Явление VII, VIII

VII. Те же, час­тный прис­тав и квар­таль­ные.

Час­тный прис­тав. Имею честь поз­дра­вить вас, ва­ше вы­сокоб­ла­горо­дие и по­делать вам бла­годенс­твия на мно­гие ле­та!

Го­род­ни­чий. Спа­сибо, спа­сибо! Про­шу са­дить­ся, гос­по­да!

Гос­ти уса­жива­ют­ся.

Ам­мос Фе­доро­вич. Но ска­жите, по­жалуй­ста, Ан­тон Ан­то­нович, ка­ким об­ра­зом все это на­чалось, пос­те­пен­ный ход все­го, то есть, де­ла.

Го­род­ни­чий. Ход де­ла чрез­вы­чай­ный: из­во­лил собс­твен­но­лич­но сде­лать пред­ло­жение.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Очень поч­ти­тель­ным и са­мым тон­ким об­ра­зом. Все чрез­вы­чай­но хо­рошо го­ворил. Го­ворит: «Я, Ан­на Ан­дре­ев­на, из од­но­го толь­ко ува­жения к ва­шим дос­то­инс­твам...» И та­кой прек­расный, вос­пи­тан­ный че­ловек, са­мых бла­город­ней­ших пра­вил! «Мне, ве­рите ли, Ан­на Ан­дре­ев­на, мне жизнь — ко­пей­ка; я толь­ко по­тому, что ува­жаю ва­ши ред­кие ка­чес­тва».

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка! ведь это он мне го­ворил.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Пе­рес­тань, ты ни­чего не зна­ешь и не в свое де­ло не ме­шай­ся! «Я, Ан­на Ан­дре­ев­на, изум­ля­юсь...» В та­ких лес­тных рас­сы­пал­ся сло­вах... И ког­да я хо­тела ска­зать: «Мы ни­как не сме­ем на­де­ять­ся на та­кую честь», — он вдруг упал на ко­лени и та­ким са­мым бла­город­ней­шим об­ра­зом: «Ан­на Ан­дре­ев­на, не сде­лай­те ме­ня нес­час­тней­шим! сог­ла­ситесь от­ве­чать мо­им чувс­твам, не то я смертью окон­чу жизнь свою».

Марья Ан­то­нов­на. Пра­во, ма­мень­ка, он обо мне это го­ворил.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Да, ко­неч­но... и об те­бе бы­ло, я ни­чего это­го не от­вергаю.

Го­род­ни­чий. И так да­же на­пугал: го­ворил, что зас­тре­лит­ся. «Зас­тре­люсь, зас­тре­люсь!» — го­ворит.

Мно­гие из гос­тей. Ска­жите по­жалуй­ста!

Ам­мос Фе­доро­вич. Экая шту­ка!

Лу­ка Лу­кич. Вот под­линно, судь­ба уж так ве­ла.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Не судь­ба, ба­тюш­ка, судь­ба — ин­дей­ка: зас­лу­ги при­вели к то­му. (В сто­рону.) Эта­кой свинье ле­зет в рот всег­да счастье!

Ам­мос Фе­доро­вич. Я, по­жалуй, Ан­тон Ан­то­нович, про­дам вам то­го ко­бель­ка, ко­торо­го тор­го­вали.

Го­род­ни­чий. Нет, мне те­перь не до ко­бель­ков.

Ам­мос Фе­доро­вич. Ну, не хо­тите, на дру­гой со­баке сой­дем­ся.

Же­на Ко­роб­ки­на. Ах, как, Ан­на Ан­дре­ев­на, я ра­да ва­шему счастью! вы не мо­жете се­бе пред­ста­вить.

Ко­роб­кин. Где ж те­перь, поз­воль­те уз­нать, на­ходит­ся име­нитый гость? Я слы­шал, что он у­ехал за­чем-то.

Го­род­ни­чий. Да, он от­пра­вил­ся на один день по весь­ма важ­но­му де­лу.

Ан­на Ан­дре­ев­на. К сво­ему дя­де, что­бы ис­про­сить бла­гос­ло­вения.

Го­род­ни­чий. Ис­про­сить бла­гос­ло­вения; но зав­тра же... (Чи­ха­ет.)

