1. Астерионы. Кандидат

Все путалось, как в тумане. Мысли перемешивались и терялись в считанные мгновения. Тусклый свет факелов едва пробивался сквозь вязкую тьму подземелья, отбрасывая дрожащие тени на холодные, выщербленные стены. Тяжёлые каменные ступени уходили вниз, растворяясь во мраке. Камень под ногами был скользким, будто пропитанным потом и кровью тех, кто ступал сюда прежде.

Ирида шагала вниз медленно. Ноги сами замедляли ход, будто что-то мешало идти туда, куда звала судьба. Доспехи холодили кожу, их тяжесть сковывала плечи. Рукоять меча в ладони казалась нереально твёрдой, чужеродной, а сам меч неподъёмно тяжёлым.

Казалось, стены двигались. Ирида обернулась и не узнала ни проход, ни лестницу — они выглядели уже иначе.

В голове всё окончательно спуталось, будто в галлюцинациях. Голоса, как размытые силуэты во мгле, пересекались, сталкивались, расплывались прежде, чем успевала их ухватить. Шёпоты...

— Ты должна...

— Ты должна...

— Ты должна...

Тревога вплеталась в шаги, вжималась в позвоночник, змеилась по коже. Она шла. Шла, чувствуя, как страх замирал в груди и колол под рёбрами ледяной иглой. Не страх смерти, а страх поражения. В груди колотилось сердце, и этот стук, бойкий, отдавался в висках. И ей пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы противостоять этому страху.

Пламя факелов выхватывало её силуэт из мрака: высокая, стройная, собранная, как натянутая тетива. Медные пряди волос, выбившиеся из-под шлема, дрожали в свете, обрамляя голубые глаза и совсем молодое лицо, на котором не осталось детской мягкости — только тень упрямо сжатых губ и тяжесть взгляда, в котором боролись решимость и паника.

Внизу кто-то ждал.

Она чувствовала это кожей. Чувствовала, как воздух становился тяжелее, отчего дыхание вдруг стало слишком громким.

Мысли путались. Это же ни враг, ни чужак. Это... Имя вспыхнуло резкой болью. Тирон. Её двоюродный брат и её соперник. Единственный, кто стоял между ней и дорогой на Агон. Когда-то он улыбался ей, водил по залам их дворца за руку. Сейчас кто-то из них должен был умереть в схватке.

Ириде нужна была победа. Не потом. Не завтра. Здесь и сейчас. "Здесь и сейчас", — слышалось эхом. Это долг перед семьёй, пожизненный, который невозможно закрыть. Чтобы обрести новый долг, но уже перед народом.

Она видела их лица, как будто они смотрели на неё из темноты. Видела суровое лицо отца, его тяжёлый взгляд, из-за которого внутри все покрывалось коркой льда.

— Победи...

— Победи...

— Или разочаруешь...

Слова сжимали грудь, накатывали, дробились эхом, наслаивались одно на другое, обволакивая её, сжимая горло.

Она сжала кулаки, вцепившись в рукоять меча так сильно, как могла. Она готовилась долго. Её готовили к этому дню, но она была уверена, что недостаточно. Она прошла боль, кровь, бесконечные тренировки, после которых тело должно было стать сильным, после которых страх должен был исчезнуть.

Но он не исчез.

Пальцы рук дрожали. Ноги налились свинцовой тяжестью.

Мучила злость. Злость, горькая, из-за того, что до сих пор не чувствовала себя готовой к схватке.

Ириду бил озноб, но не от холода.

Тьма расступилась, и Ирида шагнула вперёд. Наконец она вышла из бесконечного лабиринта, который вёл её вниз.

Арена открылась перед ней внезапно, резко, словно она прорвалась из глухого, удушающего подземелья в иной мир, мир сражений, крови и предсмертных криков, что навеки застыли в этих стенах.

Здесь не было солнца и неба. Только своды, уходящие ввысь, окутанный полумраком. Свет огня плясал на камнях, придавая всему нереальный оттенок. Стены были сложены из грубо обтёсанных блоков, тёмных от времени, с глубокими выбоинами.

Здесь сражались, здесь умирали. Здесь оставляли судьбу на волю богов и собственную силу.

