Глава 29. «Париж стоит мессы»

На площади Нового моста над сквером Вер-Галан возвышалась конная статуя Генриха IV. Вы и сейчас можете увидеть ее на этом месте, но правда в том, что вы увидите только ее копию. Настоящую ищите в реке.

С позволения читателя мы на секунду отвлечемся от революции и чуть глубже погрузимся в историю старой Франции.

По приказу короля Генриха IV, свидетеля Варфоломеевский ночи и бывшего протестанта, в 1607 году над Сеной был возведён новый мост, который так, впрочем, и назвали — Pont Neuf, то есть Новый мост. Однако все находили его вид весьма невзрачным и в некотором смысле сиротливым. Тогда королева Мария Медичи распорядилась украсить его статуей своего супруга. Будучи итальянкой по рождению, Медичи отдавала своё предпочтение скульпторам из Италии, так как была абсолютно убеждена, что лишь уроженец ее родины способен создать шедевр, достойный ее замыслов.

Выбор французской королевы-итальянки пал на Жана Болоня, родившегося во Фландрии, но обучившегося во Флоренции, где он пользовался популярностью благодаря покровительству ее отца, Франческо Медичи, но Жан умер до того, как успел закончить статую, поэтому работу на себя взял и завершил в 1613 году один из его учеников. Только вот сам Генрих IV к тому времени был уже три года как убит религиозным фанатиком, так что итог в конечном счете не увидел ни король, ни мастер. И Париж тоже мог никогда не увидеть статую, потому что встал другой вопрос: как перевезти шеститонное бронзовое изваяние из Италии во Францию? Статую погрузили на судно, но судно вместе со статуей пошло ко дну, — памятник едва спасли — так что до места назначения она добиралась ещё целый год.

Это была первая конная статуя в Париже, и парижане приняли ее с величайшим энтузиазмом. Новый мост стал культурным центром Парижа.

И представьте себе: сто семьдесят восемь лет к ряду величественный бронзовый всадник и его конь смотрят, как течёт Сена, а потом Национальное собрание вотирует декрет о том, что принципы свободомыслия не позволяют, чтобы на пьедесталах возвышались памятники во славу тирании, и памятник сносят.

Но не переплавляют на пушки, как часто делали в суровые дни Великой Французской революции, а просто сбрасывают в Сену.

Это случилось год назад — ещё в 1792, а сегодня, в 1793, с Соборной площади до читателя доносятся крики люмпенов:

— Рубите головы этим тиранам!

— Давайте! Вместе!

— Ну же!

— Смерть французским королям!

— Да! Да! Отлично!

Сперва может показаться, что у ступеней Собора Парижской Богоматери происходит казнь. Но, нет, никто в тот день не обезглавливал французских королей.

Парижская чернь все ещё помнила тот декрет Национального собрания, по которому погиб конный памятник Генриха IV, и сегодня, по приказу, на этот раз, Робеспьера, ее голодные глаза пали на статуи, украшавшие галерею первого яруса, расположенную над порталами Нотр-Дама.

Во Франции того времени была широко распространена одна ошибка: многие думали, что эти изваяния изображали двадцать восемь древних королей Франции, начиная с Хильдеберта и кончая Филиппом-Августом, но на самом деле это были ветхозаветные цари Иудеи и Израиля, упоминаемые в книге пророка Исайи. Эти статуи парижанам так больно мозолили глаза, что революционеры, приняв их за французских королей, не выдержали и обезглавили.

Этот шум привлёк одного парижанина, который стал свидетелем «расправы над статуями» и поспешил выкупить эти головы:

— Я использую их для фундамента нового дома.

Ему их охотно продали, так и не узнав о том, что на самом деле этот мужчина был ревностным католиком, знал правду, захоронил эти головы со всеми почестями, а затем возвёл на их месте свой дом. Их обнаружат только в 1977-1978 годах во время ремонта в подвале Французского банка внешней торговли и передадут на хранение в музей Клюни, где их можно увидеть и сегодня.

А пока Париж готовил новое празднество: свадьба Арно Корентина де Корде — этого ждали все! И каково было удивление этих всех, когда они узнали, что свадьба будет проведена тихо, без особых торжеств и в кругу лишь близких людей.

Блаженное состояние, в котором пребывал Арно, не отвлекало его от дел революции. 5 июня произошли перевыборы в Комитет общественного спасения, когда Бреар был замещен Берлье, Робер Ленде — Жанбоном Сент-Андре, а Трельяр — Гаспареном, и Корде был окончательно утверждён постоянным его членом, что хорошо, вместе с Матье, Эро де Сешелем, Рамелем, Кутоном и Сен-Жюстом, что плохо, но в общем и целом всё шло как по маслу, и Арно был доволен. Единственным его затруднением за весь июнь был тот случай, когда Марселетт вздумала пригласить на свадьбу Анну Тервань, свою давнюю подругу, и Корде пришлось объяснить, почему этого не может произойти.

А всё дело было в том, что Анна находилась в психиатрической лечебнице.

В ходе войны партий Конвента она поддержала жирондистов, так как считала, что революция уже сделала достаточно, и что дальше идти не нужно. Однако, как мы знаем, большая часть населения высказывалась против жирондистов, так что 13 мая Анна была атакована толпой якобински настроенных женщин прямо на улице. Они раздели ее донага и жестоко выпороли, проклиная и называя одной из бриссотенцев, то есть приверженцев Бриссо, то есть одной из жирондистов. Вмешательство Марата остановило экзекуцию, но здоровье Анны было непоправимо подорвано: женщина обезумела, ей всюду мерещилось преследование вкупе со страхом быть гильотинированной.