Поз­драв­ле­ния сли­ва­ют­ся в один гул.

Мно­го бла­года­рен! Но зав­тра же и на­зад... (Чи­ха­ет.)

Поз­дра­витель­ный гул; слыш­нее дру­гих го­лоса:

Час­тно­го прис­та­ва. Здра­вия же­ла­ем, ва­ше вы­сокоб­ла­горо­дие!

Го­лос Боб­чин­ско­го. Сто лет и куль чер­вонцев!

Го­лос Доб­чин­ско­го. Прод­ли бог на со­рок со­роков!

Ар­те­мия Фи­лип­по­вича. Чтоб ты про­пал!

Же­ны Ко­роб­ки­на. Черт те­бя по­бери!

Го­род­ни­чий. По­кор­ней­ше бла­года­рю! И вам то­го ж же­лаю.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Мы те­перь в Пе­тер­бурге на­мере­ны жить. А здесь, приз­на­юсь, та­кой воз­дух... де­ревен­ский уж слиш­ком!.. приз­на­юсь, боль­шая неп­ри­ят­ность... Вот и муж мой... он там по­лучит ге­нераль­ский чин.

Го­род­ни­чий. Да, приз­на­юсь, гос­по­да, я, черт возь­ми, очень хо­чу быть ге­нера­лом.

Лу­ка Лу­кич. И дай бог по­лучить!

Рас­та­ков­ский. От че­лове­ка не­воз­можно, а от бо­га все воз­можно.

Ам­мос Фе­доро­вич. Боль­шо­му ко­раб­лю — боль­шое пла­ванье.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. По зас­лу­гам и честь.

Ам­мос Фе­доро­вич (в сто­рону). Вот вы­кинет шту­ку, ког­да в са­мом де­ле сде­ла­ет­ся ге­нера­лом! Вот уж ко­му прис­та­ло ге­нераль­ство, как ко­рове сед­ло! Ну, брат, до это­го еще да­лека пес­ня. Тут и по­чище те­бя есть, а до сих пор еще не ге­нера­лы.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (в сто­рону). Эка черт возь­ми, уж и в ге­нера­лы ле­зет! Че­го доб­ро­го, мо­жет, и бу­дет ге­нера­лом. Ведь у него важ­ности, лу­кавый не взял бы его, до­воль­но. (Об­ра­ща­ясь к не­му.) Тог­да, Ан­тон Ан­то­нович, и нас не по­забудь­те.

Ам­мос Фе­доро­вич. И ес­ли что слу­чит­ся, нап­ри­мер ка­кая-ни­будь на­доб­ность по де­лам, не ос­тавь­те пок­ро­витель­ством!

Ко­роб­кин. В сле­ду­ющем го­ду по­везу сын­ка в сто­лицу на поль­зу го­сударс­тва, так сде­лай­те ми­лость, ока­жите ему ва­шу про­тек­цию, мес­то от­ца зас­ту­пите си­рот­ке.

Го­род­ни­чий. Я го­тов со сво­ей сто­роны, го­тов ста­рать­ся.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ты, Ан­то­ша, всег­да го­тов обе­щать. Во-пер­вых, те­бе не бу­дет вре­мени ду­мать об этом. И как мож­но и с ка­кой ста­ти се­бя об­ре­менять эта­кими обе­щани­ями?

Го­род­ни­чий. По­чему ж, ду­ша моя? иног­да мож­но.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Мож­но, ко­неч­но, да ведь не вся­кой же ме­люз­ге ока­зывать пок­ро­витель­ство.

Же­на Ко­роб­ки­на. Вы слы­шали, как она трак­ту­ет нас?

Гостья. Да, она та­кова всег­да бы­ла; я ее знаю: по­сади ее за стол, она и но­ги свои...

VIII. Те же и поч­тмей­стер впо­пыхах, с рас­пе­чатан­ным пись­мом в ру­ке.

Поч­тмей­стер. Уди­витель­ное де­ло, гос­по­да! Чи­нов­ник, ко­торо­го мы при­няли за ре­визо­ра, был не ре­визор.