Выл ветер, резкий, гудящий в арках, не умолкающий веками, вечный свидетель. Он рвался в расщелины между камнями, свистел в узких проходах, ударялся о стены, словно хотел снести их, но лишь дробился на тысячу голосов.

Здесь все было пропитано этим: непредсказуемостью судьбы, и в то же время фатальной предначертанностью. В голове Ириды мелькнуло, что не зря андайцы, построившие это место, верят в Анда-Медон. Смерть предначертана каждому, но лишь от воина зависит, станет ли она его поражением или последним подвигом.

На противоположной стороне, в глубине арены, темнел проход. Тот, через который должен был выйти её соперник..., и он вышел. Тирон.

Сначала только тень, что колыхнулось в глубине, а затем свет факелов выхватил его из мрака. Высокий, сильный, в доспехах. Лицо, знакомое с детства. Теперь оно было холодным и чужим. В глазах не было ни злобы, ни презрения. Только уверенность, не знающая сомнений.

Клинок в его руке блеснул в свете огня.

Сердце Ириды билось слишком быстро. Она подняла меч. Всё тело напряглось. Затем она стиснула зубы, и они сошлись.

Ирида наносила удары быстро, отточено, со всей силой, что накопила за годы. Но что-то было не так.

Он всё блокировал — её атаки не достигали цели. Она была слишком медленной. Или он был слишком быстрым?

"Энтарас!" — воскликнула она мысленно. Она хотела использовать магию Горящей Крови.

Но она не сработала!

Тирон шагнул в сторону, легко, будто скользя по воздуху, и её клинок разрезал пустоту. Она сделала выпад, затем ещё один, но не могла достать его. Он видел наперёд. Его Горящая Кровь работала, и, казалось, он умело использовал Ноэзис — «постижение ума», Взор Сквозь Замысел. По существу, он видел будущее. Это одна из высших техник.

Он атаковал лёгким движением. Ирида отбила удар, развернулась, но мир размывался, движения не подчинялись ей, как будто тело перестало слушаться. Она услышала его голос:

— Сфигмос!

Он вытянул свою руку, будто хотел раздавить её своим кулаком. Ирида почувствовала, как горло и грудь сдавила невидимая сила. Она замерла, пытаясь вдохнуть.

— Я раздавлю тебя, как таракана! — злобно крикнул Тирон.

Ирида не могла сопротивляться. Она ещё раз попыталась использовать свою силу — ничего...

Он подошёл ближе, чтобы нанести последний удар, и только тогда ей удалось пнуть его и вырваться из удушения.

Гнев вспыхнул внутри, сметая всё остальное. Она бросилась вперёд, вновь и вновь нанося удары, быстрые, точные — но он вновь и вновь уходил от её выпадов, ловко, без спешки, без напряжения. Потом лезвие проскользнуло по её защите, отозвалось болью в плече, и она отступила, глядя на него широко раскрытыми глазами. Порез на руке был глубоким. Паника стала охватывать её.

Потом он атаковал. Она пыталась защищаться, но её движения стали ещё медленнее, словно ноги вросли в землю.

И тогда всё произошло за одно мгновение. Тирон прыгнул, исчез в полёте — это был Энтарас, тот самый, что не смогла использовать Ирида, а когда появился вблизи почти над её головой, то с той же инерцией летел прямо на Ириду. Его меч взвился, сверкающим лезвием пролетел на уровне глаз и...

Острая, беспощадная боль пронзила её.

Клинок пробил доспех, вошёл в грудь, разрезал плоть, обжигая изнутри, оставляя за собой ледяной след.

Ирида вздрогнула, сделала короткий вдох, но воздух не пришёл. Будто в груди не осталось места для жизни. Будто что-то вырвали из неё вместе с этим ударом. Всё вокруг продолжало двигаться, и только она вдруг застыла, покачнулась, шагнула назад. Холод мгновенно растёкся по телу. Затем и мир поплыл перед глазами, словно вода хлынула под ноги, унося её куда-то в пустоту.

А потом пришло осознание. Она умирает.

В голове был только крик.

Паника вспыхнула внутри мгновенно, яркая, обжигающая в груди раскалённым железом. Ей захотелось вырваться, сделать хоть что-то, но ноги подкосились, пальцы ослабли, и меч, который ещё мгновение назад был продолжением руки, упал, ударился о камень.

Звон.

