Глава 14. «Ou la Mort»

Руже сидел на берегу реки Иль и писал к Марселетт очередное письмо. День выдался пасмурный, было где-то пять часов вечера, и туман, окутавший Страсбург, вдохновлял де Лиля, который пребывал в весьма романтическом настроении.

Прежде всего, как он сюда попал: в апреле 1792 года Руже отослали в гарнизон, и именно в Страсбурге расквартировали его воинскую часть.

В Париже он не оставил ничего дорогого сердцу. Отношения Арно и де Лиля не изменились за три года. Мужчины по-прежнему избегали встреч, а если уж такой случай им выпадал, в присутствии друг друга чувствовали напряжение и стремились как можно скорее разойтись. С 1789 года они так и не обмолвились ни единым словечком, кроме того случая, когда при Дантоне разыграли в «Прокопе» сцену своего знакомства, чтобы остальные перестали высказывать свои подозрения по поводу их давней вражды. Некая дама даже пустила в обществе слух о вендетте, который Арно и де Лиль как раз пресекли тем представлением. Следует из этого, что отъезд Руже облегчил жизнь обоих мужчин.

На другом берегу реки ворковала влюблённая пара. Судя по выговору, который доносила до ушей де Лиля речная вода, оба происходили из богатых семей.

— Как мы назовём наших детей? — спросила девушка, видимо, с улыбкой.

— Девочку Жюльеттой, — ответил юноша. Было слышно по голосу, как он любил свою избранницу. — Ведь она будет такая же красивая, как ее мать! А мальчика Пьером.

Девушка смущённо засмеялась.

— Ты хочешь только двоих? — спросила она чуть позже, будто разочарованная.

— Нет, я хочу минимум пятерых! — возразил парень. — Дождись свадьбы, моя милая. Через два дня я наконец получу то, что заслужил.

Конечно же он говорил о первой брачной ночи. Девушка снова засмеялась, потому что он опрокинул ее на землю и защекотал.

— Прекрати, Мишель! — хохотала она. — Хватит! Щекотно! Щекотно!

Хоть кто-то здесь, по крайней мере, был счастлив. Де Лиль улыбнулся на это и продолжил писать:

Дорогая Марселетт,

Вчера меня пригласил на ужин сам мэр Страсбурга! Он устроил его для офицеров гарнизона. Филипп Дитрих, вероятно, ты о нем слышала. Весь вечер он сокрушался, что у Франции нет государственного гимна, а я в рывке патриотического волнения вдохновился и сегодняшней ночью написал целую песню, вспоминая Ваши речи, моя дорогая. Я назвал песню «Chant de guerre pour l'Armée du Rhin» (фр. «Военный марш Рейнской армии». Думаю, это лучшее, что я написал за все свои двадцать семь лет. Как никогда чувствую, что поэзия существует, чтобы не дать угаснуть нашим страстям! Прежде чем я сегодня исполню песню в доме мэра, отправляю ее текст Вам:

Сыны Отечества, вставайте,Великий, славный день настал!Врагам на вызов отвечайте,Их стан кровавый флаг поднял, Услышьте, как страна стенаетПод гнётом страшной солдатни,В ваш дом врываются они,И дочь и матерь убивая!

К оружью, гражданин!Сомкнём наши ряды,Вперёд, вперёд!И нивы наши и сады,Вмиг кровь нечистая зальёт!

Что хочет сделать эта орда,Рабов и горе-королей?Кому готовит так упорноСвой воз оковов и цепей? Они для нас! Потерпят ли ФранцузыБесчестья груз, ведь вызов брошен нам?Навечно сбросили мы узыИ рабства цепь нам не вернуть к ногам!

Нет, чужеземные наймитыНам не навяжут свой закон!Мы ими можем быть убиты,Но не согнётся стан в поклон, О Боже, наш народ сберечь бы!Коль мы падём, пощады нам не ждать,Нас деспот может без надеждыВ узде навечно всех держать!

Дрожите, подлые тираны,и ты, чужой наёмный сброд,За ваши дьявольские планыВас по заслугам кара ждёт! Все мы бойцы, на поле браниГероев Франции не счесть,Коль те падут, узрите самиОтчизны праведную месть!