Все. Как не ре­визор?

Поч­тмей­стер. Сов­сем не ре­визор, — я уз­нал это из пись­ма...

Го­род­ни­чий. Что вы? что вы? из ка­кого пись­ма?

Поч­тмей­стер. Да из собс­твен­но­го его пись­ма. При­носят ко мне на поч­ту пись­мо. Взгля­нул на ад­рес — ви­жу: «в Поч­тамт­скую ули­цу». Я так и обом­лел. «Ну, — ду­маю се­бе, — вер­но, на­шел бес­по­ряд­ки по поч­то­вой час­ти и уве­дом­ля­ет на­чаль­ство». Взял да и рас­пе­чатал.

Го­род­ни­чий. Как же вы?..

Поч­тмей­стер. Сам не знаю, не­ес­тес­твен­ная си­ла по­буди­ла. Приз­вал бы­ло уже курь­ера, с тем что­бы от­пра­вить его с эш­та­фетой, — но лю­бопытс­тво та­кое одо­лело, ка­кого еще ни­ког­да не чувс­тво­вал. Не мо­гу, не мо­гу! слы­шу, что не мо­гу! тя­нет, так вот и тя­нет! В од­ном ухе так вот и слы­шу: «Эй, не рас­пе­чаты­вай! про­падешь, как ку­рица»; а в дру­гом слов­но бес ка­кой шеп­чет: «Рас­пе­чатай, рас­пе­чатай, рас­пе­чатай!» И как при­давил сур­гуч — по жи­лам огонь, а рас­пе­чатал — мо­роз, ей-бо­гу мо­роз. И ру­ки дро­жат, и все по­мути­лось.

Го­род­ни­чий. Да как же вы ос­ме­лились рас­пе­чатать пись­мо та­кой упол­но­мочен­ной осо­бы?

Поч­тмей­стер. В том-то и шту­ка, что он не упол­но­мочен­ный и не осо­ба!

Го­род­ни­чий. Что ж он, по-ва­шему, та­кое?

Поч­тмей­стер. Ни се ни то; черт зна­ет что та­кое!

Го­род­ни­чий (за­паль­чи­во). как не се ни то? Как вы сме­ете наз­вать его ни тем ни сем, да еще и черт зна­ет чем? Я вас под арест...

Поч­тмей­стер. Кто? Вы?

Го­род­ни­чий. Да, я!

Поч­тмей­стер. Ко­рот­ки ру­ки!

Го­род­ни­чий. Зна­ете ли, что он же­нит­ся на мо­ей до­чери, что я сам бу­ду вель­мо­жа, что я в са­мую Си­бирь за­коно­пачу?

Поч­тмей­стер. Эх, Ан­тон Ан­то­нович! что Си­бирь? да­леко Си­бирь. Вот луч­ше я вам проч­ту. Гос­по­да! поз­воль­те про­читать пись­мо!

Все. Чи­тай­те, чи­тай­те!

Поч­тмей­стер (чи­та­ет). «Спе­шу уве­домить те­бя, ду­ша моя Тря­пич­кин, ка­кие со мной чу­деса. На до­роге об­чистил ме­ня кру­гом пе­хот­ный ка­питан, так что трак­тирщик хо­тел уже бы­ло по­садить в тюрь­му; как вдруг, по мо­ей пе­тер­бург­ской фи­зи­оно­мии и по кос­тю­му, весь го­род при­нял ме­ня за ге­нерал-гу­бер­на­тора. И я те­перь жи­ву у го­род­ни­чего, жу­ирую, во­лочусь нап­ро­палую за его же­ной и доч­кой; не ре­шил­ся толь­ко, с ко­торой на­чать, — ду­маю, преж­де с ма­туш­ки, по­тому что, ка­жет­ся, го­това сей­час на все ус­лу­ги. Пом­нишь, как мы с то­бой бедс­тво­вали, обе­дали на­шера­мыж­ку и как один раз бы­ло кон­ди­тер схва­тил ме­ня за во­рот­ник по по­воду съ­еден­ных пи­рож­ков на счет до­ходов аг­лицко­го ко­роля? Те­перь сов­сем дру­гой обо­рот. Все мне да­ют взай­мы сколь­ко угод­но. Ори­гина­лы страш­ные. От сме­ху ты бы умер. Ты, я знаю, пи­шешь ста­тей­ки: по­мес­ти их в свою ли­тера­туру. Во-пер­вых, го­род­ни­чий — глуп, как си­вый ме­рин...»

