Явление IV, V, VI

IV. Миш­ка и Осип.

Осип. Ку­да тут?

Миш­ка. Сю­да, дя­дюш­ка, сю­да.

Осип. Пос­той, преж­де дай от­дохнуть. Ах ты, го­ремыч­ное житье! На пус­тое брю­хо вся­кая но­ша ка­жет­ся тя­жела.

Миш­ка. Что, дя­дюш­ка, ска­жите: ско­ро бу­дет ге­нерал?

Осип. Ка­кой ге­нерал?

Миш­ка. Да ба­рин ваш.

Осип. Ба­рин? Да ка­кой он ге­нерал?

Миш­ка. А раз­ве не ге­нерал?

Осип. Ге­нерал, да толь­ко с дру­гой сто­роны.

Миш­ка. Что ж, это боль­ше или мень­ше нас­то­яще­го ге­нера­ла?

Осип. Боль­ше.

Миш­ка. Вишь ты, как! то-то у нас су­мяти­цу под­ня­ли.

Осип. Пос­лу­шай, ма­лый: ты, я ви­жу, про­вор­ный па­рень; при­готовь-ка там что-ни­будь по­есть.

Миш­ка. Да для вас, дя­дюш­ка, еще ни­чего не го­тово. Прос­то­ва блю­да вы не бу­дете ку­шать, а вот как ба­рин ваш ся­дет за стол, так и вам то­го же ку­шанья от­пустят.

Осип. Ну, а прос­то­ва-то что у вас есть?

Миш­ка. Щи, ка­ша и пи­роги.

Осип. Да­вай их, щи, ка­шу и пи­роги! Ни­чего, все бу­дем есть. Ну, по­несем че­модан! Что, там дру­гой вы­ход есть?

Миш­ка. Есть.

Оба не­сут че­модан в бо­ковую ком­на­ту.

V. Квар­таль­ные от­во­ря­ют обе по­ловин­ки две­рей. Вхо­дит Хлес­та­ков: за ним го­род­ни­чий, да­лее по­печи­тель бо­го­угод­ных за­веде­ний, смот­ри­тель учи­лищ, Доб­чин­ский и Боб­чин­ский с плас­ты­рем на но­су. Го­род­ни­чий ука­зыва­ет квар­таль­ным на по­лу бу­маж­ку — они бе­гут и сни­ма­ют ее, тол­кая друг дру­га впо­пыхах.

Хлес­та­ков. Хо­рошие за­веде­ния. Мне нра­вит­ся, что у вас по­казы­ва­ют про­ез­жа­ющим все в го­роде. В дру­гих го­родах мне ни­чего не по­казы­вали.

Го­род­ни­чий. В дру­гих го­родах, ос­ме­люсь вам до­ложить, гра­доп­ра­вите­ли и чи­нов­ни­ки боль­ше за­ботят­ся о сво­ей, то есть, поль­зе. А здесь, мож­но ска­зать, нет дру­гого по­мыш­ле­ния, кро­ме то­го, что­бы бла­гочи­ни­ем и бди­тель­ностью зас­лу­жить вни­мание на­чаль­ства.

Хлес­та­ков. Зав­трак был очень хо­рош; я сов­сем объ­ел­ся. Что, у вас каж­дый день бы­ва­ет та­кой?

Го­род­ни­чий. На­роч­но для при­ят­но­го гос­тя.

Хлес­та­ков. Я люб­лю по­есть. Ведь на то жи­вешь, что­бы сры­вать цве­ты удо­воль­ствия. Как на­зыва­лась эта ры­ба?

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (под­бе­гая). Ла­бар­дан-с.

Хлес­та­ков. Очень вкус­ная. Где это мы зав­тра­кали? в боль­ни­це, что ли?

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Так точ­но-с, в бо­го­угод­ном за­веде­нии.