О чести помните, Французы,Пощаду жалуйте свою!Тем, кого вражеские узыНеволят быть с нами в бою...

Его прервал вопль только что смеявшейся девушки:

— Нет, пожалуйста! Пожалуйста, не надо!

Идиллия, царившая на противоположном берегу, была нарушена незваными гостями. Руже, испугавшись, поднял глаза и стал всматриваться, но ничего не увидел сквозь туман. Он лишь слышал отвратительные голоса и отвратительный злобный смех нескольких мужчин.

«Санкюлоты» — догадался де Лиль и метнулся, не зная куда податься, в кусты. Там он спрятался. У этой несчастной пары не было шансов, если они оделись в дорогие — по меркам третьего сословия — одежды.

— Да здравствует Республика! — Де Лиль услышал, как закричал Мишель, видимо, рассчитывая, что над ними сжалятся.

— На тебе шёлковый камзол, прохвост! — громко ответил юноше хриплый голос пьяницы, и опасения Руже подтвердились. — Марат говорит, что все вы враги! Все вы, кто носит шёлк и кюлоты! Если друг народа говорит, значит так и есть!

Друг народа — такое прозвище получил вождь революции Марат, а его газету «Друг народа», где он яростно призывал к убийствам теперь не только аристократов, но и неприсягнувших священников и богатых буржуа, читали взахлёб санкюлоты всей Франции. Де Лиль называл ее возмутительной проповедью кровожадности.

Далее послышались звуки борьбы и плач девушки, которой кто-то заткнул рот ладонью. Вскоре Мишель, по-видимому, обессилел, и его, абсолютно беззащитного, принялись забивать ногами. Потом девушка снова в ужасе завопила, и в воздух взметнулась пика с головой юноши — ее де Лиль смог разглядеть сквозь туман, который сверху был не таким густым.

Сердце Руже замерло. Он услышал громкий всплеск — обезглавленное тело бросили в воду, его подхватило течение, и река Иль понесла мертвого Мишеля, только что придумывавшего с возлюбленной имена будущих детей, прочь.

Разрывавшуюся от рыданий девушку схватили и уволокли. Лучше бы они убили ее — одному только Богу известно, каким жестоким издевательствам подвергнется эта невинная девочка.

Де Лиль завершил своё письмо так:

«Повезло, что Вы оказались в Англии! Потому что Франция сошла с ума».

***

Несчастную любовь Арно и Марселетт можно сравнить с несчастной любовью королевы Марии-Анутанетты и ее любовника шведского аристократа графа Ферзена. «Та, которую я люблю, никогда не станет моей женой, и поэтому ни на ком другом я никогда не женюсь» — писал Ферзен своей сестре об Антуанетте.

Но Корде о своих чувствах писал исключительно самой Марселетт. Единственными посвящёнными в его чувства были лишь его наставник гражданин Лавуазье и жена самого Лавуазье, Мария, скрыть правду от которых не удалось даже Арно. Они знали его как облупленного и первыми насупили брови, когда его поведение изменилось.

Дорогая Марселетт,

Поверите ли Вы, что я прочитал «Новую Элоизу» и «Влюблённого дьявола», если я сам отказываюсь в это поверить? Мой ум поработили греховные мысли, и я не смогу от них избавиться, пока не свижусь с Вами, моя любимая. Если бы мы остались наедине, я уверен, природа взяла бы своё...

Революционные журналисты пишут, что «кровать, в которой упивается любовью влюблённая пара, так же опасна для Революции, как все арестованные и повешенные аристократы», ибо считают, будто бы в такие времена супругам следует спать даже в отдельной постели, «чтобы быть крепким телом и духом» для борьбы за Родину, но разве мысли представляют меньшую угрозу?

Я не рассказывал Вам, моя милая Марселетт, что 29 декабря присутствовал на свадьбе Камиля Демулена и Люсиль Дюплесси в церкви Сен-Сюльпис. Камиль хотел, чтобы я был их свидетелем, но я был столь угнетен и подавлен, что отдал эту роль Робеспьеру (если правильно написал, я часто путаю его имя), который излагается слишком уж патетическими речами.

Мое сердце разрывалось на части. Неужели я люблю Вас меньше, чем Камиль любит Люсиль? Неужели я не могу сделать Вас своей?