Глухой, протяжный, отдающийся в черепе, разлетелся по арене, дрогнул в ушах, уносился куда-то вдаль, где уже не было ни боли, ни движения.

Мир качнулся.

— Нет, нет, я не могу... — прошептали её губы, теперь уже не напряжённые, вновь ставшие мягкими, словно утраченная быль. Острый взгляд, ещё миг назад наполненный решимостью, рассеялся в голубой дымке её глаз.

В ушах гудела кровь, а где-то издалека донёсся голос Тирона, стоявшего над ней.

— Ты не последняя надежда семьи. И не тебе быть хранителем Камня Дракона.

Она хотела сказать хоть слово. Но скользнула лишь последняя мысль: "Я не хочу..."

Глаза померкли. Тьма сомкнулась вокруг и пустота.

***

Ирида рывком открыла глаза. Будто выдернула себя из липкой, засасывающей тьмы, где больше не было ничего. Она судорожно вдохнула, широко раскрыв рот, как будто тонула и наконец вырвалась на поверхность. В ушах гудело, виски ломило, пот струился по спине, липко холодя кожу. Сердце билось бешено, толкалось в рёбра, не находя выхода.

За свои девятнадцать лет она ещё никогда не умирала во сне.

Теперь было ясно, почему горящая кровь не реагировала на её призывы. Во сне сила Ириды, как и все остальное, впрочем, не слушалась её. Но сон был так реален, так страшен, что дрожь до сих пор не отпускала.

Ноги коснулись пола. Мрамор был ледяным, но она почти не чувствовала его, будто всё ещё находилась где-то там, в том кошмаре, где клинок пробивал грудь, а каждый вдох превращался в тщетную попытку схватить ускользающий воздух. Она провела рукой по лицу, смахнула пот со лба, но тяжесть не ушла сразу. Сердце ещё билось быстро, отдаваясь в висках, но удары становились ровнее, дыхание успокаивалось.

Лунный свет проникал через узкие прорези в стене, разливался по полу холодным серебром, ложился на высокие колонны, скользил по статуе у входа, по расписному мрамору ложа, на тяжёлое покрывало, сбитое в сторону в беспокойном сне. Воздух был тягучий, впитавший дневной зной, пропитанный запахами масла, выжженного камня, лёгким ароматом лавра, что догорал в курильнице. Анактрон, дворец её семьи, спал. Всё вокруг было таким же, как всегда, и только в ней самой всё было иначе.

Она медленно встала, накинула лёгкий хитон и вышла на балкон.

Воздух был свеж. Ветер, который днём бушевал, пытаясь смести с улиц крепкие крыши, ломился в окна, срывал с домов глиняную крошку, теперь спал, утомлённый собственной яростью. Город отдыхал.

Перед ней простирался Акарис, на первый взгляд безмятежный. Белые дома сползали по склонам, цепляясь за крутые улицы, стекаясь к порту, прячась среди арок и каменных лестниц. Город был велик, шумен днём, но теперь он застыл, раскинувшись в тишине, в которой слышался только шёпот волн да редкий лай собак у пристани.

Она облокотилась на холодные перила, сжала их, вглядываясь в ночные крыши, в едва заметные огоньки поздних факелов. Сердце ещё билось неровно, как после долгого бега.

***

Древние свитки, хранящиеся в библиотеках анактрона Астерионов, таили в себе сотни историй: легенды о великих правителях, завоеваниях, стихиях и древних испытаниях. Некоторые из них были забыты, их чернила выцвели, пергамент рассыпался от времени, и лишь немногие мудрецы могли ещё прочесть слова, написанные рукой давно ушедших летописцев.

Ирида могла часами сидеть среди полок, перебирать древние тексты, изучать труды философов, военные хроники, записи о славных предках. Но среди всего, что таили эти свитки, один текст она перечитывала снова и снова.

Легенда о Пламени Гнева оставалась самой живой. Она будоражила сознание Ириды, тянула своей силой и эпичностью. Она передавалась из поколения в поколение, её знали не только в Акарисе, но и во всей Андарии и Эстерии. Она звучала в песнях воинов, её читали юным наследникам, её шёпотом произносили в храмовых залах, где решалась судьба будущих Хранителей.

