День 7: Лирика

Чемодан распахнут настежь: одна половина свисает с кресла, будто готова рухнуть, но её удерживает случайно застрявший рукав. Рубашки спутаны, футболки смяты и разбросаны где придётся, ремень притворяется змеёй на полу. Вещи не сложены стопками, как обычно, а вырваны, брошены, забыты. Всё это похоже не на сборы к отъезду, а на отчаянный побег... От себя?

Джон мечется по комнате, как зверь, пойманный в клетку. Смолит сигару за сигарой. Дым стелется тяжёлым облаком, впитывается в занавески, въедается в кожу, ещё чуть-чуть и сработает датчик задымления.

— Да похуй на правила! — рычит он сам себе, опуская глаза с датчика на чемодан и щёлкая зажигалкой снова и снова.

Он отпустил её. Он что, правда отпустил её? Отпустил? Её?

Пальцы собираются в кулак, оставляя на ладони красные полумесяцы. Джон подхватывает очередную рубашку, но вместо того, чтобы сложить, швыряет её в угол. Ткань скользит по полу, ложится поверх ремня.

Резкий стук в дверь заставляет его обернуться. Надежда, маленькая и тревожная, колокольчиком звенит в груди. Он кладет сигару на ребро пепельницы и в пару шагов съедает расстояние до входа в номер, рывком дёргая ручку. На пороге стоит Диего во всей своей лощёной, самодовольной красоте.

— Амиго, — тянет он, — не найдётся ли у тебя штопора?

Какое же невероятное самообладание нужно Джону, чтобы не вцепиться в испанца прямо здесь, в коридоре. Он медленно, почти лениво достает нож. Клинок опасно сверкает в тусклом свете, и сталь легко закручивается между сильными пальцами, как будто это продолжение его руки.

— Отдай это Саше, — нож останавливается рукояткой вперед. — Она вскроет что угодно за тридцать секунд.

Диего тянется неуверенно, как в этот же миг капитан перехватывает его запястье, притягивая ближе. Лезвие разворачивается так, что в нём отражаются испуганные глаза испанца.

— А если ты сделаешь ей больно... — мужские губы хищно изгибаются в усмешке. — я вскрою тебя этим ножом за десять секунд.

Слова падают тяжело, как и сердце Мендозы из груди сразу в пятки. Диего бледнеет, глотает воздух и впервые за вечер теряет самодовольство. Джон резко отпускает его и с силой захлопывает дверь прямо перед смуглым носом.

В номере снова воцаряется тишина. Только запах дыма и бешеный стук сердца, которое с самого начала этой дурацкой поездки не на месте. Чемодан с грохотом летит на пол, замки хлопают, вещи разлетаются в разные стороны. Прайс шумно выдыхает, садится на край кровати, локтями упирается в колени и прячет лицо в ладонях. Скулы ходят под кожей, пальцы подрагивают. Правая нога пяткой выбивает нервный такт о пол, всё быстрее, всё сильнее.

— К чёрту... просто к чёрту! — мужчина резко поднимается. — Блять! Прости, Саш, — трёт лоб с силой, направляясь к двери, — Это не случится, — распахивает дверь, намереваясь не просто прервать, а разнести к чёртовой матери всё это дурацкое «свидание».

Но за дверью стоит она.

Стравински вздрагивает от неожиданности, от того, что Джон чуть ли не врезается в неё, в руках блестит нож, тот самый, что Прайс сунул Диего. Она крутит его неловко, потом протягивает обратно.

— Слушай, — голос приглушенный, — ты это... — прочищает горло. — Скажи мне марку сигар, которые в своём бесценном кейсе таскаешь. Я... — трёт лоб, — погуглю, сколько они стоят, и с первой зарплаты сразу...

Джон смотрит на неё с таким выражением, будто мир провалился сквозь землю. Он не двигается, боится вдохнуть слишком шумно. Это она. Стоит здесь. Не за чужой дверью, не в объятиях испанца, а перед ним.

— Как-... Какие сигары? — Прайс делает шаг назад, впуская лейтенанта в номер.

Стравински переступает порог и останавливается. Комната встречает её клубами дыма и хаосом: на столике тлеет забытая сигара, занавески пропитались запахом табака, рубашки и футболки валяются на полу, чемодан распахнут, как после обыска. Всё это не похоже на педантичного капитана, которого она знает.

Джон, игнорируя беспорядок, подходит к комоду, достаёт серебристый кейс, щелкая небольшими замками.

— Ты... про эти что ли? — он поднимает крышку, запускает руки в аккуратные ряды и с силой сжимает пальцы, перемалывая дорогие листья в крошку.

