Название части

Верещагина стояла на перроне Вильнюсского вокзала, вдыхая непривычно чистый, с привкусом хвои, воздух, руку грел картонный стаканчик кофе. Москва с ее удушливым смогом и вечным гулом осталась позади, как будто в другой жизни. Вася чувствовала себя обрубленным деревом, вырванным с корнем из привычной почвы. Юридический факультет, мечты о карьере, даже собственное имя – все это казалось теперь бледным и нереальным. Она сама отсекла от себя прошлое, словно хирург, ампутирующий больную конечность. Осталось лишь ноющее чувство пустоты и горький привкус землистого кофе во рту.

Бабушка встретила ее сдержанным поцелуем в щеку и крепким объятием. В глазах, таких же серых и проницательных, как у Васи, читалась тревога. Бабушка всегда чувствовала Верещагину насквозь, как рентгеном просвечивала, и от этого становилось не по себе. Вася сгрузила свое плюшевой чудовище в виде медведя на пол, любовно потрепав его по плюшевым ушам.

— Похудела, — констатировала бабушка, оценивающе оглядывая внучку. — В Москве тебя не кормили?

— Кормили, — ответила Вася, стараясь улыбнуться. Улыбка получилась кривой и вымученной.

— Взгляд потухший, ты сама на себя не похожа...

По дороге до бабушкиной квартиры Вася молчала, глядя на мелькающие пейзажи. Вильнюс показался ей сказочным городком с узкими мощеными улочками, красными черепичными крышами и готическими шпилями костелов, довольно давно, еще в детстве, у нее в комнате было много фотографий. И она уже не помнила, когда крайний раз тут была. Все было чисто, аккуратно, словно вылизанное. Резкий контраст с грязной, хаотичной Москвой.

Бабушкина квартира была просторной и светлой, с высокими потолками и большими окнами. На стенах висели старинные гравюры и портреты в строгих черных рамках, это не были родственники, вернее, не их, просто бабуля оставила их для антуража, да и греха таить не стоило эти зеркальные большие портретные фотокарточки веяли былой роскошью, а роскошные мужчины и женщины в старых аристократичных платьях и мундирах - статью и гордостью. В воздухе витал аромат кофе и свежеиспеченного хлеба. Вася с жадностью вдохнула этот запах, словно пытаясь наполнить им образовавшуюся внутри пустоту.

За ужином бабушка расспрашивала Васю об учебе, о друзьях, о Москве. Вася отвечала односложно, избегая прямого взгляда. Она не хотела говорить о своем провале, о своем позоре. Не хотела видеть в глазах бабушки сочувствие или, что еще хуже, осуждение.

— Отчислилась? — спросила бабушка, откладывая вилку. Ее голос звучал спокойно, но Вася почувствовала, как напряглась атмосфера.

Вася кивнула, не поднимая глаз.

— Почему?

— Не смогла, — прошептала Вася, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Не выдержала.

Бабушка молчала несколько секунд, внимательно глядя на внучку. Успокоив ее от истерики и завернув в большой махровый плед, вручив ее плюшевого друга, она молчаливо поглаживала Верещагину по голове.

— И что ты собираешься делать дальше?

Этот вопрос повис в воздухе, как дамоклов меч. Вася пожала плечами. Она не знала, что ей делать дальше. Ее будущее представлялось ей сплошным черным пятном, бездной, в которую она боялась заглянуть. Она приехала к бабушке, ища утешения, поддержки, но в тот момент Вася поняла, что никто не сможет дать ей ответов на ее вопросы. Ей придется самой найти свой путь, самой выбраться из этой черной дыры, в которой она оказалась. И это пугало ее больше всего.

Варвара Эдуардовна, чмокнув Василису в щеку, упорхнула из квартиры, оставив за собой шлейф аромата духов и обещание привезти сувенир. Тишина, наступившая после ее ухода, была почти физически ощутима. Вася бродила по квартире, чувствуя себя призраком в чужой жизни. Бабушкина жизнь казалась ей упорядоченной, распланированной, словно нотная тетрадь. А у Васи ноты рассыпались, мелодия сбилась, и она не знала, как собрать ее заново. Бабуля уезжала к морю на пару дней, а значит, Вася могла дать волю эмоциям.