Го­род­ни­чий. Не мо­жет быть это­го! Там нет это­го.

Поч­тмей­стер (по­казы­ва­ет пись­мо). Чи­тай­те са­ми.

Го­род­ни­чий (чи­та­ет). «Как си­вый ме­рин». Не мо­жет быть! вы это са­ми на­писа­ли.

Поч­тмей­стер. Как же бы я стал пи­сать?

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чи­тай­те!

Лу­ка Лу­кич. Чи­тай­те!

Поч­тмей­стер (про­дол­жая чи­тать). «Го­род­ни­чий — глуп, как си­вый ме­рин...»

Го­род­ни­чий. О, черт возь­ми! нуж­но еще пов­то­рять! как буд­то оно там и без то­го не сто­ит.

Поч­тмей­стер (про­дол­жая чи­тать). Хм... хм... хм... хм... «си­вый ме­рин. Поч­тмей­стер то­же доб­рый че­ловек...» (Ос­тавляя чи­тать.) Ну, тут обо мне то­же он неп­ри­лич­но вы­разил­ся.

Го­род­ни­чий. Нет, чи­тай­те!

Поч­тмей­стер. Да к че­му ж?..

Го­род­ни­чий. Нет, черт возь­ми, ког­да уж чи­тать, так чи­тать! Чи­тай­те все!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Поз­воль­те, я про­читаю. (На­дева­ет оч­ки и чи­та­ет.) «Поч­тмей­стер точь-в-точь наш де­пар­та­мент­ский сто­рож Ми­хе­ев; дол­жно быть, так­же, под­лец пь­ет горь­кую».

Поч­тмей­стер (к зри­телям.) Ну, сквер­ный маль­чиш­ка, ко­торо­го на­до вы­сечь; боль­ше ни­чего!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (про­дол­жая чи­тать). «Над­зи­ратель над бо­го­угод­ным за­веде...и...и...и... (За­ика­ет­ся.)

Ко­роб­кин. А что ж вы ос­та­нови­лись?

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Да не­чет­кое пе­ро... впро­чем, вид­но, что не­годяй.

Ко­роб­кин. Дай­те мне! Вот у ме­ня, я ду­маю, по­луч­ше гла­за. (Бе­рет пись­мо.)

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (не да­вая пись­мо). Нет, это мес­то мож­но про­пус­тить, а там даль­ше раз­борчи­во.

Ко­роб­кин. Да поз­воль­те, уж я знаю.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Про­читать я и сам про­читаю; да­лее, пра­во, все раз­борчи­во.

Поч­тмей­стер. Нет, все чи­тай­те! ведь преж­де все чи­тано.

Все. От­дай­те, Ар­те­мий Фи­лип­по­вич, от­дай­те пись­мо! (Ко­роб­ки­ну.) Чи­тай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Сей­час. (От­да­ет пись­мо.) Вот, поз­воль­те... (Зак­ры­ва­ет паль­цем.) Вот от­сю­да чи­тай­те.

Все прис­ту­па­ют к не­му.

Поч­тмей­стер. Чи­тай­те, чи­тай­те! вздор, все чи­тай­те!

Ко­роб­кин (чи­тая). «Над­зи­ратель над бо­го­угод­ным за­веде­ни­ем Зем­ля­ника — со­вер­шенная свинья в ер­молке».

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (к зри­телям). И не­ос­тро­ум­но! Свинья в ер­молке! где ж свинья бы­ва­ет в ер­молке?

Ко­роб­кин (про­дол­жая чи­тать). «Смот­ри­тель учи­лищ про­тух­нул нас­квозь лу­ком».

Лу­ка Лу­кич (к зри­телям). Ей-бо­гу, и в рот ни­ког­да не брал лу­ку.

Ам­мос Фе­доро­вич (в сто­рону). Сла­ва бо­гу, хоть, по край­ней ме­ре, обо мне нет!

