Глава 11. «Марс учит Венеру обороняться»

Марселетт, яростно игнорируя Арно, который пошёл следом за ней, словно движимый каким-то чутьем, двинулась на юг по Сенной, в противоположную сторону от фиакра Изабеллы и в столь же противоположную от собственного дома, свернула на Роже Верлом, проследовала по улице Турнель и замерла, когда перед ее взором чётко обозначилась нависавшая над городом громада дымящейся Бастилии. Арно давил сзади, Бастилия спереди, и Марселетт почувствовала себя прижатой с обеих сторон; ей стало трудно дышать.

Она не хотела оборачиваться, во всяком случае, столь стремительно, будто не могла сделать без него глотка воздуха, но всё же именно так и получилось, когда девушка наконец остановилась. Слова могут обмануть, но не взгляд, не темп дыхания, не движения.

В бешеном напряжении, не зная жалости, Марселетт набросилась на Арно с обвинениями.

— Когда Вы перестанете обманывать мою лучшую подругу?

Мадемуазель Гуффье ничего не стоило бы хотя бы попытаться сыграть удивленную его появлением девушку, но она не захотела растягивать время. Пусть знает, что ей всё ведомо.

— Когда Вы перестанете обманывать саму себя, — ответил Арно, пришедший сначала в недоумение.

— Она мучительно влюблена в Вас, а Вы только потешаетесь! — парировала Марселетт, пятясь назад, потому что Арно приближался к ней, и она боялась, как бы ее не бросило в дрожь от его прикосновения.

Она хотела отдаться любви спеша и не раздумывая, не усложняя чувства проверками и рассуждениями, но ей было препятствием их прошлое. Марселетт очень боялась сказать об этом вслух.

Сначала она злилась на Лолу, а потом поняла, что Арно ее всего лишь использовал, чтобы подобраться ближе к Марселетт. Это обстоятельство заставило ее ополчиться уже на него самого.

— Я не так жесток по отношению к Лоле, как жестоки Вы по отношению ко мне и моим чувствам, — произнёс мужчина, понизив тон.

Некоторые мгновения они просто смотрели друг на друга, пока Марселетт не почувствовала, что может взять себя в руки, и не заметила с привычной холодностью:

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Мне известны Ваши сокровенные желания, и я вынужден признать, что хочу того же, — произнёс он так невозмутимо, что Марселетт пришлось возмутиться за них обоих:

— Тогда Вы точно ничего обо мне не знаете!

Говорят, что большой страсти всегда предшествует более мелкая. Так было у Марселетт: она воспламенела чувствами к Арно в 1786 лишь после небольшого романа с ее ровесником Этьеном, пажем отца, но не у Арно, который прежде не имел возможности по-настоящему влюбиться в зрелом возрасте.

Он не просто не имел на это возможности, а даже не искал любви. Возможно, именно это уберегло его от душевного обмана. Арно не хватался за первую подвернувшуюся под руку красавицу. Он был занят. А пока был занят, его глаза прозрели.

Чувства к Марселетт у Арно развивались медленно нарастая и кристаллизуясь, как у Ланселота к Гвиневре, на протяжении двух лет. Как мы уже отметили, у Марселетт все было иначе: любовь кинулась на неё броском. Ее чувства уже были разбужены лёгкой влюбленностью в Этьена, не удовлетворившей пыла ее страстной натуры за месяц до встречи с Арно, и им лишь нужен был повод разгуляться.

Как тогда, так и сейчас, Марселетт отнюдь не обрадовалась этому ошеломляющему удару. Сердцеведение ей было чуждо, и девушка оказалась не готова к обрушившемуся на неё шквалу страстей. Она горячо ратовала за перемены в стране, но испугалась, когда ее собственная независимость была беспардонно нарушена мужчиной властных инстинктов, когда в ее спокойную жизнь всепоглощающей бурей, палящим вихрем ворвалось что-то неизведанное. Она не успела дать отпор.

Ни с кем другим еще Марселетт Гуффье не была в положении более слабого существа, которое не покровительствует, но над которым покровительствуют, которое не повелевает, но которым повелевают, берут силой. Однако Арно — не маменькин сынок, не подобный Этьену неженка.

Он — доподлинный мужчина, в чьих жилах течёт гордая кровь шотландских королей и необузданная кровь пиктов. Фигура, будто бы высеченная из самого прочного камня. Высокий и широкоплечий, необычайно сильный и одинокий, он всегда идёт своим путем; он не заключает союзов и глубоко презирает сделки, они ему противны. В нем ещё не укрощены бунтарский задор и безжалостная тяга к приключениям. Он не позволяет себе быть слабее.