Жара, нависшая над городом, становилась невыносимой. Кондиционер, гордость бабушкиной квартиры, издал жалобный скрежет и затих. Вася потыкала в него кнопки пульта, но безрезультатно. Воздух в квартире быстро нагревался, превращаясь в вязкую, душную массу. Перспектива изнывать от жары несколько дней Василису не радовала.

Вспомнив бабушкины слова о "толковом парне" с пятого этажа, Вася поморщилась. Легкий летний роман был последним, чего ей хотелось, хотя по убеждению бабушки - это было средство от всех проблем, да и Володя, по ее описанию, был парнем не только с хорошим чувством такта и манер, но и хваткой, чего в наше время не хватает многим, а еще красив, не иначе, как молодой Ален Делон. И жара... жара была сильнее гордости.

Поднявшись на пятый этаж, Вася нерешительно позвонила в дверь. Ей открыл мужчина, лет двадцати пяти, со светлыми, слегка вьющимися волосами, зачесанными наверх, еще сильнее очерчивая тем самым выдающийся лоб, и пронзительными голубыми глазами. Он был одет в простую белую футболку и джинсы, но держался с таким достоинством, будто на нем был дорогой костюм. За ухом торчала сигарета. Верещагина не могла и слова сказать. Ебаный, молодой Джеймс Дин... Так его можно было бы описать.

— Владимир, — представился он, приветливо улыбаясь. — Вы, наверное, Василиса? Ваша бабушка упоминала, что вы приедете.

— Да, — кивнула Вася, неловко моргая, стараясь не пялиться на парня, как ее бабушка на антиквариат. — У меня проблема... с кондиционером.

— Кондиционер? — Владимир посмотрел на нее с легким удивлением. — Давайте посмотрим. Я немного разбираюсь в технике, сейчас только возьму инструменты.

Он прошел в квартиру, и Вася невольно огляделась. Квартира была обставлена со вкусом, в сдержанном, минималистичном стиле. Ничего лишнего, только самое необходимое. Никаких намеков на стрип-клуб и "сотрудничество с криминальными и охранительными структурами", о котором рассказывала бабуля. Мол, у него и кабаре, гастролирующее по всей Европе, выступало, и артистки бурлеска, и просто любимое заведение в ближайшем зарубежье для любителей эстетики.

Осмотрев кондиционер, мужчина покачал головой.

— Похоже, сгорел компрессор. Без специалиста тут не обойтись.

— И что теперь делать? — спросила Вася, чувствуя приближение новой волны отчаяния.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Владимир. — У меня есть знакомый мастер. Я ему позвоню, он сегодня же придет и все починит. А пока... может, хотите выпить холодного сока? У меня есть отличный апельсиновый фреш.

Вася колебалась. Ей не хотелось навязываться, но жара была действительно невыносимой.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Было бы здорово.

Эти два дня, проведенные в компании Владимира, неожиданно скрасили Василисино вынужденное изгнание. Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. В нем не было ни капли той вульгарной развязности, которую Вася ожидала увидеть в владельце стрип-клуба. Он был внимательным, галантным, с тонким чувством юмора. И, что немаловажно, умел слушать. Вася, сама того не ожидая, рассказала ему о своих злоключениях в Москве, о Роме, об отце, о неопределенности будущего. Владимир слушал молча, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. И это молчаливое участие было для Васи ценнее любых слов утешения.

Вильнюс раскрывался перед Василисой постепенно, как изящная шкатулка с секретами. Днем они с Владимиром бродили по узким улочкам Старого города, мощенным булыжником, любовались яркими фасадами домов, украшенными лепниной и коваными балконами. Заглядывали в маленькие уютные кафе, где пили ароматный кофе с воздушными пирожными. Вася была поражена обилием зелени. Парки, скверы, даже просто деревья, растущие вдоль дорог, создавали ощущение спокойствия и умиротворения.

Вечерами они гуляли по набережной реки Вильняле, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотистые оттенки. Однажды, случайно встретившись во дворе, они долго сидели на качелях, которые чудом сохранились со времен, когда район строился немцами по концепции "города-сада". Володя рассказывал ей о Вильнюсе, о его истории, о людях, которые здесь живут. В его рассказах чувствовалась любовь к этому городу, к его особенной атмосфере.