— Джон! — восклицает Саша, шагнув ближе. — Что ты делаешь? Остановись! Всё! Я проиграла, я...

Слова обрываются, когда мужчина вскидывает голову. В одно мгновение он оказывается рядом, будто притянутый невидимой силой, и обхватывает её лицо большими ладонями, останавливая дыхание на полпути до её губ.

— Нет, — хрипит он. — Ты выиграла. Ты, чёрт возьми, выиграла...

И прежде чем она успевает выдохнуть хоть слово, Джон накрывает её губы поцелуем. С жадностью и пылом, будто сдерживался всю свою жизнь. Мужские руки подхватывают её, срывают с пола и усаживают на комод. Саша тут же обвивает его бёдра ногами, пальцы вцепляются в рубашку, слегка царапая кожу под тканью. Пожар, который они так долго держали внутри, наконец вырывается наружу.

Прайс двигает губами, собирая каждый вздох, каждое подрагивание в голосе Саши. Руки скользят по круглым бёдрам, сжимают плоть до боли сладкими хватками, обводят изгибы, прижимают ближе, сильнее. Губы сталкиваются снова и снова, раскрываются, языки переплетаются в жаркой, влажной борьбе. Зубы задевают друг друга, Джон слегка прикусывает её губу, и Саша отвечает коротким выдохом. Воздуха между ними нет, только горячее дыхание, вкус слюны, приглушённые стоны, в которых тонет весь мир. Она тянется к нему сама, пальцы царапают кожу на шее, зарываются в волосы, притягивают ближе. Грудь вздымается в больших ладонях, бёдра двигаются навстречу, будто ищут большего. Стравински выгибается вперёд, закрывает глаза, и этот её тихий выдох, всего лишь воздух, но для Прайса это как приказ. Он поднимает её выше, так, что горячие бёдра скользят по его телу, платье задирается. Женский язык скользит по его губам и он вжимает её в комод так, будто хочет вплавить Сашино тело в своё. Лампа отбрасывает оранжевые тени, но весь мир исчезает, сейчас есть только эти прикосновения, эти стоны, это чудовищное желание.

— Мечтал об этом... — выдыхает он горячо, снова целуя, снова впиваясь. — Как я мечтал об этом, Саша... — голос переходит на хрип.

Джон подаётся бёдрами вперёд, и лейтенант чувствует его твёрдого, готового, рвущегося наружу, даже через плотную ткань брюк. Такой же горячий, пульсирующий как в её снах. Тело отзывается мгновенно. Между ног уже влажно. Пропитанное желанием бельё липнет к коже, каждая клеточка кричит о потребности, о необходимости их слияния. Стравински извивается, прижимаясь к нему сильнее. Грудь трётся о синюю рубашку, соски затвердели и торчат сквозь тонкую ткань, умоляя о прикосновении.

— Господи, Джон, — она шепчет, прикусывая его нижнюю губу. — Если ты сейчас остановишься... Я клянусь, я придушу тебя!

Прайс усмехается, губы соскальзывают на женскую шею. Левая ладонь скользит выше, захватывает один из сосков. Большой палец мягко надавливает, скользит кругами, и Джон впивается зубами в мягкую кожу, когда слышит низкий, полный сладкой муки женский стон. Её бёдра сами двигаются навстречу его эрекции, в безумном, животном поиске большего трения.

— Не бойся, — кончик языка пробегает по следу от укуса, — я не остановлюсь.

Изящная рука скользит с его груди вниз к животу и ниже, ниже... Пальцы едва касаются ткани, но Джон уже замирает, словно его ударило током. Она обхватывает его член через брюки, крепко, с жадным нажимом и всё внутри этого сдерживающегося, правильного мужчины взрывается.

— Блять... — выдыхает он, сдувая остатки контроля.

Прайс берёт Сашу на руки, позволяя ей зацепится ногами за талию, а руками за мощную шею. Он несёт её к кровати, неуклонно, как охотник с добычей в руках, и роняет на матрас, сам обрушиваясь сверху. Тяжёлый, горячий, властный.

Мужские ладони скользят по желанному телу, комкают платье, стягивают бретельки с плеч. Грудь высвобождается, и Джон задерживает дыхание, будто видит что-то совершенно сокровенное. Голубые глаза скользят по изгибам, по каждой линии, обжигая Стравински молчаливым восхищением. Недолго думая, женщина подается вперёд, пальцы торопливо расстёгивают пуговицы его рубашки, скользят по разгорячённой коже живота. Он отвечает и рывком задирает чёрное платье выше, оголяет бедра. Они раздевают друг друга слишком нетерпеливо, словно каждая секунда без прикосновений — это сущая пытка. И вот перед мужским взглядом предстают чёрные, полупрозрачные стринги. Ткань блестит от влаги, хотя влажностью это уже не назовёшь, скорее «мокрая жажда».