Всё это вкупе с отвагой и неистовым своенравием гордого человека с чувством собственного достоинства облагораживало его пылкое, нетерпеливое естество. В его присутствии всё вокруг словно становилось маленьким и слабым, ничтожным и хрупким.

Только такой мужчина может развеять женские страхи и утихомирить державный женский эгоизм, но только он смог ее же испугать тем, что открыл ей новый мир, где она — хрупкое создание. И тем сильнее было их влечение.

Эта ожесточённая горячая долгая травля, которой Марселетт умышленно мучила Арно в самом начале, обернулась в итоге против неё же самой. Она злилась на него, злилась за то, что он подчинил ее гордость, овладев ее чувствами, в то время как она сама собиралась его подчинить, как подчинила до этого Этьена и как овладела сердцами многих других, чтобы удовлетворить своё тщеславие. Но теперь, когда она уже испробовала чувство влюблённости, ее подчинило чувство любви. 

Дотоле равнодушная, Марселетт не могла думать больше ни о чем, кроме Арно, и страх вынуждал ее бороться против собственного сердца.

— Где Вы были, когда я думала о Вас?! — наконец выпалила она. — Куда Вы исчезли, когда я влюбилась?!

Это произошло в сентябре 1786 года... Было воскресенье, выходной день. Тогда произошла их первая встреча.

Дул тёплый ветерок, а солнце светило прямо в глаза. Счастливые птицы пели свои песни и заглушали своими голосами неприятный шум улицы.

Пока где-то в далёкой Норвегии судили Лофтуса, Арно Корентин де Корде стоял на Марсовом поле и практиковал свои навыки, стреляя по мишеням из шкатулочного пистолета.

Если бы это был 1889 год, то есть более ста лет вперёд, с положения Арно открывался бы самый шикарный в Париже вид на Эйфелеву башню, но так как это был только 1786, ее ещё не построили, а сам ее автор ещё не родился.

Когда очередной выстрел Арно поразил самый центр мишени, за его спиной раздался приятный женский голос:

— А можно мне попробовать?

Корде обернулся.

Это была она. Аристократический выговор, дорогой вид, чопорная осанка — Арно сразу приметил в Марселетт дворянку. Однако ее просьба не соответствовала ее статусу, а открытый взгляд удивлял смелостью. Немногие девушки того времени отваживались смотреть мужчинам прямо в глаза.

— А что, если Вы поранитесь, мадемуазель? — усмехнулся Арно, глядя на нее.

— Тогда я не поранюсь в следующий раз, — решительно сказала Марселетт и подошла к нему, глядя на пистолет. — Давайте, покажите мне, как это делается.

Арно оторопел от такой прямоты, но вложил в изящные и нежные дворянские ладони пистолет.

— Ого! Он тяжелее, чем выглядит, — заметила Гуффье.

— Это всё потому, что весь его механизм размещён в медной коробке, — объяснил Арно.

Он подошёл к ней сбоку, положив ладонь на ее правое плечо, фиксируя одновременно своей левой рукой ее руки и склоняясь к ее левой щеке, чтобы видеть прицел.

— Я правильно его держу? — спросила девушка, но Арно уже переставлял ее пальцы так, как они должны были держать пистолет.

— Обхватите рукоять тремя пальцами, а указательный положите на бок рамки, — Он сопровождал это комментариями. — Большим обхватите рамку с другой стороны, вот так. Держите его уверенно. Нет-нет, Вы слишком напряжены. Расслабьтесь.

— Так? — спросила Марселетт, обхватив пистолет второй рукой и не оставив на рукояти свободного места.

— Так, — сурово похвалил Арно. — Поставьте ноги шире и немного согните колени...

— Как мне прицелиться?

— Не торопитесь, — притормозил ее Корде. — Слегка отклонитесь назад. Вот так, отлично. А теперь определитесь с ведущим глазом. Посмотрите чуть ниже того камня. Закройте один глаз. Что-то изменилось?

Марселетт закрыла правый глаз:

— Да! Камень переместился с того места, на котором он находился, когда я смотрела обоими глазами.

— Хорошо, — сказал Арно. — Это и есть Ваш ведущий глаз.