Скажите мне, есть ли самый маленький шанс на то, что Вы вернётесь во Францию? Неважно, как долго придётся ждать, я дождусь Вас. Я дождусь даже если положительного ответа придётся ждать много лет. Только скажите, есть ли надежда.

Вы не моя, но я Ваш,АрноПариж, 21 января 1790 года

Марселетт проплакала над этим письмом целую ночь. Своё собственное она писала дрожащей рукой — Арно это чувствовал — и сидя в слезах, которые, капая на бумагу, местами размыли буквы:

Любовь моя,

Я отдаю Вам своё сердце и свою душу, но революция не в первый раз расторгает то, что соединили сами Небеса. Несбывшихся мечт и разрушенных надежд миллионы, и кому станет хуже, если наша любовь падет жертвой ненависти других людей? Кому, кроме нас самих? Иной раз я, призывая смерть, думаю: лучше бы мне Вас не знать! Лучше бы я Вас не встречала, лучше бы я умерла в Бастилии в тот день, когда Вы ко мне впервые за долгое время прикоснулись!

Мне известно о свадьбе, я состою в переписке с Люсиль. Она рассказывает мне всё, что видит, и я, глядя на это солнце, иной раз завидую их с Камилем счастью. Вы достойны этого, мой милый, но я ничем не заслужила того, чего лишена.

Я никогда не вернусь. Если бы была надежда, если бы был самый маленький шанс на то, что мы будем вместе, я не плакала бы вечерами, перечитывая Ваши письма.

Посвящая Вам каждый свой вздох, Ваша Марселетт Лондон, 23 января 1790 года

Сколько ни сдерживал он себя, отчаяние всё равно взяло верх. Получив это письмо, Арно отправился к Изабелле и провёл с ней первую — одну из многих — ночь. Одну из тысячи ночей, когда он, предаваясь плотским утехам в постели, вместо другой представлял под собой Марселетт.

Лола, которая с трудом простила свою лучшую подругу за обман, часто приходила на заседания Якобинского клуба, чтобы посмотреть на Арно — даже узнав о том, кому было отдано сердце Корде, мадемуазель Моро не смогла отказаться от чувств к нему. Она надевала лучшее из ее платьев и садилась в самом первом ряду за барьером, отделявшим публику от самих якобинцев, надеясь привлечь внимание Арно, но, к ее разочарованию, Корде был слишком поглощён тревогами о судьбе отечества.

Так Лола несколько приобщилась к якобинскому клубу. Через год она стала приходить уже не столько ради Арно, сколько ради Робеспьера, к которому мелкий люд Парижа тянулся с обожанием. Ей нравилось слушать его речи.

— Мне делают много чести когда обвиняют в республиканизме: я не республиканец. Но если бы кто-то объявил, что я монархист, это было бы оскорблением: я также и не монархист. ...Слово республика не означает какой-либо конкретной формы правительства. Она применима к любой форме правления, при которой люди могут наслаждаться свободой в своём отечестве. Можно быть свободным как при короле, так и при сенате. Что такое Конституция Франции на данный момент? Это республика с монархом. Она не является ни монархией, ни республикой: это и то и другое.

По вечерам они с Арно прогуливались в Елисейских полях. Лола очень любила это зрелище, особенно во время заката, несмотря на то, что Арно подолгу молчал. Перед ними тянулись открытые поля в ухабах и рытвинах, а с другой стороны высилась громада Елисейского дворца.

Лола знала, что ночами Арно засыпал не один, но к ней самой ни разу не проявил даже незначительного интереса, поэтому она, как бы ни пыталась это отрицать, была вынуждена признать, что он все ещё любил Марселетт, и его девушки только помогали ему справиться с мучительной разлукой. С Изабеллой же он развлекался, видимо, не осознавая, что его ехидная любовница была бы рада позлорадствовать Марселетт. Но и Марселетт была бы рада позлорадствовать ей, ведь Изабелла для Арно, как и остальные девушки, — временная необходимость по нужде.

В мае 1792 года в Париж вернулся Наполеон, и поведение Арно нормализовалось, — они снова стали посещать «Кафе де ля Режанс», играть в шахматы, вести активные политические споры — но в июне, когда Бонапарт получил чин капитана, Корде возобновил свои похождения.

