35

Таксист резко затормозил около большого четырехэтажного здания, именуемого частной клиникой. Он открыл окно и, выудив из кармана своей куртки сигарету, внимательно посмотрел на меня: 

– Идите, – чуть хрипловатым голосом пробормотал мужчина, выдыхая сероватый дым через нос. – Чего ждёте? 

– Я должна вам отдать деньги, – запинаясь на каждом слове, прошептала я, нервно теребя сумочку , которую я схватила практически у самого входа. Пальцы совершенно не слушались, поэтому, как я ни пыталась, я не смогла открыть эту чёртову молнию. 

– Успокойтесь, девушка. Мне не нужны деньги, идите к своему парню, – на удивление, совершенно искренняя улыбка затронула его губы. – Что вы так на меня смотрите, вы мне всё рассказали, пока мы ехали. Так что я не возьму с вас денег. 

– Я рассказала? – я заправила непослушные волосы за уши, уже намереваясь выйти. 

Видимо, шоковое состояние давало о себе знать, поэтому я и помнила только то, как машина тронулась с места от моего дома и то, что происходило в данный момент. Дорогу я совершенно не запомнила, да и мне это было не к чему. Мои мысли занимала более важная проблема, которую я до сих пор переварить не могла ни морально, ни физически. Глаза снова защипало от непрошеных слёз. 

– Да, – мужчина отвернулся, будто что-то усердно вспоминая. Его ответ был краток, но совершенно понятен. – Просто я вас понимаю, как никто другой. Идите, – он в который раз уже повторил это слово, но я не стала придавать этому особого значения. 

– Спасибо вам большое, – я распахнула дверцу и, поскальзываясь и едва не падая, побежала в здание больницы. 

За высокой стойкой, в фойе, сидела молодая девушка, которой на вид было около двадцати пяти лет, в светло-зелёном медицинском халате и с длинной чёрной косой, перекинутой на левое плечо. Она усердно с кем-то разговаривала по телефону, периодически смеясь, совершенно не обращая внимания на людей, которые находились в фойе, что уже конкретно начинало раздражать и выводить из себя. Ну, извините, кого нанимают в подобные заведения? Правильно, одних пустоголовых девиц. 

– Девушка! – не могу сказать, в какой раз я уже её звала. Та недовольно на меня покосилась и, цокнув языком, положила трубку на базу. 

– Что вам нужно? – тонким голоском проговорила она. 

– Егор Кораблин, восемнадцать лет. В какой палате он находится? – я облокотилась на ту самую стойку, пристально глядя ей в глаза. 

Девушка шумно сглотнула и начала листать какой-то журнал, иногда прищуриваясь и по несколько секунд рассматривая одну и ту же строчку. 

– Двадцать седьмая палата, левое крыло, на третьем этаже, – ответила та и захлопнула журнал, борясь с желанием снова схватить телефон и начать бессмысленную болтовню на рабочем месте. – Он в тяжёлом состоянии. К нему мало кого пускают, поэтому... 

Я прервала её на полуслове. 

– Хватит болтать. Я сама всё узнаю у лечащего его врача, – едко бросила я и быстрыми шагами направилась к лифту. – Благодарю, – я прекрасно расслышала, что она мне сказала вслед, но постаралась не обращать на подобную ерунду внимания. – Занимайтесь своей работой, а не мелите попусту языком, – кинула я уже через плечо, прежде чем дверцы лифта захлопнулись. 

Коридор, ведущий в нужную палату, показался мне слишком длинным и слишком белым. Яркий свет ламп неприятно резал глаза, отчего те ещё больше начинали слезиться. Я уже практически не различала дороги, когда меня кто-то окликнул со спины: 

– Валь сюда, – я повернулась и увидела в проёме дверей Романа, машущего мне рукой. 

Его лицо не выражало не единой эмоции. Сейчас оно напоминало мне чисто-белый лист бумаги: именно такого цвета была его кожа. Я преодолела это метровое расстояние до помещения и через секунду оказалась в самой палате. 

– О, Боже... – если бы не Рома, подхвативший меня под руки, я бы точно рухнула на пол от увиденного «зрелища»:

Егор лежал в кровати, на его брови были парочка швов. В правой руке была капельница. А левая рука перебинтована. Грудь тоже была перебинтована, и тут мне вспомнился недавний сон, и меня аж передёрнуло.

– Как? – больше слов не находилось. 

– Не справился с управлением, – шумно выдохнув, ответил Стрельцов, при этом нервно потирая переносицу. Он отпустил меня, и я медленно опустилась на стул рядом с кроватью. 