Он поправил стойку девушки, слегка согнув ее вытянутые руки в локтях.

— Стойте ровно. Сфокусируйте свой взгляд не на цели, а на мушке. Это важно. Запомните: пистолет — продолжение Вашей руки, это часть Вас. Держите ведущий глаз на мушке. Теперь сделайте несколько вдохов и задержите дыхание. Не ждите выстрела, просто плавно нажимайте на спусковой крючок.

— Он не ударит меня по лицу из-за сильной отдачи? — спросила Гуффье.

— Хорошо, что Вы об этом знаете, но не бойтесь, — успокоил ее Арно. — Я держу Ваши руки.

Так и было. Марселетт выстрелила. Из-за сильного толчка она вжалась спиной в грудь Арно, но быстро обрела равновесие.

— Отличное начало, — с гордостью за свою ученицу улыбнулся Корде, указывая на пробитую мишень. — Важно, чтобы так было всегда.

Тогда в самом деле было положено начало их долгого пути.

— Когда я приду снова, смогу ли я Вас найти? — спросила Марселетт, когда они прощались в тот солнечный день.

Настроение у неё было чудесное. Она гордилась своим первым выстрелом.

— Зачем столь юной девушке уметь стрелять? — усмехнулся Арно, возвращая спусковой крючок в исходное положение.

— А что, Вы разве не знаете? — удивилась Марселетт. — Скоро революция будет.

С этими словами она развернулась и, приподнимая подол платья, побежала в школу. По-видимому, вспомнила о том, что там ее ждала мать, с которой они вместе пришли в школу, чтобы навестить Франсуа.

Договора о будущей встрече не было, но Арно жаждал увидеть Марселетт снова. Он приходил на это место каждый день в то самое время, и через четыре дня она появилась там.

— Когда начнётся революция, на чьей стороне Вы встанете? — спросила она вместо приветствия. — Будете бороться за короля?

— Вы ведёте опасные разговоры, — вздохнул Арно. — Лучше покажите мне, как хорошо Вы усвоили наш первый урок.

После этой встречи она убежала не так быстро, но всё же снова не дала ему времени насладиться своей красотой.

— Стойте! — прокричал Арно ей вслед. — Скажите хотя бы Ваше имя!

Девушка остановилась, обернулась и, придерживая разлохмаченные ветром кудри, сказала:

— Марселетт. Но мы же с Вами теперь часто будем видеться, правда?

Они встречались на этом месте два раза в неделю на протяжении двух лет. За это время Корде научил ее стрельбе из пистолета и ружья, натаскал в фехтовании и даже научил девушку некоторым приемам рукопашного боя.

Между ними вспыхнули чувства.

Но в 1788 году Арно пропал. Он больше никогда не появлялся в Военной школе, и Марселетт встретила его лишь через год — в клубе Кордельеров. Они узнали друг друга, но ни разу не заговорили. А в день взятия Бастилии Арно спас ей жизнь.

— Почему?! Ну почему Вы молчите?! — продолжала Марселетт. На ее глазах выступили слезы. — Я месяц приходила на то самое место в надежде, что Вы придёте! Я расспрашивала всех, кто мог хоть что-то знать о Вас! Вы оставили меня тогда! Оставили меня одну! Я год не знала, где Вы и что с Вами! Год!

Арно давно чувствовал вину за своё исчезновение. Он долго боялся обьясниться, но всё же сделал это:

— Я бросил военную карьеру, когда перешёл на сторону революции. Я не сказал Вам ни слова, потому что боялся, что Вы броситесь в революцию вместе со мной. Я хотел защитить Вас. Но потом увидел Вас среди кордельеров и понял, что спасти себя... могли лишь Вы сами.

Марселетт сглотнула. Ее одолевали смешанные чувства. Ей хотелось ударить его в грудь, дать ему пощёчину или поцеловать и поблагодарить за заботу и снова за спасение, но она была слишком зла. Марселетт не нашла в себе сил ответить.

— Вы доводите меня до исступления, до безумия! — проговорил Арно с необыкновенным жаром, глядя ей в глаза и все наступая. — Я думаю о Вас и только о Вас с той самой ночи...

В ту ночь, когда он пришёл к ней, его чувства подкрепились вожделением и полностью поработили.