Джон замирает лишь на секунду, тяжело сглатывая, а потом медленно, нарочно мучительно, отодвигает ткань в сторону. И в тот же миг два пальца, средний и безымянный, скользят внутрь. В это горячее, влажное, обволакивающее тепло, о котором он видел сны, о котором мечтал так, что сейчас сам срывается на стон вместе с Сашей.

— Чёрт... — голос хриплый, умоляющий, — да я готов кончить только от одного вида, как ты меня принимаешь...

Саша закидывает голову назад, её губы раскрываются в громком стоне, бёдра сами подаются навстречу, впуская его глубже.

— Господь милосердный — Джон выдыхает, наблюдая за тем, как её тело дрожит вокруг его пальцев, как глаза предательски закрываются от наслаждения. — Какая же ты мокрая... — он шепчет ей в губы, наклоняясь как можно ближе, — что ты со мной делаешь...

Пальцы двигаются медленно, намеренно растягивая сладкую реакцию, будто он хочет утонуть в каждом дрожащем вздохе. Влажный звук, дрогнувшие бёдра, горячее сжатие вокруг его пальцев — всё это сводит с ума сильнее, чем любая битва.

Стравински снова выгибается, прильнув к сильным плечам. Она полыхает, дрожит под ним и его движениями, но внутри вспыхивает куда большее желание. Эта женщина знает, чего хочет. Ловкие ручки тянутся вниз, к строгому ремню. Пряжка поддаётся не сразу, пальцы дрожат, и она выдыхает в его губы с нетерпением, почти жалобно:

— Почему ты всё ещё одет?..

Джон ловит этот требовательный взгляд, пальцы всё ещё глубоко в ней, он чувствует каждое её сжатие, после чего усмехается, наклоняясь ближе к зацелованным губам:

— Сколько нетерпения... — голос становится почти рычанием, он замедляет движение пальцами, мучая её ещё сильнее. — Так хочешь меня? — он наклоняется к уху горячее дыхание скользит по мочке, отправляя мурашки по шее вниз, к животу. — Скажи это.

Стравински задыхается, ногти впиваются ему в спину, бедра двигаются навстречу его руке, требуя большего. Серые глаза туманятся от страсти, она глотает воздух и хрипит:

— Хочу. Чёрт возьми, Джон, я хочу тебя... — голос ломается на стоне. — Сейчас.

Челюсть капитана напрягается, дыхание рвётся сквозь зубы. Его пальцы всё ещё внутри, чувствуют, как она пульсирует, цепляется за него, будто умоляя не останавливаться. И он бы дальше продолжил эту сладкую муку, но желание перейти от игр к полному слиянию накрывает с головой.

Он медленно выводит пальцы, наблюдая, как тянется за ними её влага. Наконец, строгий ремень со свистом скользит из петель, пряжка звякает, падая на ковёр. Брюки следуют за ним, и теперь ткань боксёров едва удерживает его напряжение, натянутая, как тетива. Жадный рот снова накрывает её, язык вторгается влажно, с яростью и голодом, накопленным за все эти дни, месяцы, годы. Пальцы рвут на ней остатки белья, и оно с жалобным треском уступает, оставляя женщину обнажённой, открытой, дрожащей. Джон довольно улыбается, хотя это больше похоже не на улыбку, а на хищный оскал. Он сбрасывает с себя боксёры и нависает над Стравински, пробираясь к своей цели медленно. Мужские бёдра раздвигают её ноги шире и наконец, горячая, пульсирующая длина скользит внутрь.

Пауза. Мгновение, в котором они оба будто проверяют: это правда? Это действительно происходит?

Джон ловит её взгляд, затуманенный от удовольствия и жажды. Большая ладонь обхватывает женскую шею, крепко, но не душа, а удерживая в этой реальности. Он начинает двигаться. Сначала осторожно, будто смакуя, но быстро теряет терпение и толчки становятся грубее, быстрее, звучат тяжёлые, хлёсткие шлепки, впечатывающие их тела в матрас.

Саша выгибается, губы размыкаются в стоне, каждый его размеренный удар дарит ей вспышки удовольствия, которые омывают тело один за другим. Идеальный размер, такой, какой нужен. Никакой боли или дискомфорта, а только чистое, греховное наслаждение. Она не спускает с него глаз, обводит пальцами сильные плечи, слегка дразня кожу ногтями. Джон рычит, набирая скорость, но вдруг, неожиданно для обоих, останавливается, тяжело дыша ей в ухо:

— Повернись, — пробегает мурашками по Стравински. Без лишних слов она следует приказу.

