моргнула, не понимая.

— Просто посижу на задней парте. — Он пожал плечами, но в его глазах читалась стальная решимость.

— Ты же... у тебя нет сейчас дел? — попыталась я возразить, но сердце уже бешено колотилось от какой-то странной надежды.

— Я абсолютно свободен.

Его голос звучал легко, но я заметила, как его рука непроизвольно сжалась в кулак, как напряглись мышцы на скулах. Он не просто злился — он кипел, и это знание странным образом успокоило меня. В его ярости было что-то обнадеживающее, будто он взял на себя часть моей боли.

— Ну так что?— он наклонился чуть ближе. — Вернёмся?

Я глубоко вдохнула, ощущая, как воздух наконец свободно заполняет легкие. Пальцы сами собой потянулись к непослушной пряди, выбившейся из хвоста, и я машинально заправила ее за ухо.

— Вернёмся.

Он протянул руку, помогая мне подняться, и его ладонь была твердой и надежной, как якорь в бурном море. В этот момент я вдруг поняла — мне не страшно. Не потому что ситуация изменилась, а потому что теперь я была не одна.

Когда мы переступили порог класса, воздух словно застыл. Десятки пар глаз — широко раскрытых, испуганных, полных стыда — устремились на нас. В натянутой тишине слышалось лишь прерывистое дыхание кого-то из задних рядов. Даже привычный скрип парт прекратился — казалось, все замерли, боясь нарушить хрупкое перемирие.

Сашино место зияло пустотой, как свежая рана.

Я подошла к доске, ощущая под пальцами шероховатую поверхность мела. К моему удивлению, рука оставалась неподвижной — ни тени прежней дрожи.

— Извините за перерыв. Продолжаем.

Голос звучал чуть хрипловато, но слова падали четко, как капли дождя по стеклу.

— Страница семьдесят восемь. Модальные глаголы must, have to, should.

Никто не шелохнулся. Даже девочки с розовыми заколками уставились в учебники, как будто там было написано что-то жизненно важное.

Я повернулась к доске, и в этот момент...

— Елена Николаевна.

Рыжий паренек в клетчатой рубашке поднял дрожащую руку. Его веснушчатое лицо покрылось красными пятнами, а голос предательски срывался:

— Мы... мы все извиняемся. Правда.

Тихий шёпот согласия прокатился по классу. С предпоследней парты донесся сдавленный вздох: «Это вообще было отстойно».

Мои пальцы непроизвольно сжали мел так, что он хрустнул. В груди поднялось что-то тёплое и колючее одновременно, сжимая горло плотным кольцом. Это была не паника — нечто куда более сложное, смесь облегчения и странной благодарности.

— Спасибо, — я кивнула, и в этот момент мой взгляд случайно скользнул к окну.

Ваня сидел, непринужденно откинувшись на спинке стула, его длинные ноги были небрежно вытянуты вперёд. Но выражение его глаз — тёплых, карих, с золотистыми искорками — заставило моё сердце сделать неожиданный кульбит. В них читалась такая гордость, такая безоговорочная поддержка, что губы сами собой потянулись в улыбке. Мне пришлось резко отвернуться к доске, притворившись, что смахиваю несуществующую пыль.

— Так, — голос звучал твёрже, чем я ожидала. — Давайте разбираться с must. Кто может привести пример?

И тогда — о чудо, о неожиданное, трогательное чудо — в воздухе закачались несколько рук. Неуверенных поначалу, потом всё более решительных. Девочка с розовыми заколками первой робко произнесла: "You must be brave..." — и в её голосе слышалось что-то большее, чем просто выполнение задания.

***

После звонка Ваня задержался у двери, пропуская учеников. Когда последний школьник выскользнул за дверь, он медленно повернулся ко мне, и в этом движении была какая-то особенная, почти кошачья грация.

— Ты... — начал он, но голос его внезапно сорвался, став неожиданно мягким.

— Не говори, что я молодец, — я устало улыбнулась, ощущая, как дрожь наконец-то отпускает мои пальцы, перебирающие страницы учебников. — Иначе расплачусь. И тогда тебе придется объяснять Маргарите Петровне, почему у ее учителя английского опухшие глаза.

Он рассмеялся — глубоко, от души, и этот звук наполнил пустой класс теплом. Сделав несколько шагов ко мне, он вдруг по-мальчишески легонько ткнул указательным пальцем мне в лоб.

— Как скажете, Елена Николаевна, — его глаза блестели озорно, но в глубине я увидела ту самую, знакомую до боли нежность.

— Это значит, что ты хотел сказать, что я молодец? — я прищурилась, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

— Именно, — он легко подхватил стопку тетрадей из моих рук, давая мне возможность надеть пиджак.