Марселетт различала границу между плотским и душевным, — это и было ее целью — но теперь, когда девушка видела, что ей не пришлось его долго подзуживать и когда она узнала правду об исчезновении Арно в 1788, ей стало ещё страшнее. Одно неосторожное от волнения движение или одна напряжённая от всё того же волнения минута — и она окажется обнаженной в его объятиях. Этого Марселетт, дорожащая своей женской честью, опасалась больше всего.

— Насколько разумна моя привязанность к Вам?! — она выпрямилась во весь свой рост и вскрикнула с яростным негодованием. В ее голосе звучала уязвлённая гордость. — К чему она приведёт, снова возникающая вопреки моей воле?! Я год пыталась забыть Вас!

И снова Арно показал ей, что он сильнее, чем Этьен, который испугался бы и отступил. Нет, Арно был другим. Его смелость не знала границ. И сейчас, когда он видел, что эта женщина, разумная, в сущности, была объята таким же пламенем, ему хотелось показать ей, что костёр затушить можно лишь его разделив.

— Я не вижу причин, по которым мы не можем быть вместе, — убеждал он.

— Лола настолько ничтожна в Вашем сознании, что Вы забываете о ней сию же минуту? Или же Вы совсем никак не воспринимаете то, что год назад разбили мне сердце? Откуда мне знать, что Вы не бросите меня снова? — возмутилась Гуффье. — Вот они, вот они причины! И если этого недостаточно для того, чтобы Вы подавили свои чувства...

Он мог бы застать ее врасплох. Ему стоило лишь прикоснуться к ее губам своими, и Марселетт растаяла бы, позволила бы ему овладеть всем: своей душой, своим телом и своей жизнью. Этот день стал бы увенчанием давно сдерживаемой страсти, если бы Арно привык брать силой. Но сегодня он понимал, что это было бы нечестно.

— Мои чувства уже слишком поздно подавлять, — сказал Арно, и, когда Марселетт уже ожидала, что он поцелует ее, он сделал шаг назад.

Марселетт почувствовала разочарование от его отступления и облегчение одновременно, но едва лишь успела она расслабиться, как вдруг Арно остановился, вытащил из кармана синего сюртука красное яблоко идеально круглой формы и бросил его ей в руки.

Марселетт, как громом поражённая, уставилась на яблоко в своих руках.

«У древних греков брошенное мужчиной в девушку яблоко означало признание в любви, которое нельзя было озвучить вслух», — зазвучал в голове голос Изабеллы.

Когда Марселетт осознала это и подняла глаза, Арно уже исчез.

***

До квартала Маре она доехала в фиакре. Марселетт пешим прогулкам предпочитала езду сколько себя помнила — в дороге ей приятнее всего думалось, и сегодня роящиеся в голове мысли нужно было срочно успокоить. На улице Монморанси, бывшей Вилленова Двора, карета застряла около дома №51, и кучер вышел исправить ситуацию, поэтому Марселетт занялась созерцанием улицы.

Тот самый дом №51 — это старый особняк, построенный Николя Фламелем в 1407 году как приют для бедняков. Прогуливаясь однажды в этих закоулках квартала Маре и обследуя незнакомые улочки, Марселетт обнаружила на стене глубоко врезанные в камень французские слова, начертанные в готическом стиле:

«Claudette Bastien dansait ici»*

Кто был их автором и кем была Клодетт Бастьен, Марселетт Гуффье не имела ни малейшего понятия. Всё, что она знала — такой почерк присущ только средневековому человеку. Любой жандарм, однако, изрядно покопавшись в уцелевших судебных делах XV века, вполне мог бы обнаружить очень любопытное дело о юной девушке, обвинённой в сношениях с дьяволом через чёрных кошек и сожжённой на костре 14 мая 1483 года вместе с капитаном королевской гвардии, также обвинённым в колдовстве.

Мы тем временем можем предположить, что надпись эту оставил Ноэль, лучший друг Клодетт, если он, конечно, умел читать и писать. Во всяком случае, кем бы тот человек ни был, до XVIII века он точно не дожил, разве что с ним поделился философским камнем сам Николя Фламель.

Мирно насвистывая тихую песенку, с большой ржавой острогой в грязных руках мимо кареты прошёл сутулый рыбак в рванье. Тут же, около дома №51, Марселетт заметила стройную фигуру юноши в чёрной фетровой шляпе. Это был Этьен, тот самый юноша, — какая благодать, что это он! — в компании его отца, Жоржа де Боа.

Они тихо переговаривались о чём-то и прогуливались по улице, придерживаясь ее верха и ровно держа спины, как и полагается настоящим аристократам.