– Это я виновата, – тихо произнесла я, пристально глядя на спящего Егора. – Я сильно поссорилась с ним накануне, а теперь он лежит здесь, весь переломанный и без сознания! – я уже переходила на крик. Слёзы снова потекли по щекам, а всхлипы постепенно перерастали в истерику.  

– Тише, успокойся, – брюнет сел рядом со мной и легко обнял за плечи, подбадривающе постукивая ладонью по спине. – Ты не виновата. Это был несчастный случай.  

– Он был пьян, Рома. Я знаю это, – мои серо-голубые глаза встретились с его ярко-зелёными глазами. Парень посмотрел на меня как на умалишённую. 

– В его крови не нашли алкоголь, Валь. Ты о чём? – теперь пришла моя очередь недоумевать. Не могло же мне просто показаться. Или... могло? – Как только Егора привезли в клинику, ему сразу же сделали анализ крови, никаких запрещённых веществ, а тем более спиртного найдено не было. Возможно, он превысил скорость, а ночью действительно сильно подморозило. Нам ещё пока ничего не сказали по этому поводу, всего лишь есть догадки. 

– Ты хочешь сказать, что он был абсолютно трезв? Но я же... – теперь я чувствовала себя вдвойне, нет, втройне виноватой. Получается, мы поругались из-за пустяка? Какая же я дура.

Самая круглая дура в мире. Теперь он ещё и в аварию попал, и неизвестно, что будет с ним дальше, а мне просто приспичило на него поорать, и всё из-за моих глупых амбиций. Прокопов был прав. Во всём прав.

– От него пахло алкоголем, – закончила я, нервно глотая скатившиеся по губам слезинки. 

– Я кофе принесла, Ром, – я медленно повернулась на знакомый мне голос и обомлела. В палату зашла Юлия Чехова собственной персоной, но что-то в ней явно изменилось: её темные волосы, обычно всегда идеально прямые, были кудрявыми и распущенными, делая девушку довольно-таки милой, также на ней совершенно не было тонны тонального крема и туши. Одета она была в узкие джинсы и просторную толстовку фиолетового цвета, а на ногах были кроссовки. – Ой... 

– Что ты здесь делаешь? – слишком громко спросила я, наблюдая за действиями одноклассницы.

Она медленно подошла к Стрельцову и села к нему на колени, отдавая пластиковый стаканчик с кофе. Он слегка улыбнулся ей, принимая кофе, что поставило меня в ступор. 

– А что тут непонятного? – деликатно поинтересовалась Юля, кинув на меня отрешённый взгляд. Судя по выражению её лица, ей было без разницы, только на Рому она смотрела с благоговением.

– Всё, не надо тут разводить, тем более в больнице, – прервал нас парень, поднимаясь со стула вместе с Чеховой.

– Мы пойдём, Валь, я думаю, тебе стоит посидеть с ним наедине. – Он обнял девушку за талию, и они вместе вышли из помещения. Что вообще здесь происходит? Но сейчас меня это не особо волновало...  

Я обернулась и, когда поняла, что осталась одна, стянула с себя куртку и присела на край кровати, наблюдая за Егором, который мирно спал. Если бы не аппарат, который издавал пикающие звуки и показывал кардиограмму, я бы могла подумать, что он совершенно не дышит. От этой мысли я вздрогнула и легко провела ладонью по его руке. В этот момент блондин пошевелил пальцами, что заставило меня резко выдохнуть, но глаза, к сожалению, он не открыл. 

– Прости меня. Это я во всем виновата... – слишком тихо пробормотала я, пытаясь подавить эти треклятые всхлипы, но у меня ничего не получалось. Я снова начала плакать, и не просто плакать: я ревела, громко ревела. – Я такая дура, прости меня, прости... – меня оглушали собственные слова.

Я чувствовала себя настолько ужасно, что не могла словами передать. Наверное, лучше бы меня избили, чем терпеть такую режущую душевную боль, которая нарастала с каждой новой минутой, проведённой рядом с покалеченным Егором. 

Я уже не помнила, сколько раз произнесла слово «прости», но это всё равно уже ничего не изменит. А если бы можно было повернуть время вспять, я бы сделала всё, чтобы этого не произошло. Всё, что могла бы сделать. 

Говорят, что только когда потеряешь, начинаешь поистине ценить. Я раньше не понимала смысл этого выражения, а теперь понимаю. Слишком понимаю. Я не ценила этого человека, который делал для меня всё, что мог. Возможно, мне казалось, что я ценила, но это было не так. Я такая эгоистка. А сейчас я смотрела на Егора и просто выплакивала всю ту боль, которая во мне скопилась. Это не помогало. Совершенно не помогало...