Ко­роб­кин (чи­та­ет). «Судья...»

Ам­мос Фе­доро­вич. Вот те­бе на! (Вслух.) Гос­по­да, я ду­маю, что пись­мо длин­но. Да и черт ли в нем: дрянь эта­кую чи­тать.

Лу­ка Лу­кич. Нет!

Поч­тмей­стер. Нет, чи­тай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Нет уж, чи­тай­те!

Ко­роб­кин (про­дол­жа­ет). «Судья Ляп­кин-Тяп­кин в силь­ней­шей сте­пени мо­ветон...» (Ос­та­нав­ли­ва­ет­ся.) Дол­жно быть, фран­цуз­ское сло­во.

Ам­мос Фе­доро­вич. А черт его зна­ет, что оно зна­чит! Еще хо­рошо, ес­ли толь­ко мо­шен­ник, а мо­жет быть, и то­го еще ху­же.

Ко­роб­кин (про­дол­жая чи­тать). «А впро­чем, на­род гос­тепри­им­ный и доб­ро­душ­ный. Про­щай, ду­ша Тря­пич­кин. Я сам, по при­меру тво­ему, хо­чу за­нять­ся ли­тера­турой. Скуч­но, брат, так жить; хо­чешь, на­конец, пи­щи для ду­ши. Ви­жу: точ­но нуж­но чем-ни­будь вы­соким за­нять­ся. Пи­ши ко мне в Са­ратов­скую гу­бер­нию, а от­ту­да в де­рев­ню Под­ка­тилов­ку. (Пе­рево­рачи­ва­ет пись­мо и чи­та­ет ад­рес.) Его бла­горо­дию, ми­лос­ти­вому го­суда­рю, Ива­ну Ва­силь­еви­чу Тря­пич­ки­ну, в Поч­тамт­скую ули­цу, в до­ме под ну­мером де­вянос­то седь­мым, по­воро­тя на двор, в треть­ем эта­же нап­ра­во».

Од­на из дам. Ка­кой реп­ри­мант не­ожи­дан­ный!

Го­род­ни­чий. Вот ког­да за­резал, так за­резал! Убит, убит, сов­сем убит! Ни­чего не ви­жу. Ви­жу ка­кие-то сви­ные ры­ла вмес­то лиц, а боль­ше ни­чего... Во­ротить, во­ротить его! (Ма­шет ру­кою.) Ку­ды во­ротить! Я, как на­роч­но, при­казал смот­ри­телю дать са­мую луч­шую трой­ку; черт уго­раз­дил дать и впе­ред пред­пи­сание.

Же­на Ко­роб­ки­на. Вот уж точ­но, бес­при­мер­ная кон­фу­зия!

Ам­мос Фе­доро­вич. Од­на­ко ж, черт возь­ми, гос­по­да! он у ме­ня взял трис­та руб­лей взай­мы.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. У ме­ня то­же трис­та руб­лей.

Поч­тмей­стер (взды­ха­ет). Ох! и у ме­ня трис­та руб­лей.

Боб­чин­ский. У нас с Пет­ром Ива­нови­чем шесть­де­сят пять-с на ас­сигна­ции-с, да-с.

Ам­мос Фе­доро­вич (в не­до­уме­нии рас­став­ля­ет ру­ки). Как же это, гос­по­да? Как это, в са­мом де­ле, мы так оп­ло­шали?

Го­род­ни­чий (бь­ет се­бя по лбу). Как я — нет, как я, ста­рый ду­рак? Вы­жил, глу­пый ба­ран, из ума!.. Трид­цать лет жи­ву на служ­бе; ни один ку­пец, ни под­рядчик не мог про­вес­ти; мо­шен­ни­ков над мо­шен­ни­ками об­ма­нывал, прой­дох и плу­тов та­ких, что весь свет го­товы об­во­ровать, под­де­вал на уду! Трех гу­бер­на­торов об­ма­нул!.. Что гу­бер­на­торов! (мах­нул ру­кой) не­чего и го­ворить про гу­бер­на­торов...