Ирида не могла уснуть и посреди ночи отправилась в библиотеку, чтобы вновь открыть перед собой эту легенду. Возможно, ей хотелось понять, куда ведёт её собственный путь, а, возможно, напомнить себе почему он ведёт её туда.

Когда море поглотило землю, когда небо раскололось огнём, пришла тьма. И в тот час двадцать четыре великих воинов поднялись, чтобы защитить мир. Их клинки пели в битве, но чудовище, что поднялось из недр, не знало смерти. Оно не могло быть сражено, не могло быть повержено, его нельзя было просто сокрушить. Тогда воины призвали магию предков, извлекли из самой глубины земли Камень Дракона и заточили чудовище в вулкане Андо.

Но победа была лишь началом новой клятвы.

Двадцать четыре воина — избранники, огонь не смог сжечь их, а смерть не смогла коснуться, принесли клятву и наложили магическую печать. Они разделили между собой силу Камня, принесли ему свою кровь, стали его стражами, и с того дня их роды были связаны с его судьбой. Так появились Великие Семьи, и их потомки должны были хранить древний порядок, чтобы чудовище никогда не освободилось.

Камень Дракона — вместилище древней силы. В нем заключена энергия Анда-Веста, самой Тверди Земли, удерживающая баланс в мире.

Но Камень был не просто артефактом. Он требовал крови.

Андайцы верили и верят до сих пор, что великие семьи обладают "горящей кровью" — не просто фигура речи, а магический знак, что проявляется у избранных потомков. Эти воины связаны с Камнем Дракона, их судьба навеки вплетена в его силу. Только они способны поддерживать его магию, только их кровь питает печати, удерживающие древнюю угрозу.

Но древние пророки знали: ничто не вечно.

"Когда последний из избранных отвернётся от Камня,

Когда кровь больше не прольётся в его имя,

Узы ослабеют, и древняя тьма вновь выйдет на свет."

Эти слова звучали во всех городах, в каждом храме, на каждом собрании Хранителей. Они были не просто предупреждением, они были судьбой, что ждала тех, кто забудет, ради чего проливалась кровь их предков.

Двадцать четыре великие семьи. Двадцать четыре кандидата. Они были носителями "горящей крови", потомками родов, чья история уходила корнями в эпоху великих завоеваний. Их предки заключили древний договор, став стражами Камня Дракона и своей страны — Андарии, и теперь их наследники должны были вновь доказать своё право на эту роль.

Не просто миф. Не просто легенда. В этих словах была судьба Ириды. Она была членом великой семьи, одной из двадцати четырёх. Не чужой наблюдатель, не ребёнок, слушающий истории. Её кровь вплетена в этот древний порядок. И через несколько дней она должна была доказать, что достойна.

Ирида перечитывала строки, и с каждым словом её тело наливалось силой, напряжение уходило, уступая место твёрдой решимости. Каждая буква, выведенная на старом пергаменте, была больше, чем просто текст — это была её кровь, её судьба, её клятва перед теми, кто пришёл раньше, перед народом её страны.

Отец всегда говорил, что только осознание долга делает человека достойным. Что сила — это не мышцы и не ловкость, а способность понять, почему ты сражаешься. Не ради себя, не ради славы, а ради того, чтобы мир не разрушился, чтобы те, кто носил имя Астерионов до неё, не были забыты.

Она осознавала этот долг. Делала всё, что от неё требовали, со всей отдачей. Билась, училась, поднималась после поражений, зная, что у неё нет права на слабость.

Но в глубине, где-то в самых дальних уголках её сознания, что-то тёмное и неясное не давало покоя. Как зверь, запертый в клетке, оно скреблось, пыталось выбраться наружу в моменты усталости, сомнений, боли. Особенно в моменты слабости. Как этой ночью, когда она падала в темноту кошмара, и сердце сжималось от страха перед смертью.

Она не могла позволить этому голосу взять верх.

Ирида провела ладонью по тексту, пальцы скользнули по шершавой поверхности старого пергамента, словно пытаясь впитать в себя силу этих слов.

Сколько раз она перечитывала эти строки? Слишком много, чтобы считать. Но всякий раз, открывая этот свиток, она искала в нём что-то новое. Не просто ответ, а подтверждение. Подтверждение, что её путь единственно верный, что сомнений быть не должно. Отец требовал, чтобы она верила, и она верила. Она должна была верить.