Он помогает ей лечь на бок, устраиваясь позади, прижимается всем телом, будто обволакивая её собой. Широкая, волосатая грудь касается её спины, горячее дыхание щекочет затылок. Одна рука подхватывает женскую ногу под колено и тянет вверх, открывая доступ к наслаждениям под новым углом и Прайс медленно входит снова. Оба видят эту эротическую картину, как его член скользит в её влажное, алое тепло. При каждом движении яйца ударяются о чувствительную кожу, блестят от соков возбуждения. Саша запрокидывает голову, закусывая губу.

— Смотри, как ты меня принимаешь... — стонет Джон, чувствуя, как её тело жадно обволакивает его. — Тебе хорошо? — выдыхает он низко.

Саша не может ответить, только кивает, закусывая губу, глухо простанывая каждое глубокое движение.

— Да... — шепчет Джон, разглядывая Стравински с благоговейным изумлением. — Боже, как же это красиво... — бёдра двигаются чуть быстрее, — хочу, чтобы ты кончила,. Хочу запомнить каждую твою эмоцию, — он подкручивает таз, ловя нужный угол, и наблюдает за тем, как её глаза закрываются, как губы приоткрываются в безмолвном крике. — Вот так, да? — хрипло усмехается он, чувствуя, как влажный спазм вокруг члена. — Вот так тебе нравится больше, да? — одной рукой он удерживает её ногу, задавая угол проникновения, второй тянется к груди и нахально щиплет сосок. Женское тело дёргается, отзываясь стонами и подрагиванием внизу живота.

Губы капитана скользят по нежной шее, борода щекочет, зубы мягко цепляют кожу, то прикусывая, то отпуская, оставляя за собой следы, похожие на поцелуи огня. Его дыхание рвётся сбивчиво, голос осипает:

— Ты моя... слышишь?.. Моя.

Дрожащей рукой Саша находит его бедро и сжимает. Толчки становятся глубже, в каждом из них концентрация силы и желания. Она чувствует его до самого сердца, а он, как её тело принимает, тянется, дрожит, обволакивает.

— Твоя, Джон... — шепчет Стравински, едва выдыхая. — Только твоя, — слова вспыхивают в нём, как искры в порохе. Движения теряют плавность, становятся острыми, хлёсткими, животными. Влажные хлопки, приглушённые стоны, шепоты.

Она не выдерживает первой. Сдавленный крик прорывается, как ударная волна, тело выгибается, мышцы сжимаются вокруг него так, что у Прайса перехватывает дыхание, но продолжает двигаться, не давая хрупкому, женскому наслаждению угаснуть, пока её тело бьётся в его руках. Оргазм растягивается, с каждым толчком возрождаясь новой волной. Круглые бёдра дрожат, соски напрягаются под его пальцами, а дыхание сбивается в рваный стон.

— Джон... — выдыхает она, едва находя слова.

Он склоняется к уху, рычит глухо, уже на грани:

— Боже, Саша... я... не выдержу...

Она поворачивает голову, ловит его взгляд, глаза расплываются от жара, губы дрожат.

— Кончи в меня... — шепчет прямо в губы, глотая его дыхание. — Пожалуйста... я принимаю таблетки...

Он замирает буквально на миг.

— В тебя?.. — хрипит в ответ, взгляд плывёт, бёдра держат темп, преследуя собственный экстаз.

— Да... — голос с мольбой, с просьбой от который невозможно отказаться. — Да, Джон... пожалуйста...

И всё. Он теряет контроль. Движения становятся резкими, мощными, каждое новое, чёткое, как удары сердца. Прайс входит глубже, сильнее, пока разрядка не прорывает его.

— Саша! — рычит он ей в шею. Тело вздрагивает, мышцы на шее натянуты, жилы выступают под кожей. Он держит её крепко, пальцы вонзаются в женское тело, а внутри будто солнце взрывается.

Горячие всплески семени врываются в женское тело. Саша мягко стонет, чувствуя, как тепло наполняет низ живота. Прайс дышит тяжело, лбом утыкается в изящное плечо, с силой зажмуривая глаза. В этом мгновении настоящее единение. Нет ничего. Ни званий, ни историй, ни мужского, ни женского. Ничего из земного, привычного, обыденного. Только они, дышащие в унисон, дрейфующие в невесомости, будто это не постель в отеле, а летнее небо над морем. Воздух между ними дрожит. Каждый вздох, как волна, мягко качающая их тела. В этом дыхании растворяется всё, что когда-то разделяло. Мир становится простым, бескрайним, и время, наконец, перестаёт существовать. Тела опустошены, но души залиты светом.