Его пальцы на мгновение коснулись моих, и это мимолетное прикосновение оставило на коже жгучий след.

— Кстати, Королёв теперь моя проблема.

Я замерла на полпути, застегивая пуговицу. Холодная волна пробежала по спине, заставив меня вздрогнуть:

— Что ты собираешься...

— Ничего страшного, — его губы растянулись в улыбке, но глаза — эти обычно теплые карие глаза — вдруг стали холодными и жесткими, как лезвие. — Просто воспитательная беседа. С участием его родителей, директора и, возможно, моего старого друга — устава школы.

Он произнес это легко, почти небрежно, но в каждом слове чувствовалась стальная решимость. Ваня стоял передо мной, освещенный косыми лучами заходящего солнца, и вдруг я увидела в нем не только того доброго, вечно улыбающегося парня, но и человека, способного быть безжалостным, когда это необходимо.

— Ты... — я запнулась, внезапно осознав, что мне не страшно. Наоборот. Где-то глубоко внутри разливалось странное, щемящее чувство — будто кто-то крепко обнял меня изнутри. — Спасибо.

Он лишь кивнул, его взгляд смягчился, став снова тем самым Ваней — моим Ваней. Взяв мою сумку в свободную руку, он открыл дверь жестом джентльмена:

— Проводить до дома, мисс?

Дождь начался внезапно — тяжёлые, налитые свинцом капли обрушились на асфальт, забарабанив по жестяной крыше спортзала, когда мы выходили из школы. Мы шли под одним зонтом, слишком маленьким для двоих, и каждый нечаянный толчок плечом отзывался в груди странным трепетанием, будто под рёбрами порхала пьяная бабочка.

— Ты изменился, — слова вырвались сами, прежде чем я успела их обдумать. Голос прозвучал приглушённо, словно дождь создавал вокруг нас невидимый кокон.

Ваня фыркнул, ловко обходя разлившуюся лужу, в которой отражалось серое небо:

— Ну, пять лет — не шутка. — В его голосе слышалась усталая усмешка, но пальцы, сжимающие ручку зонта, напряглись до побеления костяшек.

— Не в этом дело. Ты... — я споткнулась о невидимый камень, и он мгновенно подхватил меня за локоть. Его пальцы обожгли кожу даже через ткань рукава. — Раньше ты бы врезал Королёву сразу. Без разговоров.

Он замедлил шаг, потом неожиданно свернул под крышу остановки. Зонт захлопнулся с мокрым шлепком.

— Раньше, — начал он, снимая очки и вытирая их рукавом, — я был идиотом, который думал, что кулаками можно что-то доказать.

Капли дождя стекали по его вискам, как слезы, исчезая в тёмных волосах у шеи. В свете фонаря я вдруг заметила тонкий белый шрам над бровью — новый, незнакомый. Мои пальцы сами потянулись к нему, но я вовремя остановилась, сжав кулаки.

— А теперь? — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Теперь я знаю, что сила — в терпении. — Он надел очки, и его глаза снова стали нечитаемыми, скрытыми за бликами стёкол. Но уголки губ дрогнули, когда он добавил: — И в умении ждать. Даже если приходится ждать годами.

Трамвай проехал мимо, освещая его профиль мерцающим оранжевым светом. В этом резком, прерывистом свете он выглядел старше своих лет — морщинки у глаз, обычно незаметные, стали глубже, плотно сжатые губы подчёркивали жёсткость очертаний подбородка. Не мальчик, каким я его помнила, а мужчина, прошедший через что-то своё, оставившее следы не только на коже, но и в душе.

— Ты знаешь, что самое смешное?

Его голос прозвучал неожиданно тихо, словно дождь унёс с собой всю браваду. Он продолжал смотреть куда-то вдаль, где свет фонарей растворялся в дождевой пелене.

— Я ведь тоже не сразу вернулся в эту школу. После твоего отъезда я... — он сделал паузу, подбирая слова, — не мог зайти сюда без того, чтобы в горле не вставал ком.

Губы его дрогнули, будто слова обжигали язык,

Я замерла, ощущая, как что-то сжимается в груди. Его голос звучал по-новому — без привычной защитной иронии, без шутливой маски. Голые, дрожащие ноты правды, которые, казалось, вибрируют в сыром вечернем воздухе.

— Почему? — прошептала я, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.

Ваня медленно поднял глаза. В их карих глубинах плескалось что-то сложное, многослойное — как страницы дневника, которые слишком долго хранились под замком.