Дорогой Арно,

Я чувствую себя так, будто меня продали! Моя матушка представила мне вчера одного богатого кавалера и заявила, что мы помолвлены с восьми лет, но это неправда! Она хочет отдалить меня от революции, она хочет получить много денег, выдав меня замуж обманом!

Его зовут мистер Блумфилд. Он относится к типу мужчин, которых во Франции я называла версальскими павлинами. Ресницы у него длиннее, чем у коровы, а учтивость — плохо отрепетирована. Он перед всеми задирает нос и козыряет своими богатствами, указывая на количество окон в своем поместье, но я знаю, что минимум пять из них — лишь бутафория. Кем себя возомнил этот надутый индюк? Жаль я не могу плюнуть в его морду! Избалованный женским вниманием, он считает себя самым красивым мужчиной в зале на любом балу. И неудивительно: стоит ему появиться, как все вокруг начинают перешёптываться о его годовом доходе — тринадцать с половиной тысяч в год! — и знакомить со своими дочерьми в надежде, что одна из них сможет его очаровать. Эти наивные дурочки весьма недурны, но моя мать предлагает мистеру Блумфилду приданое в два раза больше, чем все они вместе взятые, а потому этот индюк просил бы моей руки даже если бы я была похожа на нашу старую служанку и весила не меньше кливлендской лошадки. Не знаю, как долго я смогу терпеть это чванство и как долго буду держаться, чтобы не сорвать шейный платок с мистера Павлина и прикрыть им декольте малолетних кокеток, которые почему-то решили, что они могут понравиться кому-то лишь изображая дам полусвета. Они визжат при виде офицеров, стелятся перед мужчинами, опускаются ниже парижских катакомб — и все ради того, чтобы жить в огромном поместье с мистером Блумфилдом, его деньгами, его огромным эго и его бутафорскими окнами.

Целую неделю лил дождь. Он и сейчас идёт, а я сижу у окна и пишу к Вам. Милая моя Родина! Даже по разрывающейся беспорядками, я сердечно скучаю по ней. Безмятежная Англия никогда не заменит мне Франции. Говорят, король Георг впадает в безумие. Многие считают, что правление должно перейти в руки регента. Бьюсь об заклад, однажды так оно и будет, но пока англичане просто боятся нашей революции. Тех, кто подражает нашей нации, английские патриоты называют макарони, презирают и считают угрозой национальному суверенитету.

О, Арно, всё чаще мне хочется броситься в Темзу! Я не хочу слыть побеждённой и потому никогда этого не сделаю, но я взываю о помощи, хоть и знаю, что Вы не в силах мне помочь. Пишите мне! Без Ваших писем я сойду с ума.

Разрывающаяся на части Марселетт,Лондон, 8 июня 1792

И чем больше он получал таких писем, чем крепче уживалась в его сознании мысль о том, что девушка, которую он так любит, достанется другому мужчине, тем более ее недостойному, тем больше он начинал пить и проводить время с другими особами.

Милая Марселетт,

В который раз удивляюсь Вашей взыскательности. Не могу определить, по отношению к кому она выражается в более жёсткой форме: к собственному полу или богатым мужчинам. По-видимому, мне повезло родиться в семье лишенного наследства человека, иначе я не смог бы обрести Вашего уважения.

Только не паникуйте. Солгите, что уже тайно обручены. Я с готовностью подтвержу это для достоверности.

Люблю всем сердцем,АрноПариж, 10 июня 1792

Ответ пришёл через 4 дня:

Дорогой Арно,

Мать не хочет меня видеть. Я солгала, что беременна. И на Вашем месте я бы избегала встречи с моим папенькой... Я сказала, что отец ребёнка — Вы.

План Гуффье сработал — чтобы не испортить свою репутацию, мистер Павлин или мистер Индюк, то есть мистер Блумфилд, был вынужден отказаться от «падшей» невесты, а здорово поднаторевший в «искусстве любви» Арно успел испортить свою репутацию до невозможности, и его это ни капельки не коробило.

Он не считался со мнением мужчин, которые могли быть счастливы со своими возлюбленными. Дамы в свою очередь, как ни странно, отзывались об Арно как о лучшем любовнике, которого они когда-либо имели.