Дыхание, наконец-то, выравнивается. Дрожащие губы находят друг друга и вместо жадных поцелуев теперь рождаются мягкие, почти невесомые касания. Его ладонь скользит по её телу: бедро, талия, изгиб груди. Каждое движение вызывает новые мурашки, мелкую дрожь. Она слегка выгибается, позволяя ему исследовать, гладить, убеждается, что всё это не сон.

В ответ на его ласку она проводит ладонью по знакомому лицу, задерживается на губах, потом снова возвращается к его плечам. Они не могут оторваться друг от друга, будто любое расстояние сейчас исключительно болезненно. Его член медленно смягчается, но остаётся внутри, и каждый лёгкий, подрагивающий импульс отзывается в её теле отголосками удовольствия. Саша прижимается сильнее, прося, умоляя без слов: ещё немного, не уходи из меня. А Джон гладит её снова и снова, по кругу, как заклинание, бедро, талия, грудь. Поцелуи осыпают шею, волосы, висок. Он дышит глубоко, спокойно, позволяя себе не думать ни о чем, только чувствовать.

***

Ночь сменяется утром. Саша просыпается первой, но не от света, а от тишины. Какой-то слишком странной, плотной и непривычной. Несколько секунд не понимает, где потолок, почему так сильно пахнет табаком, чей это аромат на коже... А потом память больно ударяет и Стравински вспоминает его руки, дыхание, голос, шепчущий «моя».

Женщина застывает. Рука Джона всё ещё лежит на её животе, тяжёлая и горячая. Всё внутри переворачивается: от желания к панике.

«И что теперь?» — Стравински молча разглядывает люстру под потолком. — «Что теперь, мать твою?» — закусывает губу, уводя взгляд на мужскую руку. — «Ты спала с капитаном. Боже, со своим капитаном...» — она выдыхает, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. — «Ладно. Всё под контролем.»

Взгляд возвращается к люстре.

«Да какое, к чёрту, «всё под контролем»? Конец. Его карьере. Моей. Нам обоим!» — пальцы нервно сжимают простыню. — «Зачем? Почему именно сейчас? После всего, что мы прошли, после всех границ, что не смели переступить...» — веки на мгновение смыкаются, чтобы открыться с новой силой.

Джон рядом. Спит спокойно, дышит ровно, будто внутри него нет ни капли сомнения.

— «И почему, чёрт возьми, мне не стыдно?» — горло сжимается. — «Мне просто страшно... страшно, что без него теперь... Никак.»

Она отводит взгляд, не в силах смотреть дольше. Каждый вдох и выдох Джона отзывается у неё под кожей, как напоминание о ночи, которая всё изменила.

«Это был не просто секс», — понимает она. — «Это... больше. Гораздо больше.»

Едкая, острая мысль, пулей насквозь пробивает сознание, и от этого Саше ещё больше становится не по себе. Всё не просто не под контролем. Всё перешло на уровень эмоций и чувств и теперь она испытывает бесконечную уязвимость перед этим мужчиной.

«Блять...» — женщина зажмуривается, тихо выдыхает. — «Ты погибла, Стравински. Влюбилась таки... В мужчину, который всегда был выше, дальше, недосягаемо. И теперь... Кто ты ему? «Что» ты ему? Ошибка? Интрижка? Лёгкая на передок коллега?»

Живот сводит тревогой. Она осторожно приподнимается на локтях, медленно, чтобы не разбудить Прайса. Простыня шуршит ужасно громко и Джон ворчит во сне, но не просыпается. Саша задерживает дыхание, скользит ногой по шёлковой ткани, ищет опору, чтобы тихо соскользнуть с кровати.

«Просто уйди. Соберись, вернись в свой номер, сделай вид, что ничего не было. Всё ещё можно исправить. Всё ещё можно выровнять...» — убеждает она себя, аккуратно стягивая его руку со своей талии, но едва она делает шаг, как тёплые пальцы внезапно оживают, чтобы сомкнутся крепче. Джон, не открывая глаз, притягивает её обратно, прижимая к себе.

— Лейтенант... — голос хриплый, но в нём всё ещё слышится привычная усмешка. — У вас есть десять секунд, чтобы объясниться.

Саша замирает. Тело моментально каменеет в его руках. Она разворачивается к нему, и в её взгляде нет ни капли иронии. Только испуг и растерянность.

— Сэр, я... — губы едва двигаются, дыхание неровное.

Джон смотрит на неё и в одно мгновение теряет всё своё показное веселье. Улыбка исчезает. Он впервые видит в её глазах не вызов, не решимость, не привычный стальной блеск, а... страх? Самый настоящий. Тот, что ломает изнутри, превращая одних людей в супер-героев, а других в оленей, навсегда застывших в лучах автомобильных фар.