Мужчина, не скрывая своей симпатии, пытался приобнять Васю за талию, поцеловать, но она каждый раз резко отстранялась. Внутри нее все еще жила боль предательства Ромы, и она не была готова к новым отношениям. Владимир не настаивал, но и не скрывал своего разочарования. Он смотрел на нее с грустью в глазах, и Вася чувствовала себя неловко, будто виновата перед ним в чем-то.

Вильнюс, с его тихими улочками, уютными кафе и обилием зелени, действовал на Васю успокаивающе. Она начала постепенно отходить от шока, вызванного московскими событиями. Здесь, вдали от суеты и интриг большого города, она могла наконец-то вздохнуть свободно, прислушаться к себе, понять, чего она хочет на самом деле. Город казался пропитанным историей, каждый камень дышал прошлым. И в этом прошлом, в этой стабильности, Вася находила для себя опору, которой ей так не хватало в хаотичном настоящем. Ей нравилось бродить по старым кварталам, разглядывать архитектурные детали, представлять, как жили здесь люди столетия назад. В Вильнюсе она чувствовала себя в безопасности, словно город обнимал ее своими старинными стенами, защищая от внешнего мира.

— Ну, рассказывай, как тебе мой Вальдемар? — спросила Варвара Эдуардовна, разливая по чашкам ароматный травяной чай. — Вроде парень неплохой, а?

Вася, помешивая ложечкой сахар, неопределенно пожала плечами.

— Нормальный.

— Нормальный? — Бабушка приподняла бровь. — А что, по-твоему, должен из себя представлять «ненормальный»?

— Бабушка, ну какой Вальдемар? Я же тебе говорила...

— Что говорила? Что у тебя разбито сердце? Так оно у всех в твоем возрасте разбивается, а потом срастается, — Варвара Эдуардовна поставила чашку на стол и внимательно посмотрела на внучку. — Володя — парень серьезный, обеспеченный. Умен, воспитан. Что тебе еще надо?

— Мне ничего не надо, — упрямо повторила Вася. — Я не хочу ни о ком думать, ни с кем встречаться. Я хочу просто... побыть одна.

— Одна? — Бабушка вздохнула. — Долго ты собираешься быть одна? Всю жизнь? Жизнь, Василиса, она не ждет. Она идет своим чередом, и надо успевать за ней.

— А что мне, по-твоему, делать? — Вася подняла на бабушку усталый взгляд. — Вернуться домой и... что? Смотреть, как мой отец работает на парня, который меня предал? Выслушивать сплетни о матери, которая сбежала в Америку? Радоваться за брата, который женится на... — Вася запнулась, не найдя подходящего слова.

— На девушке, которая ждет от него ребенка, — закончила за нее бабушка. — Да, жизнь не сказка. Но это твоя жизнь. И тебе с ней жить.

— Легко тебе говорить, — пробормотала Вася. — Ты здесь, в Вильнюсе. А там... там все изменилось. Меня отчислили, отец... он связался с Ромой. Представляешь? С Ромой! Который... Который сначала два месяца пропадал неизвестно где, а потом менял девушек как перчатки. А теперь папа на него работает! Говорит, что нужны деньги на операцию на сердце. А я... я не верю. Что-то тут нечисто.

— А мать? — тихо спросила бабушка.

— Что мать... Кукушка, а не мать - счастлива. В Америке. С любовником. Она даже не звонит. Или звонит сказать, как у нее все хорошо, а что у меня - ее вообще не интересует!

— Андрей?

— Он говорит, что любит ее. Может, и любит. Только раньше он ее истеричкой называл.

— Ты думаешь, что все так плохо? — мягко спросила бабушка.

Вася горько усмехнулась.

— А разве нет?

— Всегда есть выбор, Василиса, — сказала бабушка, вставая из-за стола. — Ты можешь вернуться домой и плыть по течению. А можешь остаться здесь, в Вильнюсе, и начать все сначала. Выбор за тобой.

Владимир проводил ее до вокзала.