— Он владеет собой как римский бог! — делилась Изабелла впечатлениями с Лолой, которая очень не хотела этого слышать. — И тело у него как у Марса, насколько я могу судить по древнеримским скульптурам...

— Ради Бога, Изабелла, прекрати! — затыкала уши Моро.

Несмотря на свой новый образ жизни, Арно не мог позволить себе забыть о Революции.

С тех пор как в апреле 1792 года Законодательное собрание объявило войну королю Богемии и Венгрии, в Париже царила обстановка страха, питаемая бездействием армии. Жирондисты предложили жестокие законы против бежавших эмигрантов, — таких, как семья Гуффье, — но король был так возмущён, что впервые проявил решительность. Людовик наотрез отказался подписать декрет и отправил жирондистских министров в отставку. И этот ход поджег фитиль, как когда-то удаление Некера, которое вылилось в демонстрацию 12 июля за два дня до революции.

20 июня 1792 года тысячи жителей предместий вместе с толпами парижан затопили своей чёрной массой парк Тюильри и ворвались во дворец. В течение двух часов толпа унижала короля, а Людовик покорно сносил издевательства и брань. Люмпены открыто оскорбляли его, обвиняли в измене и требовали напялить фригийский колпак.

Небольшое отступление: что такое фригийский колпак и почему этот символ был так популярен среди парижских санкюлотов? Вы наверняка видели фригийский колпак. Если не в римской иконографии, то на картине Эжена Делакруа или статуе Париса. Во всяком случае, его точно видел каждый француз на Марианне.

В Древнем Риме это был мягкий закруглённый колпак обычно красного цвета со свисающим вперёд верхом и назывался pileus. Когда римляне освобождали раба, они давали ему именно pileus. До декрета 1793 года его носили каторжники на галерах. Так фригийский колпак стал символом свободы. Надевая его, французы как бы говорили: «Сегодня мы — рабы, но не будем ими завтра».

В марте якобинцы прочли письмо мэра, который осуждал ношение колпака, но сегодня, 20 июня, как мы уже сказали, они на пике протянули королю шапку римских рабов с требованием ее надеть. Людовик послушался. Голь велела ему выпить за здоровье Нации — он снова выполнил приказ.

— Какой олух! У него были пушки. Достаточно было одного залпа, чтобы рассеять пятьсот этих каналий, остальные разбежались бы сами, — презрительно фыркнул Наполеон, вместе с Арно наблюдавший сцену штурма дворца с пандуса парка Тюильри.

Большие серо-голубые тусклые глаза, прямые брови, тонкие губы, на которых часто мелькало презрительное выражение, короткий подбородок, темно-каштановые волосы — так выглядел молодой Бонапарт в 1792. При юношеской худобе черты его лица были прекрасны, напоминали античные медали. Тусклые глаза Наполеона придавали его спокойному лицу выражение меланхоличное и задумчивое, но взгляд его становился суровым и грозящим, когда он сердился.

Вот что Тарле думает по этому поводу: «конечно, он, Наполеон, не мог, стоя в толпе и глядя на штурм Тюильри 10 августа 1792 года, знать, что французский трон, с которого в этот момент сгоняют Людовика XVI, тем самым очищается именно для него, Бонапарта, так же как стоявшие вокруг него массы, восторженными криками приветствовавшие рождение республики, не могли подозревать, что этот незаметный, затерянный в толпе, худой, маленький молодой офицер в поношенном сюртуке задушит эту республику и станет самодержавным императором. Но интересно отметить этот инстинкт, заставлявший Наполеона уже тогда думать о картечи как о наиболее подходящем способе отвечать на народные восстания».

Улыбка ему очень шла и делала ее обладателя добрым, но всё же Наполеон обладал неестественной для двадцатидвухлетнего молодого человека жестокостью, а король Людовик тридцати семи лет был напротив слишком добр для правления страной. Наполеон без колебаний пальнул бы по этой демонстрации, а Людовик не смел отнимать жизнь у своего народа. Заслуживал ли такой добрый король такой злой судьбы?