Он приподнимается, садится, некоторое время просто молчит. Потом протягивает руку и кончиками пальцев нежно касается её щеки, аккуратно, чтобы не напугать ещё больше.

— Это что... страх, Стравински? — тихо спрашивает он. — Никогда не видел его на твоём лице. Боже... Ты выполнила столько миссий, выжила в стольких передрягах, но сейчас...

Саша отворачивается, прячет глаза, но Джон мягко возвращает её взгляд к себе.

— Моя ты девочка... — выдыхает он и, не удержавшись, обнимает её. Плотно, крепко, как будто пытается собрать на место все её разбросанные части. Большая ладонь скользит вверх-вниз по женской спине, успокаивая, грея, будто он может вытянуть этот страх из неё своим теплом. Некоторое время они просто сидят так, в молчании. Саша слышит, как ровно бьётся его сердце, как размеренно он дышит.

— Признаюсь тебе честно... Мне тоже было дико страшно, — тихо продолжает он, не отпуская. — Я тысячу раз себе говорил, что нельзя. Что мы не имеем права. Что это всё это глупость, — мягко целует висок. — Но каждый раз, когда ты заходила в одно помещение со мной... Я, чёрт возьми, забывал, как дышать.

Прайс отстраняется немного, чтобы увидеть её лицо. Голос становится грубее, но не теряет искренности.

— Я просто не смог бы жить, зная, что ты засыпаешь в других руках. Что кто-то другой слышит, как ты смеёшься. Что кто-то другой касается тебя. Не смог бы... Потому что всё это время, Саша, я хотел быть тем самым «другим».

Он выдыхает, чуть усмехаясь, но в глазах боль и признание.

— Три года я строил стены. Между нами, вокруг себя, вокруг этой чёртовой слабости. Но, кажется, сегодня ночью они рухнули безвозвратно, и я не жалею... Ни капли.

Прайс задерживает взгляд на ней, гладит пальцами по бледной щеке.

— Скажи мне честно, — говорит он почти шёпотом. — Ты хотела сбежать, потому что считаешь эту ночь ошибкой?

Саша долго смотрит в голубые глаза, набираясь смелости. Слишком тяжело даётся правда, но её нужно сказать.

— Нет... — наконец выдыхает Стравински почти беззвучно. — Я... я боюсь, Джон, — пальцы судорожно теребят край простыни, — не того, что люди подумают, не бумаг, не разговоров, — голос дрожит, но с каждым словом становится увереннее, — а положения, в котором оказалась, — она сглатывает. — И своих чувств... — взгляд скользит ниже к его шее, к засосу, который она оставила ночью. — Я просто... — шумно выдыхает. — Чувствую, что душа, которая всегда была только моей... Стала, вдруг, твоей.

Аккуратно, почти не двигаясь, Прайс вслушивается в каждое слово, а затем уголки его губ, прячущиеся под бородой, трогает лёгкая улыбка.

— Лейтенант, — шепчет, заглядывая в её серые глаза, — твоя душа, тело, голова и даже мысли в ней официально принадлежат мне с того самого дня, как ты подписала контракт и стала служить под моим началом.

— Дурак... — выдыхает она, толкая его в плечо, но губы дрожат, и вместе со смехом начинают бежать слёзы.

— Эй, — Джон тут же приближается, снова обнимает. — Эй, не надо, — ласковые поцелуи касаются её щёк, ресниц, собирают солёные дорожки. — Не смей плакать из-за меня, слышишь? — он прижимается лбом к её виску. — Ты не одна, Саша. Ни на базе, ни на поле боя, ни здесь... Я рядом. Всегда.

— Джон... — шепчет она, сжимая его плечи в ответ. — Просто скажи, что для тебя всё это...

— Господи, Саша, да я люблю тебя, — хрипло перебивает он, горло сдавливают эмоции. — Люблю, — повторяет он, уверенно. — На службе будет тяжело, милая, это правда, но я обещаю тебе, что мы справимся.

Стравински закрывает глаза, наконец-то, расслабляясь в крепких объятиях после чего прижимается к Джону сильнее.

— Не мы первые, не мы последние влюбляемся на работе, — он слегка отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я ни за что тебя не отпущу.

— А я тебя не отпущу, — Саша тянется навстречу. Губы встречаются в поцелуе с тихим вздохом облегчения.

***

Спустя час оба выходят из номера Джона, стараясь особо не спешить. Шаг за шагом, с тем самым спокойствием, которое появляется, когда все границы наконец разрушены. Волосы Стравински собраны кое-как, глаза припухшие, но в них уже нет растерянности, а только тихое удовлетворение и лёгкая, утренняя леность. Прайс идёт рядом, так же не торопясь, с чемоданом в руке и глупой улыбкой на лице, которая мгновенно выдала бы их обоих любому наблюдателю.

