Глава 15. «Диоген ищет человека»

У сильных людей отчаяние — только временная дань слабости.— Жюль Верн

Зал тонул в дыму и сумраке. Таверна «Баранья голова» воняла не больше и не меньше, чем другие таверны, — как и везде, всякого вошедшего немедленно обдавало жарким воздухом и зловонием пива.

Сгорбившись от несчастья, в дальнем углу таверны, спрятанном завесой дыма, за грубо сколоченным деревянным столом сидел мужчина с письмом в руке. Он приходил сюда каждый день с тех пор как, верный себе, испортил отношения со всеми завсегдатаями «Хромого кабана». Уже через два дня подавальщица при виде его капюшона не спрашивала, чего он хочет, а сразу выставляла на дубовый стол кружку пива.

Весь вид мужчины говорил о том, что он был не из выпивох. Телосложение у него было крепкое, походка твёрдая и уверенная, спина ровная, одежда чистая, а вид невероятно серьёзный. Таких людей приводит в питейные заведения обычно большая скорбь.

Он всегда являлся один. Его компанию неизменно составляло разве что то самое письмо. Подавальщица боялась спрашивать, что в нем написано, но, судя по всему, там было что-то страшное. Он перечитывал его каждый раз, когда приходил. Перечитывал по несколько раз, словно напоминая себе, по какому несчастью он убивается здесь, а потом залпом выпивал содержимое кружки, заказывал ещё три или четыре, потом засыпал за столом, а когда просыпался, просил ещё одну.

Сначала хлопнула дверь, а затем пьяный шум прорезал восхищенный свист.

В таверну вошла девушка.

Расправив плечи и гордо подняв голову, она несмело перешагнула порог кабака. Ее встретил всплеск пьяного смеха.

Второй ее шаг был уже намного смелее и увереннее, но все же что-то во взгляде и движениях выдавало ее растерянность. Девушка была излишне тороплива, сердце у неё колотилось вовсю, и кровь стучала в ушах. Манерой поведения она походила на ищущего укрытие от погони преступника, а внешним видом — на пиратку. Энн Бонни во плоти.

На ней был перевязанный кожаным поясом коричневый камзол, штаны, чёрные ботфорты из той же потертой кожи, а на взлохмаченную от бега голову девушка нахлобучила видавшую годы потертую треуголку.

Сидевший в дальнем углу мужчина не поднимал на неё глаза, будто ни одна девушка на свете не представляла для него интереса, будто он даже не подозревал, за что все мужчины так любят таких существ, как женщины. Он не удостоил ее даже быстрым взглядом из-под капюшона, который он никогда не снимал. Он и сам только что пришёл и даже не успел ещё пригубить пиво — читал письмо.

Беспокойная, как преследуемая лань, и столь же красивая, девушка ловила на себе заинтересованные взгляды пьяных мужчин.

— Кто эта рыжая? Аппетитный кусочек! — присвистнул один из них.

На свой вопрос он тут же получил ответ. Дверь «Бараньей головы» снова распахнулась — на этот раз в таверну забежали два санкюлота.

— Вот она! Вот эта английская шлюха! — заорал один во фригийском колпаке. — Воровка! Она пыталась ограбить мой дом!

— Я... Я не... — растерялась девушка и попятилась.

— Да, признайся, сучка, что ты ковырялась в моем замке! — продолжал он, брызжа слюнями.

Несколько любопытных мужчин тем временем вышли из-за столов. Их заинтересованные взгляды перескакивали с девушки на санкюлотов и на санкюлотов с девушки. Один из них, лысый громила с туповатым выражением лица шлепнул ее по ягодицам и собирался схватить, но во второй раз девушка увернулась от его здоровой ладони.

— Чую, запахло невинными... — грязно ухмыльнулся его товарищ, но девушке было не до них.

— Послушайте! — обращалась она к санкюлотам, вытянув перед собой белые руки. Слишком белые и слишком нежные... Такие бывают только у аристократок. — Я никого не хотела ограбить, клянусь! Это мой дом! Я жила в нем, пока не уехала в Англию! Мне не было известно, что его заняли другие жильцы...

И тогда головы всех, кто был поблизости обратились на неё. До девушки медленно дошёл смысл собственных слов. Она побледнела.

В этих домах квартала Маре до революции жили аристократы. После их бегства заграницу в них поселились санкюлоты. Девушка выдала саму себя, сообщив, что это был ее дом.

— Ага! Ещё лучше. Аристократка! — резюмировал санкюлот в колпаке.

— Здесь, во Франции, аристократы висят на фонарях! — подхватил второй. — Повесим и ее!

Толпа пьяных революционеров взметнула в воздух кулаки и хором согласилась с ним, предвкушая очередную расправу. Тот громила воспользовался моментом и, схватив аристократку, потащил ее к выходу из таверны.

— Нет, пожалуйста, я за Республику! — вопила девушка, отбиваясь в этой суматохе. — Я из дистрикта Кордельеров! Я участвовала во взятии Бастилии... Убери от меня лапы, мерзавец!