Хлес­та­ков. Пом­ню, пом­ню, там сто­яли кро­вати. А боль­ные выз­до­рове­ли? там их, ка­жет­ся, нем­но­го.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Че­ловек де­сять ос­та­лось, не боль­ше; а про­чие все выз­до­рове­ли. Это уж так ус­тро­ено, та­кой по­рядок. С тех пор, как я при­нял на­чаль­ство, — мо­жет быть, вам по­кажет­ся да­же не­веро­ят­ным, — все как му­хи выз­до­рав­ли­ва­ют. Боль­ной не ус­пе­ет вой­ти в ла­зарет, как уже здо­ров; и не столь­ко ме­дика­мен­та­ми, сколь­ко чес­тностью и по­ряд­ком.

Го­род­ни­чий. Уж на что, ос­ме­люсь до­ложить вам, го­лово­лом­на обя­зан­ность гра­дона­чаль­ни­ка! Столь­ко ле­жит вся­ких дел, от­но­ситель­но од­ной чис­то­ты, по­чин­ки, поп­равки... сло­вом, на­иум­ней­ший че­ловек при­шел бы в зат­рудне­ние, но, бла­года­рение бо­гу, все идет бла­гопо­луч­но. Иной го­род­ни­чий, ко­неч­но, ра­дел бы о сво­их вы­годах; но, ве­рите ли, что, да­же ког­да ло­жишь­ся спать, все ду­ма­ешь: «Гос­по­ди бо­же ты мой, как бы так ус­тро­ить, что­бы на­чаль­ство уви­дело мою рев­ность и бы­ло до­воль­но?..» Наг­ра­дит ли оно или нет — ко­неч­но, в его во­ле; по край­ней ме­ре, я бу­ду спо­ко­ен в сер­дце. Ког­да в го­роде во всем по­рядок, ули­цы вы­мете­ны, арес­танты хо­рошо со­дер­жатся, пь­яниц ма­ло... то че­го ж мне боль­ше? Ей-ей, и по­чес­тей ни­каких не хо­чу. Оно, ко­неч­но, за­ман­чи­во, но пред доб­ро­детелью все прах и су­ета.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (в сто­рону). Эка, без­дель­ник, как рас­пи­сыва­ет! Дал же бог та­кой дар!

Хлес­та­ков. Это прав­да. Я, приз­на­юсь, сам люб­лю иног­да за­умс­тво­вать­ся: иной раз про­зой, а в дру­гой раз и стиш­ки вы­кинут­ся.

Боб­чин­ский (Доб­чин­ско­му). Спра­вед­ли­во, все спра­вед­ли­во, Петр Ива­нович! За­меча­ния та­кие... вид­но, что на­укам учил­ся.

Хлес­та­ков. Ска­жите, по­жалуй­ста, нет ли у вас ка­ких-ни­будь раз­вле­чений, об­ществ, где бы мож­но бы­ло, нап­ри­мер, по­иг­рать в кар­ты?

Го­род­ни­чий (в сто­рону). Эге, зна­ем, го­луб­чик, в чей ого­род ка­меш­ки бро­са­ют! (Вслух.) Бо­же сох­ра­ни! здесь и слу­ху нет о та­ких об­щес­твах. Я карт и в ру­ки ни­ког­да не брал; да­же не знаю, как иг­рать в эти кар­ты. Смот­реть ни­ког­да не мог на них рав­но­душ­но; и ес­ли слу­чит­ся уви­деть этак ка­кого-ни­будь буб­но­вого ко­роля или что-ни­будь дру­гое, то та­кое омер­зе­ние на­падет, что прос­то плю­нешь. Раз как-то слу­чилось, за­бав­ляя де­тей, выс­тро­ил буд­ку из карт, да пос­ле то­го всю ночь сни­лись, прок­ля­тые. Бог с ни­ми! Как мож­но, что­бы та­кое дра­гоцен­ное вре­мя уби­вать на них?

Лу­ка Лу­кич (в сто­рону). А у ме­ня, под­лец, вы­пон­ти­ровал вче­ра сто руб­лей.

Го­род­ни­чий. Луч­ше ж я упот­реблю это вре­мя на поль­зу го­сударс­твен­ную.

