Действие третье. Явление I, II, III

Ком­на­та пер­во­го дей­ствия 

Ан­на Ан­дре­ев­на и Марья Ан­то­нов­на сто­ят у ок­на в тех же са­мых по­ложе­ни­ях.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну вот, уж це­лый час до­жида­ем­ся, а все ты со сво­им глу­пым же­манс­твом: со­вер­шенно оде­лась, нет, еще нуж­но ко­пать­ся... Бы­ло бы не слу­шать ее вов­се. Экая до­сада! как на­роч­но, ни ду­ши! как буд­то бы вы­мер­ло все.

Марья Ан­то­нов­на. Да, пра­во, ма­мень­ка, чрез ми­нуты две все уз­на­ем. Уж ско­ро Ав­дотья дол­жна прий­ти. (Всмат­ри­ва­ет­ся в ок­но и вскри­кива­ет.) Ах, ма­мень­ка, ма­мень­ка! кто-то идет, вон в кон­це ули­цы.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Где идет? У те­бя веч­но ка­кие-ни­будь фан­та­зии. Ну да, идет. Кто же это идет? Не­боль­шо­го рос­та... во фра­ке... Кто ж это? а? Это, од­на­ко ж, до­сад­но! Кто ж бы это та­кой был?

Марья Ан­то­нов­на. Это Доб­чин­ский, ма­мень­ка.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ка­кой Доб­чин­ский? Те­бе всег­да вдруг во­об­ра­зит­ся эта­кое... Сов­сем не Доб­чин­ский. (Ма­шет плат­ком.) Эй вы, сту­пай­те сю­да! ско­рее!

Марья Ан­то­нов­на. Пра­во, ма­мень­ка, Доб­чин­ский.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну вот, на­роч­но, что­бы толь­ко пос­по­рить. Го­ворят те­бе — не Доб­чин­ский.

Марья Ан­то­нов­на. А что? а что, ма­мень­ка? Ви­дите, что Доб­чин­ский.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну да, Доб­чин­ский, те­перь я ви­жу, — из че­го же ты спо­ришь? (Кри­чит в ок­но.) Ско­рей, ско­рей! вы ти­хо иде­те. Ну что, где они? А? Да го­вори­те же от­ту­да — все рав­но. Что? очень стро­гий? А? А муж, муж? (Нем­но­го от­сту­пя от ок­на, с до­садою.)Та­кой глу­пый: до тех пор, по­ка не вой­дет в ком­на­ту, ни­чего не рас­ска­жет!

Те же и Доб­чин­ский.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну, ска­жите, по­жалуй­ста: ну, не со­вес­тно ли вам? Я на вас од­них по­лага­лась, как на по­рядоч­но­го че­лове­ка: все вдруг вы­бежа­ли, и вы ту­да ж за ни­ми! и я вот ни от ко­го до сих пор тол­ку не до­берусь. Не стыд­но ли вам? Я у вас крес­ти­ла ва­шего Ва­неч­ку и Ли­зань­ку, а вы вот как со мною пос­ту­пили!

Доб­чин­ский. Ей-бо­гу, ку­муш­ка, так бе­жал зас­ви­детель­ство­вать поч­те­ние, что не мо­гу ду­ху пе­ревесть. Мое поч­те­ние, Марья Ан­то­нов­на!

Марья Ан­то­нов­на. Здравс­твуй­те, Петр Ива­нович!

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну что? Ну рас­ска­зывай­те: что и как там?

Доб­чин­ский. Ан­тон Ан­то­нович прис­лал вам за­писоч­ку.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну, да кто он та­кой? ге­нерал?

Доб­чин­ский. Нет, не ге­нерал, а не ус­ту­пит ге­нера­лу: та­кое об­ра­зова­ние и важ­ные пос­тупки-с.

Ан­на Ан­дре­ев­на. А! так это тот са­мый, о ко­тором бы­ло пи­сано му­жу.

Доб­чин­ский. Нас­то­ящий. Я это пер­вый от­крыл вмес­те с Пет­ром Ива­нови­чем.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну, рас­ска­жите: что и как?

Доб­чин­ский. Да, сла­ва бо­гу, все бла­гопо­луч­но. Сна­чала он при­нял бы­ло Ан­то­на Ан­то­нови­ча нем­но­го су­рово, да-с; сер­дился и го­ворил, что и в гос­ти­нице все не­хоро­шо, и к не­му не по­едет, и что он не хо­чет си­деть за не­го в тюрь­ме; но по­том, как уз­нал не­вин­ность Ан­то­на Ан­то­нови­ча и как по­коро­че раз­го­ворил­ся с ним, тот­час пе­реме­нил мыс­ли, и, сла­ва бо­гу, все пош­ло хо­рошо. Они те­перь по­еха­ли ос­матри­вать бо­го­угод­ные за­веде­ния... А то, приз­на­юсь, уже Ан­тон Ан­то­нович ду­мали, не бы­ло ли тай­но­го до­носа; я сам то­же пе­рет­рухнул нем­ножко.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Да вам-то че­го бо­ять­ся? ведь вы не слу­жите.

Доб­чин­ский. Да так, зна­ете, ког­да вель­мо­жа го­ворит, чувс­тву­ешь страх.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну, что ж... это все, од­на­ко, вздор. Рас­ска­жите, ка­ков он со­бою? что, стар или мо­лод?