Сидевший неподалёку мужчина в капюшоне прислушался. Этот голос был ему знаком. Он был так сладок! Чистый, свежий, нежный... Неужели это была она!

Мужчина встрепенулся и в полном неверии наконец поднял глаза на девушку, но раньше, чем он успел произнести ее имя, она успела выбежать на улицу: вывернулась, ударила громилу ногой в самое больное место и бросилась прочь.

За ней в погоню отправились, конечно же, оба санкюлота, жаждавшие ее смерти, и громила, который, как ни странно, вскоре выбился из сил, поскольку был слишком пьян.

Первые быстро нагнали несчастную.

Над Парижем стояла глубокая ночь, и улицы, обыкновенно людные, были пусты. Когда девушку схватили, никто не пришёл ей на помощь, никто не услышал ее крик, да и если бы услышал — не помог ей, поскольку она была аристократкой, а аристократы и вообще богачи в представлении большинства парижан, как говорил друг народа Марат, являлись злейшими врагами Франции.

Санкюлот в колпаке грубо поставил схваченную на колени, и одной рукой удерживал ее руки за спиной, а другой тянул волосы, чтобы сильно не брыкалась.

— Что, дворянская подстилка, ты часто смотрела на нас сверху вниз? — издевался он. — С фонаря вид будет ещё лучше!

Она с ужасом увидела, как второй санкюлот снял ремень с пояса и стал делать из него петлю. Нет, только не это! Что угодно: быть убитой, зарезанной, застреленной, обезглавленной — только не повешенной!

— Моя вина перед вами лишь в том, что перед моей фамилией значится дворянская частица! Вам не станет светлее, если я буду висеть на фонаре! — с этими словами она плюнула ему в лицо, когда тот наклонился, чтобы, словно ошейник, надеть ремень ей на шею.

Это был не иначе как отвлекающий манёвр.

Под луной сверкнул адмиральский кортик, который девушка изловчилась вытащить из ножен, и уже через секунду лезвие кинжала было воткнуто в бедро державшего ее мародера. Локтем левой руки она ударила второго по лицу, тем самым выиграла время и рванула в сторону Сен-Жерве.

— Гляди, шлюха сама побежала на Гревскую площадь! — залился смехом первый, встав на ноги и рассвирепев от боли. — Не придётся ее волочить к тому фонарю!

Затягивавшие небо тучи неожиданно спрятали луну, и девушка запаниковала, оказавшись преследуемой в полной темноте. Тучи на грозовом небе прорезывали молнии. Гремел гром, но дождь все ещё не шёл.

Девушка замерла посреди площади, не зная, куда бежать. Она вертела головой из стороны в сторону, всюду ей мерещились мародеры, жаждущие ее смерти, и поэтому, когда на Париж обрушился холодный ливень, она не сразу поняла, кто на неё напал.

— Ну, теперь-то ты не уйдёшь, шлюха! — санкюлот, повалив ее на мостовую, быстро затянул на шее девушки петлю.

Встав на ноги, он каблуком сапога наступил на ее ладонь, надавил изо всех сил, чтобы девушка выпустила из рук клинок, и, когда она вскрикнула от боли, снова посмеялся над ней в торжестве победы, но исход не успевшего начаться поединка решила третья сторона.

За спиной санкюлота выросла чья-то фигура, которую в темноте осветила вспышка молнии. В следующее мгновение мародёр держался обеими руками за своё перерезанное горло и стоял на коленях. Через мгновение он, уже мёртвый, лежал на мостовой рядом с девушкой.

Кем бы ни был этот призрак, он был скор на расправу.

Не теряя времени, девушка вскочила, потому что помнила о том, что где-то поблизости находился второй санкюлот. Она не успела посмотреть на своего спасителя и поблагодарить его — поспешила подобрать свой клинок, выпрямилась, развела ноги, согнула руки в локтях, уравновесив центр, и замерла так в ожидании атаки.

Санкюлот не замедлил явиться. Словно ночная тварь, выпрыгнул из темноты, и Марселетт успешно парировала его удар, но промахнулась с собственным. На помощь ей снова пришёл мужчина в капюшоне — он ударил санкюлота по лицу искривлённой гардой шпаги, и тот, ошеломлённый, потерял равновесие и повалился на спину. Плавно, как в танце, призрак двинулся вперёд и, занеся острие шпаги высоко над собой, пронзил сердце мародера.

Тут же прогремел гром.

Девушка, тяжело дыша, отступила назад. Когда снова сверкнула молния, ее беспокойный взор метнулся в сторону спасителя и замер на нем. До сего момента ей казалось, что быстрее сердце биться уже не может, но оно остановилось, а потом заколотилось с ещё большей силой, и дыхание вместе с тем участилось до крайности.

Марселетт заморгала, пытаясь прийти в себя. Когда молния снова осветила лицо мужчины в капюшоне, так же смотревшего на девушку, она убедилась в том, что глаза ее не обманывают, и так же отчаянно, как убийца бросается на живое дышащее тело, не в силах сдержать вопля радости, она бросилась в его объятия, прильнула к нему в этом прекрасном порыве, как к своему единственному спасению, и в следующее мгновение их губы слились в поцелуе.