— Потому что каждый раз, проходя мимо кабинета английского, — он говорил медленно, выговаривая каждое слово с почти болезненной чёткостью, — я видел тебя. Ту тебя. С ножницами в руках. И чувствовал себя... — резкий вдох разорвал его речь, — беспомощным. Снова и снова. Будто время застряло в той минуте.

Воздух между нами сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Капли дождя за окном остановки теперь звучали как отсчёт каких-то невидимых часов.

— Ты же уехал в Питер, — осторожно проговорила я. — В престижный вуз...

— И через полгода слег с паническими атаками. — Его усмешка была кривой, без тени веселья. Глаза блестели неестественно ярко. — Представляешь? Будущий психолог, который не может зайти в метро без того, чтобы не задыхаться.

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я вдруг осознала, что все эти годы думала о нём как о том самом Ване — уверенном, сильном, неуязвимом. А он...

Сердце сделало болезненный кульбит, опускаясь куда-то в область колен.

— Ты...

— Ходил к специалисту. — Он говорил теперь быстрее, будто прорывал плотину. — Плакал в красивом кабинете с акварелями на стенах. Разбирал по косточкам то, что было, мою зависимость от твоего внимания, тот день... Как я стоял и смотрел, пока ты... — голос сорвался.

— Ваня... — моя рука сама потянулась к нему, но застыла в воздухе, не решаясь завершить жест.

— Не надо, — он поднял ладонь, останавливая мои слова. В глазах читалась мольба — не жалеть, не утешать. — Я не для жалости. Просто... — он впервые за вечер запнулся, искажая лицо гримасой, будто слова были осколками стекла, — просто я понял, что если не разберусь со своими демонами, они сожрут меня заживо. И тогда я точно не смогу... никому помочь.

Капля дождя скатилась с его подбородка, как слеза, которую он так и не позволил себе пролить. Я вдруг с болезненной ясностью представила его — одного в чужом кабинете с пастельными стенами, сжимающего подлокотники кресла до побеления костяшек, проговаривающего вслух всю ту боль, что копилась годами. Как он, наверное, ненавидел эти сеансы, этот вывернутый наизнанку стыд, эту необходимость быть слабым, когда всю жизнь привык быть опорой.

И в этот момент я вдруг поняла, что наши раны — они зеркальные. Что мы оба пять лет носили в себе тот день, как занозу, которая так и не вышла. Что он, оказывается, тоже боялся, тоже ломался, тоже не справлялся — просто я этого не видела.

Дождь усилился, превратившись в сплошную серебристую пелену, за которой едва угадывались очертания школьного двора. Капли стучали по железному навесу остановки, создавая ритмичный, почти гипнотический шум.

Я сделала шаг к Ване, остановившись в полушаге за его спиной. Моя рука непроизвольно поднялась, замерла в воздухе — так близко к его мокрому плечу, что я чувствовала исходящее от него тепло, но не осмелилась завершить прикосновение.

— Я не знала, — прошептала я, и мои слова потонули в шуме ливня.

Он обернулся резко, будто почувствовал мое присутствие без слов. Дождевые капли стекали по его лицу, смешиваясь с влагой на ресницах. Но в его глазах — этих знакомых до боли карих глазах — я увидела не привычную боль, а что-то новое: спокойное, тяжелое, как речной камень, принятие.

— И не должна была, — ответил он, и его голос звучал мягко, без упрека. — Это моя работа. Мои демоны. — Он провел рукой по лицу, смахивая воду, и я заметила, как дрогнули его пальцы. — Мои сломанные детали, которые я собирал по кусочкам три года терапии.

— Тебе это помогло? — сорвалось у меня, и я тут же пожалела о глупом вопросе.

Но Ваня не рассмеялся. Он лишь слегка склонил голову, и в этом жесте было столько усталой мудрости, что у меня сжалось сердце.

— Достаточно, чтобы не сломаться окончательно, — сказал он, глядя куда-то поверх моего плеча. — Достаточно, чтобы понять одну простую вещь: я не могу спасти тебя, Лена. — Его голос дрогнул на моем имени. — Только ты сама можешь это сделать. Как сделала сегодня.

Гром грянул где-то совсем близко, ослепительная молния на секунду осветила его лицо — усталое, мокрое, незнакомо-взрослое. Мы вздрогнули одновременно, и в этом синхронном движении было что-то щемяще-родное.

Ваня взглянул на часы — старые, с потрескавшимся циферблатом.

— Тебе пора, — сказал он тихо. — Отец будет волноваться.

Он раскрыл зонт с привычной ловкостью, но теперь держал его иначе — так, чтобы между нами оставалось четкое пространство. Не пропасть, а граница. Не стена, а уважение. Дождь стучал по ткани зонта, создавая интимный кокон, в котором наши дыхания смешивались, но тела больше не соприкасались.