— Всё-таки есть толк в моём огромном чемодане. Да, Стравински? — замечает Джон, пока они подходят к её двери.

— Признаю поражение, — вздыхает она, доставая ключи. — Одним рюкзаком, как оказалось, обойтись сложно, особенно если учитывать новые вещи, сувениры, пару бутылок вина и...

Оба замирают. Из соседнего номера доносится крик. Потом ещё один.

— Ментиросо! * — орёт кто-то с характерным испанским акцентом.

— Романтический завтрак, значит, да?!!! Очень романтично! — добавляет другой женский голос.

— Оу... — шепчет Саша, вытягивая шею.

Дверь номера Диего распахивается. На пороге суетятся три женщины, абсолютно разных, но одинаково взбешённых. Одна из них — та самая блондинка в ярком платье, вторая — жгучая брюнетка, а третья выскакивает из номера Мендозы в одном полотенце.

Сам испанец появляется в дверном проёме в одних брюках, с выражением человека, который только что понял, что ад существует и у него три лица.

— Сеньоры, пожалуйста! Это недоразумение! — лепечет он, но получает звонкую пощёчину. Блондинка уходит.

Дама в полотенце с хладнокровной решимостью берёт вазу с цветами из коридора и выплёскивает воду мужчине прямо в лицо.

Третья, взвинченная брюнетка, показывает средний палец, плюёт ему под ноги и, гордо уходя, бросает:

— Буэна сиерте, каброн! *

Тишина.

Диего вздыхает с чувством полного фиаско, после чего закрывает дверь в свой номер. Прайс же в этот момент скрещивает руки на груди и хмыкает, качая головой.

— Посмотри-ка, — говорит он с притворным сочувствием. — Похоже, карма наконец-то добралась и до Зорро.

Саша прикусывает язык, чтобы не рассмеяться в голос, а потом всё же тихо добавляет:

— Наверное... не стоило с его телефона назначать всем троим романтический завтрак сегодня утром.

Джон поворачивает голову к ней.

— Ты что, правда?.. — глаза округляются. — Стравински!..

— Что? — она делает невинное лицо. — Педагогическая мера. Чтобы впредь не разбрасывался словами направо и налево.

Он смотрит на неё тем самым взглядом, в котором смешались одновременно ужас и восторг.

— Опасная ты женщина, Стравински...

Саша открывает дверь в свой номер, бросает на капитана взгляд через плечо, чуть приподнимая бровь:

— Ты даже не представляешь насколько...

***

Сборы наконец закончены. Чемоданы упакованы, все сувениры рассортированы, и мир снова обретает размеренный ритм. Утро, то самое, ленивое и золотое, когда Крит пахнет морем, свежим хлебом и жареным кофе. Гул разговоров, звон посуды, солнечные блики на белых скатертях — всё как всегда. Только внутри у Саши будто поменялось освещение: всё то же, но существенно ярче.

Прайс и Стравински появляются вместе, как будто так было всегда. Он чуть придерживает для неё стул, и она садится, бросая на него взгляд из-под ресниц.

— Ну что, капитан, — Саша устраивается поудобнее, наливает себе кофе, — миссия «Сборы» успешно завершена. Потерь нет.

— Не скажи, — Джон садится напротив, разворачивая салфетку. — Я потерял пол-кофра* терпения и три носка. Один, кажется, в твоём рюкзаке.

— Всё ради общего блага, сэр, — отвечает она невозмутимо. — Могу внести в рапорт, что операция прошла успешно, но командир демонстрировал признаки легкой неадекватности.

— Это будет вырезано из отчёта.

— Только если я сама подпишу вырезку, — женщина смеётся, опуская взгляд в тарелку.

На секунду воцаряется приятная тишина. Вокруг щебечут птицы, пахнет свежей выпечкой и морской солью. Джон наблюдает за ней: как свет ложится на её кожу, как ресницы отбрасывают тени на щёки. Саша чувствует взгляд и, не поднимая глаз, улыбается уголком губ:

— Перестань так смотреть.

— Как так?

— Как будто хочешь нарушить устав прямо за завтраком.

— Мысленно уже нарушил, — хрипит Джон, вызывая приятное волнение внизу живота у Стравински.

Она делает глоток кофе. Горячий, как сегодняшняя ночь, которая теперь кажется и далёкой, и родной одновременно.

Прайс какое-то время молчит, просто смотрит на свою спутницу, а потом неожиданно тянется через стол, цепляет её стул и подтягивает к себе, так, что их плечи теперь касаются.