Людовик XVI, в отличие от своего властного предшественника, никогда не хотел править. Как наш царь Николай II, низложенный русской революцией, он был хорошим человеком, но плохим правителем. Слишком честный, слишком добрый он не способен был выстоять против злой революции. Николай II любил работать в саду и рубить дрова, а Людовик XVI с удовольствием занимался столярным делом — они были бы счастливы жить простой жизнью, но этих людей погубила политика.

Собрание ударилось в полную реакцию и тут же издало декрет о введении запрета на всякие сборища, но демонстрация 20 июня была только первым походом народа на Тюильри. Восстановить министерство жирондистов Людовик отказался, и по всей стране развернулось движение против власти короля.

Мы уже вспоминали графа Ферзена, возлюбленного Марии-Антуанетты. Именно он по иронии судьбы подписал королевской семье смертный приговор, пытаясь ее спасти. История любит парадоксы!

После неудачного бегства короля, Ферзен был объявлен вне закона, за его голову назначили огромную сумму, но, невзирая на риск, он появился в Париже, словно настоящий самоубийца, и все ради неё — его возлюбленной королевы. Ему чудом удалось проникнуть в Тюильри и провести с Марией-Антуанеттой их последнюю ночь. Утром Ферзен отправился к королю с предложением новой попытки бегства, но Людовик, мы знаем, был слишком честным человеком. Он отказался.

Тогда граф Ферзен благополучно покинул Францию и стал соучастником составления манифеста, объявлявшего, что депутатов Национального собрания будут судить по законам военного времени.

Если с головы короля упадёт хоть один волос, ответит весь Париж. Ферзен пообещал стереть этот город с лица земли вместе со всеми его жителями.

И Париж действительно ответил на эту провокацию. Более мобилизационного текста сложно было придумать. Манифест приблизил последний акт драмы Революции.

Ночью 9 августа Парижскую мэрию захватили с оружием в руках. Этот переворот был подготовлен якобинцами. Он изменил ход истории.

Лавочники, каменотесы, пивовары — самые низы Парижа — ворвались в ратушу, объявили себя новой властью и арестовали Петиона, бывшего главой Коммуны. Расположившись в здании мэрии, они вызвали командующего Национальной гвардией, которая охраняла Тюильри.

Это был маркиз Манда, не успевший предупредить короля о произошедшем, — из ратуши он не вернулся. С ним поступили по-якобински, — убили — и Дантон назначил командовать Национальной гвардией верного мятежникам человека — Сантерра. Так гвардия оказалась в руках якобинцев и кордельеров.

Развязка наступила 10 августа.

Стояла невероятная жара. Накануне Людовик, знавший о подготовке нового похода революционной толпы, подсчитал защитников дворца — девятьсот пятьдесят швейцарцев, две тысячи национальных гвардейцев, две-три сотни кавалеров Ордена Святого Людовика и девятьсот тридцать жандармов. В целом оборона Тюильри состояла из порядка пяти тысяч роялистов.

Набат пробил начало восстания. Во дворец явились посланцы жирондистов с предложением к королю:

— На Тюильри надвигается неисчислимая толпа. Вы можете укрыться в Манеже у Законодательного собрания и перейти под их защиту.

Это означало конец власти короля. Это было отречением от престола.

И Людовик сказал лишь одно слово:

— Venez. (рус. Пойдёмте)

Они прошли через сад дворца, где маленький дофин разбил ножкой все кучки с опавшими листьями, и оказались в здании Манежа. Когда королевская семья уже была под протекцией Собрания, забытые Людовиком гвардейцы отчаянно защищали Тюильри. По приказу короля было запрещено стрелять в толпу из орудий, и швейцарцам приходилось отстреливаться из ружей.

Бой вёлся даже в самом дворце.

Здесь плечом к плечу со своим преданным товарищем, лучшим другом и кузеном, Луи де Лескюром, бился юный Анри де Ларошжаклен. Оба они защищали короля.

Анри рос, зная, что его предки принимали участие в крестовых походах, и гордился этим. Он мечтал поскорее вступить на военную службу, и этим напоминал своему отцу его самого, так что в десятилетнем возрасте Анри стал учеником военной школы. Таким образом, в тринадцать лет он уже стал младшим лейтенантом кавалерии и вступил в полк своего отца, где и встретил революцию.