Доб­чин­ский. Мо­лодой, мо­лодой че­ловек; лет двад­ца­ти трех: а го­ворит сов­сем так, как ста­рик: «Из­воль­те, го­ворит, я по­еду и ту­да, и ту­да...» (раз­ма­хива­ет ру­ками) так это все слав­но. «Я, го­ворит, и на­писать, и по­читать люб­лю, но, ме­ша­ет, что в ком­на­те, го­ворит, нем­ножко тем­но.»

Ан­на Ан­дре­ев­на. А со­бой ка­ков он: брю­нет или блон­дин?

Доб­чин­ский. Нет, боль­ше шан­трет, и гла­за та­кие быс­трые, как звер­ки, так в сму­щенье да­же при­водят.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Что тут пи­шет он мне в за­пис­ке? (Чи­та­ет.)«Спе­шу те­бя уве­домить, ду­шень­ка, что сос­то­яние мое бы­ло весь­ма пе­чаль­ное, но, упо­вая на ми­лосер­дие бо­жие, за два со­леных огур­ца осо­бен­но и за пол­порции ик­ры рубль двад­цать пять ко­пе­ек...» (Ос­та­нав­ли­ва­ет­ся.) Я ни­чего не по­нимаю, к че­му же тут со­леные огур­цы и ик­ра?

Доб­чин­ский. А, это Ан­тон Ан­то­нович пи­сали на чер­но­вой бу­маге по ско­рос­ти: так ка­кой-то счет был на­писан.

Ан­на Ан­дре­ев­на. А, да, точ­но. (Про­дол­жа­ет чи­тать.) «Но, упо­вая на ми­лосер­дие бо­жие, ка­жет­ся, все бу­дет к хо­роше­му кон­цу. При­готовь пос­ко­рее ком­на­ту для важ­но­го гос­тя, ту, что вык­ле­ена жел­ты­ми бу­маж­ка­ми; к обе­ду при­бав­лять не тру­дись, по­тому что за­кусим в бо­го­угод­ном за­веде­нии у Ар­те­мия Фи­лип­по­вича, а ви­ну ве­ли по­боль­ше; ска­жи куп­цу Аб­ду­лину, что­бы прис­лал са­мого луч­ше­го, а не то я пе­рерою весь его пог­реб. Це­луя, ду­шень­ка, твою руч­ку, ос­та­юсь твой: Ан­тон Сквоз­ник-Дму­ханов­ский...» Ах, бо­же мой! Это, од­на­ко ж, нуж­но пос­ко­рей! Эй, кто там? Миш­ка!

Доб­чин­ский (бе­жит и кри­чит в дверь). Миш­ка! Миш­ка! Миш­ка!

Миш­ка вхо­дит.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Пос­лу­шай: бе­ги к куп­цу Аб­ду­лину... пос­той, я дам те­бе за­писоч­ку (са­дит­ся к сто­лу, пи­шет за­пис­ку и меж­ду тем го­ворит): эту за­пис­ку ты от­дай ку­черу Си­дору, чтоб он по­бежал с нею к куп­цу Аб­ду­лину и при­нес от­ту­да ви­на. А сам по­ди сей­час при­бери хо­рошень­ко эту ком­на­ту для гос­тя. Там пос­та­вить кро­вать, ру­комой­ник и про­чее.

Доб­чин­ский. Ну, Ан­на Ан­дре­ев­на, я по­бегу те­перь пос­ко­рее пос­мотреть, как там он обоз­ре­ва­ет.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Сту­пай­те, сту­пай­те! я не дер­жу вас.

Ан­на Ан­дре­ев­на и Марья Ан­то­нов­на.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Ну, Ма­шень­ка, нам нуж­но те­перь за­нять­ся ту­але­том. Он сто­лич­ная штуч­ка: бо­же сох­ра­ни, что­бы че­го-ни­будь не ос­ме­ял. Те­бе при­лич­нее все­го на­деть твое го­лубое платье с мел­ки­ми обор­ка­ми.

Марья Ан­то­нов­на. Фи, ма­мень­ка, го­лубое! Мне сов­сем не нра­вит­ся: и Ляп­ки­на-Тяп­ки­на хо­дит в го­лубом, и дочь Зем­ля­ники в го­лубом. Нет, луч­ше я на­дену цвет­ное.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Цвет­ное!.. Пра­во, го­воришь — лишь бы толь­ко на­пере­кор. Оно те­бе бу­дет го­раз­до луч­ше, по­тому что я хо­чу на­деть па­левое; я очень люб­лю па­левое.

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка, вам ней­дет па­левое!

Ан­на Ан­дре­ев­на. Мне па­левое ней­дет?

Марья Ан­то­нов­на. Ней­дет, я что угод­но даю, ней­дет: для это­го нуж­но, что­бы гла­за бы­ли сов­сем тем­ные.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Вот хо­рошо! а у ме­ня гла­за раз­ве не тем­ные? са­мые тем­ные. Ка­кой вздор го­ворит! Как же не тем­ные, ког­да я и га­даю про се­бя всег­да на тре­фовую да­му?

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка! вы боль­ше чер­вонная да­ма.

Ан­на Ан­дре­ев­на. Пус­тя­ки, со­вер­шенные пус­тя­ки! Я ни­ког­да не бы­ла чер­вонная да­ма. (Пос­пешно ухо­дит вмес­те с Марь­ей Ан­то­нов­ной и го­ворит за сце­ною.) Эта­кое вдруг во­об­ра­зит­ся! чер­вонная да­ма! Бог зна­ет что та­кое!

По ухо­де их от­во­ря­ют­ся две­ри, и Миш­ка выб­ра­сыва­ет из них сор. Из дру­гих две­рей вы­ходит Осип с че­мода­ном на го­лове.