Хлес­та­ков. Ну, нет, вы нап­расно, од­на­ко же... Все за­висит от той сто­роны, с ко­торой кто смот­рит на вещь. Ес­ли, нап­ри­мер, за­бас­ту­ешь тог­да, как нуж­но гнуть от трех уг­лов... ну, тог­да ко­неч­но... Нет, не го­вори­те, иног­да очень за­ман­чи­во по­иг­рать. 

 VI. Те же, Ан­на Ан­дре­ев­на и Марья Ан­то­нов­на.

Го­род­ни­чий. Ос­ме­люсь пред­ста­вить се­мей­ство мое: же­на и дочь.

Хлес­та­ков (рас­кла­нива­ясь). Как я счас­тлив, су­дары­ня, что имею в сво­ем ро­де удо­воль­ствие вас ви­деть.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Нам еще бо­лее при­ят­но ви­деть та­кую осо­бу.

Хлес­та­ков (ри­су­ясь). По­милуй­те, су­дары­ня, со­вер­шенно нап­ро­тив: мне еще при­ят­нее.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Как мож­но-с! Вы это так из­во­лите го­ворить, для ком­пли­мен­та. Про­шу по­кор­но са­дить­ся.

Хлес­та­ков. Воз­ле вас сто­ять уже есть счас­тие; впро­чем, ес­ли вы так уже неп­ре­мен­но хо­тите, я ся­ду. Как я счас­тлив, что на­конец си­жу воз­ле вас.

Ан­на Ан­дре­ев­на. По­милуй­те, я ни­как не смею при­нять на свой счет... Я ду­маю, пос­ле сто­лицы во­яжи­ров­ка вам по­каза­лась очень неп­ри­ят­ною.

Хлес­та­ков. Чрез­вы­чай­но неп­ри­ят­на. При­вык­ши жить, comprenez vous, в све­те, и вдруг очу­тить­ся в до­роге: гряз­ные трак­ти­ры, мрак не­вежес­тва... Ес­ли б, приз­на­юсь, не та­кой слу­чай, ко­торый ме­ня... (пос­матри­ва­ет на Ан­ну Ан­дре­ев­ну и ри­су­ет­ся пе­ред ней)так воз­награ­дил за все...

Ан­на Ан­дре­ев­на. В са­мом де­ле, как вам дол­жно быть неп­ри­ят­но.

Хлес­та­ков. Впро­чем, су­дары­ня, в эту ми­нуту мне очень при­ят­но.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Как мож­но-с! Вы де­ла­ете мно­го чес­ти. Я это­го не зас­лу­живаю.

Хлес­та­ков. От­че­го же не зас­лу­жива­ете?

Ан­на Ан­дре­ев­на. Я жи­ву в де­рев­не...

Хлес­та­ков. Да де­рев­ня, впро­чем, то­же име­ет свои при­гор­ки, ру­чей­ки... Ну, ко­неч­но, кто же срав­нит с Пе­тер­бургом! Эх, Пе­тер­бург! что за жизнь, пра­во! Вы, мо­жет быть, ду­ма­ете, что я толь­ко пе­репи­сываю; нет, на­чаль­ник от­де­ления со мной на дру­жес­кой но­ге. Этак уда­рит по пле­чу: «При­ходи, бра­тец, обе­дать!» Я толь­ко на две ми­нуты за­хожу в де­пар­та­мент, с тем толь­ко, что­бы ска­зать: «Это вот так, это вот так!» А там уж чи­нов­ник для пись­ма, эта­кая кры­са, пе­ром толь­ко — тр, тр... по­шел пи­сать. Хо­тели бы­ло да­же ме­ня кол­леж­ским асес­со­ром сде­лать, да, ду­маю, за­чем. И сто­рож ле­тит еще на лес­тни­це за мною со щет­кою: «Поз­воль­те, Иван Алексан­дро­вич, я вам, го­ворит, са­поги по­чищу». (Го­род­ни­чему.) Что вы, гос­по­да, сто­ите? По­жалуй­ста, са­дитесь!

Все вмес­те.

Го­род­ни­чий. Чин та­кой, что еще мож­но пос­то­ять.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Мы пос­то­им.

Лу­ка Лу­кич. Не из­воль­те бес­по­ко­ить­ся.