Она не поколеблется вновь. Она сделает всё, что должна.

Скоро будет схватка. Но это лишь отбор кандидата от их великого дома для участия в сто сороковом Агоне.

Агон... С древнего андайского — борьба, состязание, испытание. Слово, в котором переплелись честь, долг и суровая неизбежность. То, что определяет судьбу.

На Агоне выбирают того, кто станет одним из шести Хранителей Камня Дракона, не просто воина, а стража, носителя силы, продолжателя древнего пути.

Агон — дорога огненной крови была не просто дорогой к победе, но дорогой к преодолению себя. Победа означала не только славу роду, но и право стоять рядом с Камнем Дракона, в прямом смысле стать частью древнего порядка, от которого зависела судьба всего андайского народа. Из десятков, а иногда и сотен претендентов оставался лишь один. Тот, кто смог выдержать всё. Тот, кого в конечном итоге признавал Камень.

Эта мысль не давала ей покоя, не отпускала, крутилась в голове, как пламя факела на ветру. Ещё днём она воспринимала это спокойно, как что-то неизбежное, как очередной шаг, который нужно сделать. Но после этого сна всё казалось другим. Он не просто пугал, он оставлял ощущение, будто был злым предвестником.

Она, неспокойная, вернулась на балкон, прикусила губу, вновь вглядываясь в город. Он притворялся спокойным. Белые крыши, чёрные пятна теней, уходящие вниз, туда, где извивались улицы, где жил и спал Акарис. Спокойный, безмятежный, но скрывающей в этой тишине буйный нрав древнего полиса, не терпящим оков.

Почему всё это выпало на её долю?

Этот вопрос возник внезапно, но она сразу же отмахнулась от него. Какой смысл? Неважно, почему. Важно только, что есть: семья была в трудном положении. И неважно, что она думала о своём месте в этой истории. Отец сказал, что она будет участвовать в отборе, значит, так тому и быть. Это её долг. Это её судьба.

Но если всё это судьба, почему внутри что-то скребётся, почему что-то в ней хочет отвернуться, сбежать? Почему, стоя здесь, в Акарисе, в доме, который должен быть ей родным, она чувствует, что стены давят, что ветер зовёт за пределы города? Почему ночь после кошмара кажется такой тихой, словно что-то должно произойти?

Нет. Не думать. Не слушать этот голос. Он — слабость. Она — Астерион. Она сделает всё, что должна.

Она сделает всё, что от неё зависит. "Анда-Медон", — шепнула она.

***

Наступило утро.

Сквозь сон Ирида услышала, как что-то скрипнуло. Шаги, осторожные, но не неслышные. Затем мягкий голос, протягивающий её имя сквозь полумрак комнаты:

— Госпожа Ирида...

Она моргнула, распахнула глаза, вдохнув тяжёлый воздух ночи, что всё ещё витал в покоях. За стенами, за окнами, за колоннами дворца ветер уже бился в камень, гулял по внутренним дворам, пробирался в щели, завывая низким, глубоким голосом. Это был ветер Акариса — вечный, непокорный, словно живой. Днём он разрывал улочки, наполнял их пылью, гнал прохожих под арки, хлопал ставнями, пытался пробраться в каждую расщелину. А по утрам он стихал, но не уходил, а таился, перекатывался по крышам, скользил по стенам, нашёптывал сквозь тонкие занавеси.

Ирида провела руками по лицу, будто стёрла остатки сна, села, упираясь ладонями в мягкую строму.

— Уже утро? — её голос был хриплым, словно она не говорила несколько дней.

— Да. Уже светает.

Не говоря лишнего, она подошла к столику у окна и поставила туда плетёную корзину, покрытую тонким белым платком. Затем, служанка склонилась ниже, зажгла лампу, и мягкий свет разогнал тени в углах.

— От кухни, госпожа. Свежие фрукты, — добавила она и только потом обернулась.

Она подошла ближе, привычным движением взяла все тот же хитон, накинула Ириде на плечи. Та не возражала, молчала, позволила служанке прихорашивать её, заплетая волосы в ровную, строгую косу.

