ЖАЖДА КОФЕ

***

 Маленькая палата интенсивной терапии напичкана оборудованием. Монитор пациента без устали выдаёт показания, мигая и сигналя. Круглосуточный пост, предназначенный только для одного пациента, контролируется самой заведующей первой хирургии института Склифосовского Павловой Ириной Алексеевной. По-другому она не может. Ведь там, за стеклянной стеной, которая разделяет ее жизнь на до и после, балансируя между жизнью и смертью, её родной и любимый Гена. Он - её боль и обиды, её нежность и слабость, её понимание и поддержка. Всё там, за этой чертовой стеклянной стеной.  

Ей не хочется уходить из отделения. Да, по сути, и некуда. Их квартира без него пуста и неуютна. В ней нет жизни. В ней не витают запахи вкусного кофе и приготовленных ужинов. В ней нет его дурацкой йоги и арий из опер. Пусть мимо нот, пусть хриплым от простуды голосом. Их просто нет. И голоса нет. Такого родного, мягкого и успокаивающего. Такого идиотского, срывающегося на псих, когда он злился. Нет его милой улыбки, лукавых глаз, едва уловимых прикосновений и теплых поцелуев, которые вызывали в ней волны нежности и любви к этому человеку, которого она любила всю свою жизнь и поняла это только теперь, когда он отделён от неё этим стеклом.  

Нет, она в любую минуту может зайти к нему в палату, посидеть рядом, поправить подушку или сползшее одеяло, но в палате рядом с ним ещё тяжелее, ещё невыносимее. Сидеть рядом и не иметь возможности ему помочь. А ведь хотела именно помочь, надеясь, что повторная операция на сердце принесёт ему облегчение и будет выходом из сложившейся ситуации. Теперь корит себя, чувствуя и свою вину в том, что сейчас он в этой палате, опутанный проводами и датчиками, под неусыпным контролем медперсонала реанимации.  

Сотрудники стараются не задевать тему мужа, смущенно пряча глаза, когда внезапно его фамилия возникает в разговорах с ней. Они её жалеют и понимают. Но все знают вердикт, который вынесен коллегией врачей. Их коллега и её муж Кривицкий Геннадий Ильич умирает. И лишь чудо может остановить этот необратимый процесс. 

И она пыталась быть этим чудом. В любую свободную минуту она, пересилив себя, заходила за ненавистное стекло и подсаживалась к своему Гене. Держа его прохладную руку, она старалась не плакать. Очень старалась.  

Вместо этого она говорила. Говорила обо всём.

О том, что должна была сказать раньше, но не делала.  

О том, что происходит в её жизни, в их отделении.  

О том, что звонил его Лёшка и что он пытается вернуться в Москву, но пока не может. И из-за он этого ужасно расстроен и нервничает.  

Говорила даже о Жорике, которого на время приютила никто не будь, а Фаина, понимая, что Павловой сейчас точно не до собаки.  

Кроме разговоров, она попыталась окружить его заботой.  

Брила его ввалившиеся щеки. Поначалу неумело, царапая и раня кожу, но с каждым разом всё увереннее и быстрее.  

Помогала младшему персоналу менять постельное, переодевать, поворачивать, растирать и массировать тело мужа, которое практически не реагировало на её прикосновения.  

Следила за анализами, доставала всё самое лучшее и необходимое, невзирая на сложности логистики и санкции, пользовалась своими связями и расположением Полонского, дергала врачей, требуя дополнительные консультации, читала бесчисленные научные работы в надежде увидеть в них хотя бы крупицу нужной информации, которая поможет её Гене.  

И надеялась. Надеялась, что он справится, что он сильный, что он не бросит её ещё раз. Об этом она боялась даже думать. Она гнала от себя даже мимолётные мысли о том, что будет, если.... Если это случится, что будет с ней? Сможет ли она принять эту потерю? Как будет жить без него? Да разве это будет жизнь? Нет, нет, нет! Он должен, просто обязан жить! Он не может с ней так поступить. Именно поэтому она старалась держать себя в руках, верить, её Кривицкий обязательно к ней вернётся. Иначе просто не может быть. 

*** 

Закончился ещё один рабочий день, а вместе с ним и рабочая неделя. Подходили к концу и девятые сутки прибывания Кривицкого в коме. Ирина не брала больше дежурств и не рвалась на операции. Некому было доказывать, что она чего-то стоит, как хирург. Ей нужно доказывать, что она любящая жена и только. Поэтому, закрыв дверь своего кабинета, она посмотрела на темный экран своего телефона, подаренного мужем, вздохнула и быстрым шагом направилась туда, где, как она была уверена, её ждали. В палату интенсивной терапии.  