Этьен Монтерьё родился в Бордо в декабре 1768 года. В 1782 его отправили учиться в Париж, а в 1786 туда перебралась и вся его семья. Они приобрели соседний от дома Гуффье особняк — так Марселетт и Этьен стали соседями. Им обоим было по семнадцать лет.

Семьи сдружились, и мсье Гуффье стал брать Этьена с собой на охоту. Всё больше времени юноша проводил рядом с Марселетт. Между ними вспыхнули яркие чувства, настоящая необузданная страсть, но длилось это недолго — чуть меньше месяца, пока служанка не застукала их в шкафу. Хоть между ними ничего и не произошло, мог разгореться большой скандал, если бы служака не сохранила этот случай в секрете.

И, казалось, всё должно было остаться как есть, но через несколько дней Марселетт повстречала Арно, и с тех пор она не могла понять: что же могло её привлечь в Этьене? Она больше не находила его привлекательным и искренне недоумевала, как могла в него влюбиться месяц назад.

Любила ли она его хоть когда-нибудь? Хоть минуту? А ведь три дня назад в шкафу они клялись друг другу в вечной любви...

Марселетт была благодарна Этьену за понимание. Добрый мальчик, он её прекрасно понял, когда она ему во всем честно призналась. Ей было стыдно перед ним. А ему было больно. Но он оставался рядом с ней все эти годы, был там, когда она нуждалась в поддержке, и продолжал её любить...

Он никогда ни на что не намекал, ни о чем не просил — он просто благодарил Бога за то, что Он не забрал у него возлюбленную.

В марте 1789 он женился на аристократке из своего родного Бордо и перевёз её сюда. Но это был брак по расчёту, любил он по-прежнему только одну женщину.

Марселетт хотела высунуться в окно фиакра и подозвать Этьена к себе, но едва лишь она подняла руку, чтобы помахать ему, как вдруг рыбак и ещё четверо — по-видимому, его сообщники-радикалы — по свистку одного из них бросились на отца и сына с криками:

— Аристократов на фонарь!

Не могло появиться сомнений в том, кто был их целью: кроме Жоржа, Этьена и Марселетт, рядом не было аристократов.

Рыбак с перекошенным от злобы лицом замахнулся, и ничего не успевший понять мсье де Боа оказался нанизан на острогу и проткнут ею насквозь.

Жорж был честным человеком. Перед другими сословиями он не провинился ни разу в жизни. Всё, что ему можно было поставить в вину — принадлежность к привилегированному. На его месте мог оказаться любой дворянин — для мародёров ничто не имело значения, кроме факта рождения. Эти плюгавые душонки горазды были лишь на самосуд.

Женщины, находившиеся рядом, завопили и бросились врассыпную. Этьен попытался защититься, но ему на шею набросили заранее приготовленную петлю и поволокли сопротивляющегося парня по грязным булыжникам мостовой в сторону Гревской площади. Марселетт догадалась куда — на тот самый фонарь у ратуши, где повесили Фуллона.

Она хотела вмешаться, но не могла ничего сделать, не могла помочь ему, своей первой любви. Ее чувства к Этьену исчерпали себя много лет назад, но он был и оставался ей другом, одним из самых близких людей на свете, поэтому сейчас, когда она слышала его крики, ее сердце разрывалось на части. Рука автоматически потянулась к поясу, за которым не было ни рапиры, ни пистолета, и Марселетт почувствовала себя страшно беспомощной.

Пока двое тащили задыхавшегося Этьена, трое оставшихся подошли к трупу Жоржа. Марселетт видела, как один из них достал мясницкий нож, гогоча вместе с товарищами, наклонился к шее убитого, и, издеваясь и глумясь, стал грубо ее пилить. Рыбак уже держал в руках подготовленную пику — на нее они собирались нанизать голову несчастного мсье де Боа.

Марселетт видела, как умирали люди 12 и 14 июля, но впервые на ее глазах расправлялись с кем-то близким, впервые на ее глазах отрезали голову и впервые агрессия была направлена против неё и ее сословия. От испуга у неё отнялся голос. Девушка в ужасе отшатнулась от окна, сжала в руке яблоко Арно, жалея о том, что не могла сжать его руку, пригнулась, чтобы ее не заметили, крепко зажмурилась и стала беззвучно шептать молитву.

Только бы всё это кончилось!

_____________________

* здесь танцевала Клодетт Бастьен (фр.)