Ан­на Ан­дре­ев­на. Но это­го не мо­жет быть, Ан­то­ша: он об­ру­чил­ся с Ма­шень­кой...

Го­род­ни­чий (в сер­дцах). Об­ру­чил­ся! Ку­киш с мас­лом — вот те­бе об­ру­чил­ся! Ле­зет мне в гла­за с об­ру­чень­ем!.. (В ис­ступ­ле­нии.)Вот смот­ри­те, смот­ри­те, весь мир, все хрис­ти­анс­тво, все смот­ри­те, как оду­рачен го­род­ни­чий! Ду­рака ему, ду­рака, ста­рому под­ле­цу! (Гро­зит са­мому се­бе ку­лаком.) Эх ты, тол­сто­носый! Со­суль­ку, тряп­ку при­нял за важ­но­го че­лове­ка! Вон он те­перь по всей до­роге за­лива­ет ко­локоль­чи­ком! Раз­не­сет по все­му све­ту ис­то­рию. Ма­ло то­го что пой­дешь в пос­ме­шище — най­дет­ся щел­ко­пер, бу­маго­мара­ка, в ко­медию те­бя вста­вит. Вот что' обид­но! Чи­на, зва­ния не по­щадит, и бу­дут все ска­лить зу­бы и бить в ла­доши. Че­му сме­етесь? — Над со­бою сме­етесь!.. Эх вы!.. (Сту­чит со злос­ти но­гами об пол.)Я бы всех этих бу­маго­марак! У, щел­ко­перы, ли­бера­лы прок­ля­тые! чер­то­во се­мя! Уз­лом бы вас всех за­вязал, в му­ку бы стер вас всех да чер­ту в под­клад­ку! в шап­ку ту­ды ему!.. (Су­ет ку­лаком и бь­ет каб­лу­ком в пол. Пос­ле не­кото­рого мол­ча­ния.) До сих пор не мо­гу прий­ти в се­бя. Вот, под­линно, ес­ли бог хо­чет на­казать, то от­ни­мет преж­де ра­зум. Ну что бы­ло в этом вер­топра­хе по­хоже­го на ре­визо­ра? Ни­чего не бы­ло! Вот прос­то на пол­ми­зин­ца не бы­ло по­хоже­го — и вдруг все: ре­визор! ре­визор! Ну кто пер­вый вы­пус­тил, что он ре­визор? От­ве­чай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (рас­став­ляя ру­ки). Уж как это слу­чилось, хоть убей, не мо­гу объ­яс­нить. Точ­но ту­ман ка­кой-то оше­ломил, черт по­путал.

Ам­мос Фе­доро­вич. Да кто вы­пус­тил — вот кто вы­пус­тил: эти мо­лод­цы! (По­казы­ва­ет на Доб­чин­ско­го и Боб­чин­ско­го.)

Боб­чин­ский. Ей-ей, не я! и не ду­мал...

Доб­чин­ский. Я ни­чего, сов­сем ни­чего...

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ко­неч­но, вы.

Лу­ка Лу­кич. Ра­зуме­ет­ся. При­бежа­ли как су­мас­шедшие из трак­ти­ра: «При­ехал, при­ехал и де­нег не пло­тит...» Наш­ли важ­ную пти­цу!

Го­род­ни­чий. На­тураль­но, вы! сплет­ни­ки го­род­ские, лгу­ны прок­ля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чтоб вас черт поб­рал с ва­шим ре­визо­ром и рас­ска­зами!

Го­род­ни­чий. Толь­ко рыс­ка­ет по го­роду и сму­ща­ете всех, тре­щот­ки прок­ля­тые! Сплет­ни се­ете, со­роки ко­рот­кохвос­тые!

Ам­мос Фе­доро­вич. Пач­ку­ны прок­ля­тые!

Лу­ка Лу­кич. Кол­па­ки!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Смор­чки ко­рот­кобрю­хие!

Все об­сту­па­ют их.

Боб­чин­ский. Ей-бо­гу, это не я, это Петр Ива­нович.

Доб­чин­ский. Э, нет, Петр Ива­нович, вы ведь пер­вые то­го...

Боб­чин­ский. А вот и нет; пер­вые то бы­ли вы.