Именно в этот момент, когда она шла к лифту, чтобы подняться в отделение реанимации, Кривицкий открыл глаза, медленно оглядел палату, задержав взгляд на мониторе с показателями своей жизнедеятельности и, прикрыв тяжелеющие веки, вновь погрузился в сон. Пройдет час, и он проснётся вновь. И так будет происходить несколько раз. Но его Егорова, по стечению обстоятельств не увидит этих минутных пробуждений, но почувствует, что именно сегодня она должна быть рядом с ним.  

На дежурство заступила вечерняя смена. Они не удивились присутствию в палате тяжелого пациента, его супруги. И на её тихий вопрос: «Я останусь?» реаниматолог лишь кивнул в молчаливом согласии, напомнив: «Если что, Ирина Алексеевна, сразу зовите. Мы рядом».  

После чего исчез, тенью просочившись в едва открытую дверь. 

Она присела на уже привычный стул, но, немного подумав, пересела на кровать, взяв руку мужа.  

— Ген, я пришла, — тихо начала она и погладила его пальцы. — Как ты? Долго ещё собираешься бездельничать? Совести у тебя нет. Отделение задыхается без специалистов, а ты устроил себе курорт. 

Она замолчала и посмотрела на стеклянную перегородку, отделяющую их от внешнего мира. Сейчас он был с ней, и это был их мир. Пусть хрупкий, едва осязаемый, но она была уверена - её Гена слышит ее ворчание. И всё же она сменила тактику, памятуя, что муж не любил, когда она его незаслуженно обвиняла во всех смертных грехах. Она-то знала, что за ней водился такой грешок.  

— Я пошутила, извини. Лежи сколько хочешь. Главное, живи и возвращайся из своих снов побыстрее, — она запнулась. — Мне тебя не хватает. 

Один из поршневых дозаторов издал противный писк, уведомляя медицинский персонал, что вводимое лекарство закончилось. На звук мгновенное материализовалась опытная медсестра, и Ира выдохнула, пробормотав:  

— Сейчас всё будет хорошо, Гена. Не волнуйся. 

Но Кривицкий не волновался. Ему было всё равно. Процессы в его организме замедлились и, защищая хозяина от неминуемого, погрузили в сон-кому. Его коллеги боролись с отёком мозга, но пока проигрывали в этой схватке. Никто не был стопроцентно уверен в благоприятном исходе, и никто не хотел брать на себя ответственность, уверяя Павлову, что всё обойдётся. Каждый понимал: лишнее слово может отразиться бумерангом. Сталкиваться с Ириной Алексеевной тет-а-тет никто не хотел. Но она настаивала. Ей необходимо было знать. Приходилось обнадеживать, увиливать, нести что-то отстраненное, пряча глаза и понимая, что в любой момент всё может быть кончено.

Медсестра, проделав все манипуляции, вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.  

***

Внезапно зазвонил телефон. Это был Лёшка. Инстинктивно Ира нажала на громкую связь. 

— Лёш, я у отца. Слышишь? 

— Да, монитор работает. Как он? 

— Также. Ты говори. Может, он услышит, — её голос дрогнул. 

— Конечно, он слышит, Ирина Алексеевна. Вы же знаете, какой у него слух. Как у волка! - оптимизма пасынку было не занимать. 

— Лёшка! 

— Да нормально всё. А вы ему музыку включите. 

— Я ему книги читаю. 

— Фу, скукота. Забабахали бы ему какую-нибудь «Кармен» или куда вы там последний раз ходили. Я думаю, эффект бы был. 

— Лёш, что ты несешь! У отца отёк мозга, а тебе всё шуточки. 

— Я знаю, но отец точно бы не хотел, чтобы вы кисли. Я же слышу, что у вас голос дрожит. А он не любит ваших слёз. А что ему капают? 

— Ну и переходы у тебя. Ты же в этом ни черта не понимаешь. 

— Да всё я понимаю. Ему же диуретики нужны, ну и там глюкокортикостероиды и.... 

Не дослушав неизвестно откуда набравшегося медицинских терминов младшего Кривицкого, Ира перебила: 

— Ты-то откуда всё это знаешь? 

— У меня отец кандидат медицинских наук, на минуточку. — Напомнил парень и, спохватившись, добавил: — Я же позвонил сказать, что всё, послезавтра я прилечу. Встречать не надо. Из аэропорта сразу к вам в Склиф. Самолёт рано утром прилетает. 