Хлес­та­ков. Без чи­нов, про­шу са­дить­ся.

Го­род­ни­чий и все са­дят­ся.

Хлес­та­ков. Я не люб­лю це­ремо­нии. Нап­ро­тив, я да­же всег­да ста­ра­юсь прос­коль­знуть не­замет­но. Но ни­как нель­зя скрыть­ся, ни­как нель­зя! Толь­ко вый­ду ку­да-ни­будь, уж и го­ворят: «Вон, го­ворят, Иван Алек­сан­дро­вич идет!» А один раз ме­ня да­же при­няли за глав­но­коман­ду­юще­го: сол­да­ты выс­ко­чили из га­уп­твах­ты и сде­лали ружь­ем. Пос­ле уже офи­цер, ко­торый мне очень зна­ком, го­ворит мне: «Ну, бра­тец, мы те­бя со­вер­шенно при­няли за глав­но­коман­ду­юще­го».

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ска­жите как!

Хлес­та­ков. С хо­рошень­ки­ми ак­три­сами зна­ком. Я ведь то­же раз­ные во­девиль­чи­ки... Ли­тера­торов час­то ви­жу. С Пуш­ки­ным на дру­жес­кой но­ге. Бы­вало, час­то го­ворю ему: «Ну что, брат Пуш­кин?» — «Да так, брат, — от­ве­ча­ет, бы­вало, — так как-то все...» Боль­шой ори­гинал.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­шете? Как это дол­жно быть при­ят­но со­чини­телю! Вы, вер­но, и в жур­на­лы по­меща­ете?

Хлес­та­ков. Да, и в жур­на­лы по­мещаю. Мо­их, впро­чем, мно­го есть со­чине­ний: «Же­нить­ба Фи­гаро», «Ро­берт-Дь­явол», «Нор­ма». Уж и наз­ва­ний да­же не пом­ню. И все слу­ча­ем: я не хо­тел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­ворит: «По­жалуй­ста, бра­тец, на­пиши что-ни­будь». Ду­маю се­бе: «По­жалуй, из­воль бра­тец!» И тут же в один ве­чер, ка­жет­ся, все на­писал, всех изу­мил. У ме­ня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что бы­ло под име­нем ба­рона Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­лег­раф»... все это я на­писал.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ска­жите, так это вы бы­ли Брам­бе­ус?

Хлес­та­ков. Как же, я им всем поп­равляю статьи. Мне Смир­дин да­ет за это со­рок ты­сяч.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Так, вер­но, и «Юрий Ми­лос­лав­ский» ва­ше со­чине­ние?

Хлес­та­ков. Да, это мое со­чине­ние.

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка, там на­писа­но, что это гос­по­дина За­гос­ки­на со­чине­ние.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну вот: я и зна­ла, что да­же здесь бу­дешь спо­рить.

Хлес­та­ков. Ах да, это прав­да, это точ­но За­гос­ки­на; а вот есть дру­гой «Юрий Ми­лос­лав­ский», так тот уж мой.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну, это, вер­но, я ваш чи­тала. Как хо­рошо на­писа­но!

Хлес­та­ков. Я, приз­на­юсь, ли­тера­турой су­щес­твую. У ме­ня дом пер­вый в Пе­тер­бурге. Так уж и из­вестен: дом Ива­на Алек­сан­дро­вича. (Об­ра­ща­ясь ко всем.) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, ес­ли бу­дете в Пе­тер­бурге, про­шу, про­шу ко мне. Я ведь то­же ба­лы даю.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Я ду­маю, с ка­ким там вку­сом и ве­лико­лепи­ем да­ют ба­лы!