В 1790 году он эмигрировал вместе с отцом, но в 1791 вернулся и поступил офицером в конституционную гвардию Людовика XVI,  чтобы защитить короля, а в 1792 Ассамблея распорядилась о роспуске конституционной гвардии.

Впрочем, Анри все равно оставался в Париже по просьбе Людовика, который в случае опасности в любой момент мог призвать своих гвардейцев себе на защиту.

— Давай, друг мой, ещё немного, и отобьём! — подбадривал Анри кузена.

Мимо его уха просвистела пуля, выпущенная девочкой лет пятнадцати, и уложила жандарма, защищавшего Тюильри по правую руку от Ларошжаклена.

Луи де Лескюр с ужасом сглотнул и принялся стрелять по толпе восставших.

— Не трусь, француз! Не одним же швейцарцам гибнуть ради вашего короля! — услышал он чей-то голос.

Это был Жан-Себастьян Кревье, тот самый швейцарец, который гостил в доме Лолы и был соблазнён Изабеллой Жуанвилль. Это с ним Арно играл в карты за тумбой у окна, пока девушки слушали де Лиля.

Себастьян был ранен в плечо и без сил сидел на ступенях, продолжая отстреливаться, пока товарищи падали рядом с ним.

— Пуля? — перекрикивая шум и уворачиваясь от пуль, спросил Луи Лескюр.

— Она самая! — ответил Себастьян и подстрелил мужчину во фригийском колпаке.

Казалось, они отобьют атаку.

Гвардейцы успешно оттеснили толпу из Тюильри и захватили пушки на площади Каррузель. Лескюр дотащил Себастьяна до одного из орудий и сказал:

— Давай! Ты здесь больше понадобишься! Давай, брат, давай!

С этими словами он снова взялся за свой мушкет и пошёл в бой вместе с Ларошжакленом.

Пока Себастьян Кревье, раненный в руку, отстреливался на ступенях Тюильри, он и не надеялся ещё хоть раз увидеть Швейцарию. Но сейчас, на площади Каррузель, подготавливая пушку к обороне, он наконец позволил себе одну чудесную мысль: «Вот отстреляемся сейчас — завтра же вернусь в Женеву и женюсь, как обещал маме».

Но стоило лишь ему проникнуться этой надеждой, как он услышал песню...

Эти слова нам уже знакомы:

— Сыны Отечества, вставайте,Великий, славный день настал!Врагам на вызов отвечайте,Их стан кровавый флаг поднял, Услышьте, как страна стенаетПод гнётом страшной солдатни,В ваш дом врываются они,И дочь и матерь убивая!

Это были марсельские федераты.

Да, марсельцы пели военный марш Рейнской армии. Песня, которую написал де Лиль после ужина у мэра Страсбурга.

— К оружью, гражданин!Сомкнём наши ряды,Вперёд, вперёд!И нивы наши и сады,Вмиг кровь нечистая зальёт!

Со словами де Лиля на устах, армия бросилась в решающую атаку.

— Что хочет сделать эта орда,Рабов и горе-королей?Кому готовит так упорноСвой воз оковов и цепей? Они для нас! Потерпят ли ФранцузыБесчестья груз, ведь вызов брошен нам?Навечно сбросили мы узыИ рабства цепь нам не вернуть к ногам!

В тот день военный марш Рейнской армии обрёл новое имя — Марсельеза.

— Нет, чужеземные наймитыНам не навяжут свой закон!Мы ими можем быть убиты,Но не согнётся стан в поклон, О Боже, наш народ сберечь бы!Коль мы падём, пощады нам не ждать,Нас деспот может без надеждыВ узде навечно всех держать!

Законодательное собрание напомнило Людовику о том, что вооруженные повстанцы осаждают Тюильри, и забывчивый король написал на клочке бумаги: «Король приказывает своим верным швейцарцам сложить оружие и вернуться в казармы», но послание так и не дошло до дворца. У швейцарцев заканчивались патроны. Добровольцы марсельского батальона беспощадно наступали.

— Дрожите, подлые тираны,и ты, чужой наёмный сброд,За ваши дьявольские планыВас по заслугам кара ждёт! Все мы бойцы, на поле браниГероев Франции не счесть,Коль те падут, узрите самиОтчизны праведную месть!