— Хоть одна хорошая новость. Утром — это отлично. Побудешь с отцом, поможешь. 

— Конечно, помогу. Я же знаю, какая по утрам запара.

Вспомнив, что он на громкой связи, Лёшка замахал руками и прокричал: - Па, я еду. Не вздумай там шалить. Всё хорошо будет. Ты же у меня молодец. 

Веки Кривицкого дрогнули.  

— Ирина Алексеевна, вы видели, видели? Он моргнул. 

— Да нет, Леш, тебе показалось. 

— Да нет же, нет. Он выходит из комы! Будьте с ним рядом, Ирина Алексеевна. И держите меня в курсе. Я отключаюсь, не буду мешать.  

Экран айфона погас. Ира убрала телефон на прикроватный столик и пристально посмотрела на лицо мужа. Ничего не изменилось.  

«Определенно Лёшке показалось. А может, специально сказал, чтобы надежду вселить», подумала женщина и, включив ночник, устроилась поудобнее на привычном месте.  

Нужно было поесть, но уходить из палаты не хотелось. Порывшись в карманах, она нашла шоколадную конфету, которую сегодня ей сунула заботливая Фаина, и с удовольствием засунула ее в рот. Шоколад, обволакивая язык, вызвал приятные ощущения умеренной сладости, и она потянулась к графину с водой, чтобы её запить. 

Взглянув на мужа, она застыла. Он лежал и молча смотрел на неё. Мгновенно забыв про воду, Ира метнулась к кровати и до конца не осознавая происходящее, выдохнула:  

— Гена, живой! 

— Привет, Егорова..., — едва шевеля губами, произнёс Геннадий или ей так хотелось услышать, а он не произнёс лишь какие-то не членораздельные звуки. Но ведь произнес хотя бы звуки. Она схватила его за руку.  

Левый уголок рта Кривицкого пополз вниз. Попытка улыбнуться не удалась. Отёк мозга спровоцировал инсульт и парез лицевого нерва. Ира поджала начинающую дрожать нижнюю губу. Муж не сдавался. Он едва приподнял указательный палец с датчиком свободной руки, пытаясь привлечь её внимания. Он мог ничего не делать, её взгляд уже был прикован к нему. Она буквально пожирала его глазами, не веря в происходящее. В конце концов, очнувшись от ощущения нереальности происходящего, она засуетилась, отпуская его руку: 

— Сейчас, Ген, сейчас. Я позову врача. 

Кривицкий медленно замотал головой в отрицании: 

— Не..., — выдавил он и, вновь прикрыв глаза, затих. 

— Гена, — тихо позвала она, теребя его кисть. 

По левой щеке мужа скатилась слеза. Смотреть на это было невыносимо, но нужно было держаться. Нельзя была показывать свою слабость. Она видела, что он пытается ей что-то сказать, но дни, проведённые в коме, нанесли свои тяжелые отметины на его речевую функцию.  

— Гена, я буду говорить, а ты не напрягайся. Просто закрой глаза, если понял. 

Он медленно закрыл глаза.

— Как ты? Тебе плохо? 

Муж медленно закрыл глаза.  

— Ген, мы выкарабкаемся. Осим Хаим, Кривицкий!

Она попыталась подбодрить мужа его коронной фразочкой. Вышло не очень. Но её Гена понял. Он вновь попытался улыбнуться, уголок рта вновь потянулся вниз. 

— Прости, — по буквам произнёс он. Кодовое слово, которое сработало пусковым механизмом для её слёз. 

— За что ты просишь прощения, Ген. За то, что вновь оставил меня? 

Кривицкий вновь прикрыл глаза. На этот раз получилось быстрее. Он вытянул пальцы из ладони жены и прикрыл ими кисть Ирины, пытаясь мотать головой:  

— Не пла.... 

— Я не плачу, нет. Это ресница в глаз попала.

Слёзы неконтролируемо текли по щекам Иры.

«Он не любит ваших слёз» вертелись в голове слова Лёшки.

— Ты что-нибудь хочешь? Спросила она, чтобы хоть как-то разрядить ситуацию. 

Веки мужа сомкнулись. 

— Пить, — довольно четко произнёс он и она тут же потянулась к графину с водой. 

— Сейчас. 

Геннадий проследил взглядом за рукой жены и вновь замотал головой: 

— Не... ко-фее. 

— Ген, какой кофе? Тебе нельзя, — попыталась возразить Павлова, но немигающий взгляд мужа был красноречивее слов. - Хорошо, милый. Я принесу. Я быстро. 