Обычно в такие утра служанка говорила. Болтала о чём-то мелком, незначительном: о погоде, о торговцах, о том, как трудно вымывать полы в галереях. Иногда Ирида слушала, иногда нет. Но сегодня тишина растянулась между ними, густая и напряжённая. Служанка взглянула в зеркало, встретилась с отражением своей госпожи, нахмурилась.

— Приближается важный день, госпожа.

Ирида не ответила.

Пока служанка заканчивала с волосами, Ирида всё ещё чувствовала отголоски сна. Они не уходили, не растворялись с утренним светом, а цеплялись за кожу, прятались в уголках глаз, в напряжённой линии губ.

Бледность лица выдавала её. Страх тоже. "Приближается важный день, госпожа", — лучше бы никто не напоминал. Но нельзя.

Она промолчала, позволила завершить все приготовления, не вмешиваясь. Служанка работала быстро, привычно, и когда волосы были убраны, а хитон сидел без единой складки, она шагнула назад, оглядела свою госпожу и ровным голосом сказала:

— На этом всё.

Ирида встала, почти не глядя на себя в зеркало. Шагнула к двери, ведущей на балкон, собираясь немного проветриться, но вдруг служанка, будто поборов внутреннее колебание, позволила себе то, чего раньше никогда не позволяла.

— Госпожа...

Ирида обернулась. Служанка стояла с прямой спиной, но в её глазах было что-то искреннее, живое, настоящее.

— Знайте! — сказала она с необычной улыбкой. — Вы сегодня особенно прекрасны. Такие моменты остаются в памяти.

Приятные слова. Мелочь. Но от этих слов что-то тёплое, чуть горькое, разлилось в груди.

Она задержала на девушке взгляд, улыбнулась и спросила:

— Это ты с чего вдруг?

— Просто захотелось сказать.

Служанка тихо поклонилась, развернулась и вышла. Комната снова стала тихой.

Ирида уже почти вышла за порог на балкон — её излюбленное место, но взгляд зацепился, будто крючком, за корзину на столе. Тонкая лоза, расшитый платок поверх сочных фруктов.

Она подошла ближе. Пальцы, не торопясь, дотронулись до уголка платка. Тот поддался, съехал вниз, и мягкий свет упал на гладкие фрукты. Золотистые, сочные... И вдруг что-то ёкнуло в сердце.

Среди яблок, как чуть заметное дыхание тьмы, змея, скрутилась во множество колец. Она поднялась над корзиной. Тонкая, но в ней было нечто чуждое, смертельное. Её чешуя отливала черным металлом, глаза — две блестящие холодные бусины. Язык скользнул в воздух, дрогнул, будто щёлкнул.

Ирида застыла. Медленно выпрямилась, не дыша полной грудью. Дыхание сбилось, но Тело слушалось, но внутри что-то дрожало. Она не решалась убрать руку от корзины.

Эту змею она знала. Саарна. Яд, от которого не было спасения: ни отвары, ни заклинания, ни мольбы не спасут. Один укус, и ты не жив, умираешь быстро и в муках. Сердце гаснет, как пламя в сыром воздухе. Сунула бы она руку под платок не глядя и конец.

Змея подалась чуть вперёд.

Другая рука Ириды, как в замедлении, судорожно скользнула к ножу на столе. Пальцы сомкнулись на рукояти. Она не отводила взгляда. Ни на миг.

Ещё миг. Язык змеи вновь мелькнул. Она свернулась плотнее. Один виток. Ещё. Готовилась.

Ирида стояла, сжав рукоять ножа, не смея даже моргнуть. Дыхание стало громким, слишком громким. В ушах шумело, в горле дрожал вдох. В какой-то миг она почувствовала, как страх расползается под кожей.

Змея покачнулась, ещё раз, ещё и бросилась к руке. Ирида полоснула ножом. Один удар, короткий, молниеносный, точно в момент между вдохом и выдохом. Клинок рассёк воздух. Голова змеи ударилась о край корзины, сухо, будто костяшка, и тело дёрнулось и затихло.

Фрукты лежали, как лежали. Только по плетёной лозе, по яблокам, стекала тонкая струйка тёмной крови.

Ирида выдохнула. Медленно, с усилием, как будто впервые за минуту позволила себе дышать. Она смотрела на мёртвую змею, не чувствуя облегчения. Только ясность: кто-то хотел, чтобы она не вышла из этой комнаты.