Гвардейцы попытались отступить через дворец в парк...

— О чести помните, Французы,Пощаду жалуйте свою!Тем, кого вражеские узыНеволят быть с нами в бою! А как же деспоты кровавы?А как сообщники Буйе?Зверья одно лишь знают правоЖрать плоть у матери в чреве!

...но там их встретили конные жандармы и изрубили последних защитников Тюильри.

— Любовь к отчизне и народу,Придай нам сил на нашу месть,И ты, прекрасная свобода,В бой нас веди за правду и за честь!Победа, ты нас ждёшь по праву,Врагов прогнать нам помоги,Узрят пусть битые врагиИ твой триумф, и нашу славу!

Себастьян Кревье погиб у той самой пушки на площади Каррузель. Юные Луи де Лескюр и Анри де Ларошжаклен сумели спастись.

— К оружью, гражданин!Сомкнём наши ряды,Вперёд, вперёд!И нивы наши и сады,Вмиг кровь нечистая зальёт!

Так погибли семьсот шестьдесят гвардейцев, забытые и оставленные королём на волю разъярённой толпы.

Озверевшие повстанцы рвали их на сувениры, насаживали головы на пики и добивали последних, а Людовик XVI сидел в душной комнатке протоколиста и держался руками за голову, ведь он забыл о них — всех тех, кто умирал за него, сбежавшего и обрёкшего их на верную гибель.

Так честный король подвёл своих подданных. Так под песню доброго де Лиля погибли люди. Так от великого лозунга «La Liberté ou la Mort» осталась только «Смерть».

А на разгромленный дворец Тюильри какие-то шутники повесили весёлую надпись:

«Сдаётся внаём».

***

Милая Лола,

Я теряюсь. Вчера мама представила мне молодого адьютанта. Его зовут мистер Аддерли. Я уже слышу, как ты сомневаешься в глубине моего чувства, но не вздумай! Меня купили не его эполеты, не аксельбант и даже не деньги, на которые так падка моя семья. Меня купили его глаза, его улыбка, его харизма и начитанность. Клянусь, он самый умный мужчина из тех, кого мне довелось встретить в Англии за три года. К тому же, он необыкновенно красив. Ни в какое сравнение, конечно, не идёт с Арно, но... он добрее. Он кажется мне таким искренним, в то время как до Арно было сложно достучаться. Он открыт для всех, он притягивает к себе людей своим дружелюбием, он полная противоположность Арно. У него самая простая и добродушная улыбка из всех, что мне доводилось видеть.

Наконец я могу расстаться с мыслями об Арно, но мне кажется, будто я предаю его. Вместо того, чтобы забыть, теперь я думаю о нем ещё чаще. Но я не видела его три года! Три года! И никогда не увижу. Столько времени прошло...

А что, если начнётся война? Тогда мой муж пойдёт с мушкетом против Арно? Помоги мне разобраться, Лола. А лучше убеди меня в том, что я должна забыть об Арно и о Франции.

Кажется, счастливая Марселетт,Лондон, 6 августа 1792 года

Вскоре Лола написала ответ:

Дорогая Марселетт,

Я долго не решалась написать тебе об этом страшном событии. Боюсь, известие разобьёт твоё сердце так же, как разбило мое.

Вчера, 10 августа, монархия пала, но не спеши отмечать этот день в календаре белым камешком. Потому что ты его проклянешь так же, как прокляла его я.

Во время штурма Тюильри... он был там, Марселетт. Арно погиб. Мы не смогли его спасти. Пуля угодила прямо в сердце, смерть была мгновенной.

Мне жаль, Марселетт. Ты знаешь, он был одинаково дорог нам обеим. Но разве эта смерть не благородна? Разве не об этом мечтал наш Арно всю свою жизнь? Умереть достойно? Он герой, Марси. Он закрыл своей грудью грудь товарища.

Теперь, зная это, ты не ошибёшься с выбором. Уверена, будь Арно жив, он попросил бы тебя стать счастливой миссис Аддерли, остаться в Англии и не вспоминать о нем слишком часто.

Марси, я прошу тебя, держись. Обратись за помощью к Господу и да укажет Он тебе верный путь.

Навеки твоя подруга,ЛолаПариж, 11 августа 1792 года