Иронично, что именно этих женщин Анна возглавляла 10 августа 1792 во время штурма Тюильри, и что теми же руками, которыми они избили свою бывшую предводительницу, они убили памфлетиста Франсуа-Луи Сюло, который в своих статьях называл Теруань падшей женщиной и любовницей женатых офицеров. За это оскорбленная Анна нанесла ему пощёчину и отошла в сторону. Больше ей ничего не нужно было делать — толпа женщин набросилась на него и безжалостно линчевала.

Теперь же Анна-Жозефа Тервань или — называйте ее так, как вашей душе угодно, — Теруань де Мерикур страдала в больнице от собственного безумия. И она будет страдать там до самой своей смерти в 1817 году.

Марселетт была ужасно расстроена, а венчание между тем назначили на пятницу 5 июля, по республиканскому календарю — 17 прериаля. Местом выбрали тихую церковь Сен-Сюльпис — ту самую, где в 1789 заключили союз Камиль и Люсиль Демулены.

Разумеется, они были приглашены в первую очередь. Вместе с ними — Дантон и Робеспьер, Елизавета Леба и Элеонора Дюпле и некоторые другие якобинцы. Приличия ради пригласили даже Сен-Жюста, рассчитывая, что он конечно же не придёт, и он в самом деле вежливо отказался.

Безусловно, не могли обойтись без визита Филиппа Леба, близкого друга Робеспьера и мужа Елизаветы, который везде и повсюду таскал за собой своего лохматого пса по кличке Шелликем. Он привёл его с собой и на венчание, а когда священник попросил его не заводить собаку в церковь, Филипп тоже отказался войти и остался ждать на ступенях вместе с Шелликемом.

Со своей стороны Марселетт пригласила совсем немногих — только Лолу и Сесиль Рено. Она хотела написать де Лилю, но старательно избегала встреч с ним с самого января, так как не знала, как ответить отказом на предложение руки и сердца, не рассорившись с ним, будто бы полное игнорирование с ее стороны никоим образом не обижало Руже. Кроме того, приглашение на свадьбу после того случая в «Феврие» не было бы уместно, и мы говорим вовсе не об убийстве Лепелетье.

Итак, вернёмся к самой церемонии.

Арно и Марселетт прошли через все установленные формальности. Произнесли бесчисленное количество клятв, расписались в мэрии и церкви Сен-Сюльпис, обменялись обручальными кольцами, и священник наконец произнёс:

— Поцелуйте невесту.

Арно посмотрел на нее. Марселетт не смогла сдержать улыбки, и у Арно в груди стало теплее от того, как прелестна она была. Он медленно отодвинул ее вуаль. Марселетт затрепетала, она волновалась так, будто это был их первый поцелуй, и не менее отчаянно его желала.

Губы Арно тоже тронула лёгкая улыбка. Он ещё раз посмотрел на трогательное выражение ее лица и, наклонившись, нежно поцеловал в мягкие губы. Так нежно, что чувствовалось: он любил в этом создании не просто женщину, а человеческую душу. Любил ее такой, какой ее задумал Бог.

Интересный факт: в этой же церкви в 1822 пройдёт бракосочетание Виктора Гюго.

***

Брачный пир состоялся в доме, который теперь принадлежал им двоим. Собралась вся знаменитая революционная братия. В качестве гостьи и прислуги одновременно присутствовала и Жардин, вернувшаяся к своей работе сразу после восстания 2 июня.

По старинному брачному обычаю, подвязку на ножку невесты должен был надеть ближайший друг жениха, но так как Наполеона на празднестве не было, эту роль за него исполнил Камиль, который был свидетелем во время бракосочетания.

Целый вечер Арно не мог налюбоваться на свою жену. Он не смел поверить своему счастью и, чтобы уж точно сделать это правдой, обращался к ней не по имени, а по новой фамилии — «мадам Корде». Иногда его сковывал страх, что все это чудесное слишком уж чудесно для жизни революционера и непременно распадётся в ближайшее время, так что он умышленно избавился от этих мыслей тем, что много выпил.

Лола, Сесиль и Элеонора несколько раз примерили венок Марселетт из флёрдоранжа, которым по обычаю украшали голову невесты в день свадьбы. Вместе они смеялись и гадали, кто из них выйдет замуж следующей.

Гости стали расходиться примерно в десять часов, а впереди молодоженов ждала первая брачная ночь. К тому времени страсть между двумя Корде достигла высшей точки накала, и с заходом солнца они встретились, как грозовые тучи.

Достаточно смелости Марселетт обрела только к десяти часам. Она знала, что Арно принимал ванну, и нарочно зашла в комнату, когда он закончил, чтобы не успеть испугаться. Девушка решила, что если испугается там — уже будет поздно, потому что природа и Арно все сделают за неё.

Увидев гостью, Арно, стоявший перед ванной, переменился в лице. Он был одет только в свою силу, гармонию и красоту. Безусловно, он знал, что произойдет сегодняшней ночью, и все же визит девушки стал для него большим сюрпризом, но ещё бóльшей неожиданностью был ее внешний вид.

Марселетт была обнажена так же, как и он сам, поверх нагого тела она набросила лишь полупрозрачный пеньюар.

Взгляд Арно задержался на ней — больше он не смог его отвести от этой восхитительной красоты, так и замер с полотенцем для лица в руках, глядя на ее стройное тело. Он осматривал ее с ног до головы, впитывал каждый миллиметр ее кожи взглядом.

Вот что он той ночью осознал: это хрупкое тело создано не для войны, а для любви и неги, и проявлялось это хотя бы в том, что оно искало опоры и находило ее в ширме.

Он видел в ней свой Версаль.

Когда Арно подошёл к жене, плененный ее красотой, припал к ее губам своими и опрокинул на мягкие простыни, она успела только обнять его плечи руками.