— Иди, — сдавленно просипел Кривицкий. 

Она выскочила из палаты и понеслась со всех ног в свой кабинет готовить ему кофе, размазывая по пути остатки туши и давясь вырывающими всхлипами.

Капсульная кофемашина, казалось, готовила напиток в два раза медленнее обычного.  

«Ну, давай же, давай! Он ждёт. Он хочет кофе. Ему же нельзя! Хуже будет, если он его не выпьет. Это же Кривицкий. У него всё ни как у людей». 

Кофе пришлось перелить в высокий стакан и обернуть его тканевой салфеткой. Руки предательски тряслись, но движения были быстрыми. Нужно было торопиться. Она оставила его одного, никому ничего не сказав, потому что он так просил. В другой ситуации она бы не послушала его, но ни в этот раз. Сейчас ей хотелось побыть с ним хотя бы считанные минуты наедине, угодить ему, выполнить любую его прихоть.  

Она влетела в его палату. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Заметив её, на его лице вновь возникла улыбка "наоборот". Она исказила его лицо, но в этот момент он был для неё самым красивым мужчиной в мире, самым родным и дорогим человеком.

 ***

— Ген, я принесла. Твой любимый кофе с двойной пенкой, — начала, запинаясь Ирина и, ставя стакан на прикроватную тумбочку, бросилась на грудь мужу, стараясь не задеть его еще не затянувшийся послеоперационный шов. 

Сдерживать себя не было сил. Она плакала, целовала его лицо, шептала, нервно запинаясь и путаясь в словах о том, что он ей дорог, что она его любит и сделает всё, чтобы он только жил.  

Он же молчал. Не в силах заключить её в свои объятья, он лишь гладил её спину и волосы, силясь сказать: 

— Ир, не на..., не пла.... Жи.... 

Она чувствовала слабые прикосновения его пальцев, которые прожигали тонкую ткань халата, несмотря на его прохладную кожу рук. Она чувствовала всю ту нежность, которую он вкладывал в эти прикосновения, чувствовала, что хочет дать ей гораздо больше, успокоить, прижать к себе свою вредину, но его тело не дает им этой роскоши. И это было невыносимо.  

В какой-то миг его рука остановилась на её спине, и он затих. Она замерла, понимая: это конец. Он вновь бросил её, и на этот раз НАВСЕГДА. 

*** 

— Стоп! Снято! — прозвучал голос режиссёра, и она, подскочив к функциональной кровати «умершего» Кривицкого, захлебнулась от восторга. — Андрюша, ты гений. Ленка, какая же ты у меня молодец! Обожаю! 

Срывая датчики и освобождаясь от реквизитного одеяла, Андрей сел на кровать, спустив ноги. Из-под одеяла предательски показались синие джинсы и серые носки. 

— Фу! Наконец-то! — выдохнул он и, пригладив взлохмаченные волосы, посмотрел на свою коллегу. Увидев ее зарёванные глаза, он расплылся в улыбке, обнажая ровный ряд зубов, — Лен, ну как? 

— Дурак, ты, Ильин! — выпалила партнерша, шмыгая носом. — Ты зачем это кофе ввернул? Его же не было в сценарии. 

— Ну, так кофе захотелось, хоть съёмку останавливай. Проспал сегодня и не позавтракал. Думал, приеду на съемку, успею глотнуть. А тут сразу наша сцена. Вот и стрельнуло. — стягивая с себя медицинскую распашонку и поискав глазами свою футболку, которую ему явно не спешили принести, Андрей добавил: — Лен, а ты молодец, красиво подхватила. Я уже думал, действительно умер. 

— Слушай, муж, почему мне всегда тебя жалко? — не особо воспринимая его похвалы, поинтересовалась уже успокоившаяся и пришедшая в норму от слёз актриса. 

— Лен, зато как круто получилось! Этот стаканчик, твои слёзы..., — вставила свои пять копеек режиссер и добавила: - Зритель обрыдается! 

— Лен, не злись! На то ты и жена! — заржал Андрей и, взяв у помощника свои кеды, беззлобно добавил: - Ну что, по кофейку? 

Обернувшись к Красновой, он быстро поинтересовался: «Я свободен? А то у меня ещё «Война и мир» сегодня. Фонограмму договорился записать».  

— Конечно, Андрюша. Жду в новом сезоне! 

— Да ну! Реанимировать будете? — Артист посмотрел на режиссера с недоверием. 

— Кто знает, кто знает, — загадочно произнесла она и добавила, — На всё воля продюсеров и зрителей, конечно.