— Так лучше.

Саша поднимает брови, но не отстраняется.

— Нарушаете личное пространство, сэр.

— Имею право, — спокойно отвечает он, обнимая лейтенанта за плечи. — Я твой капитан, и к тому же твой мужчина.

— Ах вот как, — Саша чуть прищуривается, в уголках глаз загораются знакомые искры. — На службе, возможно, ты главный, — она делает очередной глоток кофе, ставит чашку и наклоняется чуть ближе. — Но за стенами базы... — голос становится мягким, опасно тихим, — приказы отдаю я.

Мгновение, после которого в серо-голубых глазах Джона мелькает азарт, он усмехается, медленно подаваясь вперёд так что его борода щекочет нежную кожу шеи, и мурашки расходятся от его дыхания у самого уха.

— Есть, мэм, — хрипит Джон низко.

Стравински хмыкает, пытаясь скрыть незамедлительную реакцию на его слова, затем откидывается на спинку стула, будто только что выиграла партию, и всё-таки не удерживается, тыльной стороной ладони, проглаживая вдоль бороды по мужской щеке.

— Должен был сделать так уже очень давно, — он ловит её руку и целует ладошку. И добавляет чуть тише. — Но мы всё наверстаем. Обещаю.

— Не сомневаюсь, — отвечает она, улыбаясь.

***

Размеренный гул самолета звучит как колыбельная после всех бурь последних дней. Тёплое солнце пробивается сквозь иллюминаторы, заливая салон мягким светом. Саша сидит у окна, подбородок опирается на ладонь, взгляд скользит по облакам, но мысли её здесь. С ним. С мужчиной, который сидит рядом.

Между рядами ходит стюард, тот самый, что был на рейсе сюда, и он чуть не спотыкается, когда видит знакомую пару. Правда, теперь всё иначе. Саша, кажется, не замечает никого вокруг, слишком сосредоточена на Прайсе, что-то тихо рассказывает ему на ухо, смеется, едва заметно касается его плеча.

Прайс же замечает всё и когда стюард выпрямляется, держа поднос с напитками, его рука машинально поднимается в лёгком салюте, как будто не может поступить иначе.

Джон поднимает глаза на юношу, медленно, не спеша, и на лице появляется та самая едва заметная усмешка. Он кивает коротко, сдержанно, как на плацу. Жестом ладони, почти незаметным, показывает «вольно». Стюард мгновенно понимает, краснеет, кивает и поспешно удаляется по своим делам.

Самолёт мягко теряется в облаках, оставляя под крылом всё — и прошлое, и тайны, и страхи, превращаясь в золотистое пятно под облаками. Джон, как-будто привычным жестом, находит женскую руку и кладёт свою сверху. Не крепко, не властно, а так, чтобы сказать без слов: я здесь. Саша улыбается, сжимает его пальцы и чувствует, как тревога за будущее растворяется где-то между облаками.

Наверное, именно так и выглядит покой — не в тишине и не в одиночестве, а в уверенности, что рядом есть человек, с которым можно быть собой, на которого можно положиться, как на себя. Самолёт набирает высоту. Под ними море, над ними солнце, а между ними — всё то, ради чего стоило рискнуть.

Примечания от автора:

Спасибо, что были со мной всю эту историю! Я очень благодарна каждому читателю, которого тронул мой фанфик, и счастлива подарить вам приятные эмоции в конце. Эта история задумывалась для отдыха, для приятного послевкусия и для ощущения лёгкой, романтической сказки, которую мы все иногда заслуживаем после долгих и сложных будней.

Спасибо, что смеялись, замирали, ревновали, сопереживали и любили вместе с Джоном и Сашей.

Ваши комментарии, реакции и просто присутствие это то, ради чего хочется писать дальше, искать новые сюжеты, делиться эмоциями и создавать уютные миры, в которых всегда можно укрыться.

Если эта история хоть на миг заставила вас улыбнуться или поверить в любовь — значит, всё было не зря. 💛

***

*Пол-кофра — от английского coffer — «сундук», «ящик» или «кофр». В разговоре Джона это ироничное обозначение, будто его терпение хранится в огромной ящике.

*Ментиросо — «лжец» (исп.).

*Буэна суэрте, каброн — «удачи, козёл» (исп.), саркастическое ругательство, типичное для вспыльчивых сцен ревности.

***

Иллюстрация к главе: https://t.me/grapesfanfiction/2946

Глава называя так в честь песни группы Сектор Газа - "Лирика". Песню можно послушать тут: https://t.me/grapesfanfiction/2941

Визуализация историй, фанатский контент и новости по выпуску глав на моём тг-канале: https://t.me/grapesfanfiction (o˘◡˘o)