Хлес­та­ков. Прос­то не го­вори­те. На сто­ле, нап­ри­мер, ар­буз — в семь­сот руб­лей ар­буз. Суп в кас­трюль­ке пря­мо на па­рохо­де при­ехал из Па­рижа; от­кро­ют крыш­ку — пар, ко­торо­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­роде. Я вся­кий день на ба­лах. Там у нас и вист свой сос­та­вил­ся: ми­нистр инос­тран­ных дел, фран­цуз­ский пос­ланник, ан­глий­ский, не­мец­кий пос­ланник и я. И уж так умо­ришь­ся, иг­рая, что прос­то ни на что не по­хоже. Как взбе­жишь по лес­тни­це к се­бе на чет­вертый этаж — ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мав­рушка, ши­нель...» Что ж я вру — я и по­забыл, что жи­ву в бель­эта­же. У ме­ня од­на лес­тни­ца сто'ит... А лю­бопыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, ког­да я еще не прос­нулся: гра­фы и князья тол­кутся и жуж­жат там, как шме­ли, толь­ко и слыш­но: ж... ж... ж... Иной раз и ми­нистр...

Го­род­ни­чий и про­чие с ро­бостью вста­ют со сво­их стуль­ев.

Мне да­же на па­кетах пи­шут: «ва­ше пре­вос­хо­дитель­ство». Один раз я да­же уп­равлял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор у­ехал, — ку­да у­ехал, не­из­вес­тно. Ну, на­тураль­но, пош­ли тол­ки: как, что, ко­му за­нять мес­то? Мно­гие из ге­нера­лов на­ходи­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­вало, — нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и лег­ко на вид, а рас­смот­ришь — прос­то черт возь­ми! Пос­ле ви­дят, не­чего де­лать, — ко мне. И в ту же ми­нуту по ули­цам курь­еры, курь­еры, курь­еры... мо­жете пред­ста­вить се­бе, трид­цать пять ты­сяч од­них курь­еров! Ка­ково по­ложе­ние? — я спра­шиваю. «Иван Алек­сан­дро­вич сту­пай­те де­пар­та­мен­том уп­равлять!» Я, приз­на­юсь, нем­но­го сму­тил­ся, вы­шел в ха­лате: хо­тел от­ка­зать­ся, но ду­маю: дой­дет до го­суда­ря, ну да и пос­лужной спи­сок то­же... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­нимаю дол­жность, я при­нимаю, го­ворю, так и быть, го­ворю, я при­нимаю, толь­ко уж у ме­ня: ни, ни, ни!.. Уж у ме­ня ухо вос­тро! уж я...» И точ­но: бы­вало, как про­хожу че­рез де­пар­та­мент, — прос­то зем­летря­сенье, все дро­жит и тря­сет­ся как лист.

Го­род­ни­чий и про­чие тря­сут­ся от стра­ха. Хлес­та­ков го­рячит­ся еще силь­нее.

О! я шу­тить не люб­лю. Я им всем за­дал ос­трастку. Ме­ня сам го­сударс­твен­ный со­вет бо­ит­ся. Да что в са­мом де­ле? Я та­кой! я не пос­мотрю ни на ко­го... я го­ворю всем: «Я сам се­бя знаю, сам.» Я вез­де, вез­де. Во дво­рец вся­кий день ез­жу. Ме­ня зав­тра же про­из­ве­дут сей­час в фель­дмарш... (Пос­каль­зы­ва­ет­ся и чуть-чуть не шле­па­ет­ся на пол, но с поч­те­ни­ем под­держи­ва­ет­ся чи­нов­ни­ками.)

Го­род­ни­чий (под­хо­дя и тря­сясь всем те­лом, си­лит­ся вы­гово­рить). А ва-ва-ва... ва...

Хлес­та­ков (быс­трым, от­ры­вис­тым го­лосом). Что та­кое?

Го­род­ни­чий. А ва-ва-ва... ва...

Хлес­та­ков (та­ким же го­лосом). Не раз­бе­ру ни­чего, все вздор.

Го­род­ни­чий. Ва-ва-ва... шес­тво, пре­вос­хо­дитель­ство, не при­каже­те ли от­дохнуть?.. вот и ком­на­та, и все что нуж­но.

Хлес­та­ков. Вздор — от­дохнуть. Из­воль­те, я го­тов от­дохнуть. Зав­трак у вас, гос­по­да, хо­рош... Я до­волен, я до­волен. (С дек­ла­маци­ей.) Ла­бар­дан! ла­бар­дан! (Вхо­дит в бо­ковую ком­на­ту, за ним го­род­ни­чий.)