Часть18

— Д-давай, д-детка... Морти сидел на нем, широко расставив ноги. Хмурился, кусал губы, пытаясь не издавать звуков, и на головке его стоящего члена блестела мутноватая капля смазки. Для Рика это было несколько неожиданно — мало того, что мальчишка впервые предложил секс сам, так еще и в непривычной позе наездницы, но, в общем-то, ничего против старик не имел. Скорее даже наоборот... Может, сегодня он наконец-то услышит ту самую заветную фразу?  — Х-хочешь прокатиться с ветерком, а?

Это оказалось достаточно тяжело — терпеть то, как медленно Морти опускается, по миллиметру пропуская член Рика в свою тугую дырку. Хотелось взять инициативу в собственные руки и, подмяв пацана под себя, наконец-то утолить желание, но нельзя же губить на корню такую хорошую инициативу — вот он и пытался держаться, смирно лежа на месте. Он-то думал, что мелкий паршивец после всего, что происходило во время его заключения в карцере, и вовсе перестанет давать, ссылаясь на моральные травмы, но нет — Морти предложил это сам. И теперь, тяжело дыша, пытался оседлать его с лицом спортсмена, готовящегося перепрыгнуть самый высокий барьер в своей жизни... Никакого румянца, никакого смущения и отведенных глаз. Откровенно говоря, только сейчас Рик начал замечать, что в Морти что-то сильно изменилось. Была ли это заострившаяся линия челюсти, щеки, с которых начала куда-то пропадать ребяческая пухлость, или... или же цепкий, посерьезневший взгляд, который напоминал его собственный куда сильнее, чем хотелось бы?  Думать об этом совсем не хотелось — у Санчеза имелось занятие куда важнее. Решив ускорить процесс, он сам начал опускать Морти, держа его за бедра, и даже вырвал парочку весьма приятных для слуха стонов... У них было дохерища проблем. Яма все еще находилась в состоянии холодной войны, кто-то из авторитетов по-любому должен был нанести удар первым, снова закручивая воронку насилия, и это не считая повседневной тяжелой работы и быта, но почему бы хоть ненадолго не сделать вид, что все классно? — Ооо, Р-рик... ооо... Бухло и личная сучка — большего для утешения беспокойной души и не нужно. Весь остальной суетный мир жил где-то за тонкой, но непроницаемой стеной, а они были одни. Одни в их бесстыжем, сладком заезде — рваные, беспорядочные прыжки, срывающееся хриплое дыхание, твердость выступающих тазовых косточек под прикосновениями натруженных пальцев... И все-таки смутился, гаденыш — стоило только приподняться, чтобы дразняще поцеловать его в губы, как Морти вспыхнул и опустил взгляд. А на хуе, значит, прыгать не стесняется, чтоб его!  Рик обязательно бы это сделал. Обязательно бы выбил из пиздюка те слова, которые так долго ждал, но в дверь камеры вдруг забарабанили. Черт бы всех побрал! И из-за чего их отвлекли?! Из-за какого-то придурка с выбитым глазом, которого нашли задушенным в туалете! Так как он, выражаясь языком метафор, увидел труп раньше всех, особого беспокойства это убийство у него не вызвало. А вот удовольствие оказалось изрядно подпорченным — впрочем, это оказалось только цветочками...  — Р-рик! Случилось нечто ужасное. Пока он, еле успев впрыгнуть в штаны, разбирался с убийством на своей территории, успели принести почту. И почта эта оказалась совсем не к месту! — Р-рик, это предложение о переводе на другие работы, — Морти взмахнул листком, зашуршавшим, как газета с напечатанным по нему некрологом. — Четвертое предложение подряд! Куда делись предыдущие три, т-ты... это ведь ты забирал почту в прошлый раз, Р-рик? Рик?.. Застигнутый врасплох, он не смог, видно, скрыть своих эмоций, и Морти, заметивший это, изменился в лице. — Ч-что... что ты сделал? С этими письмами... — Ничего, — попытался отмазаться Рик. — М-морти, что ты несешь, в самом деле? Зачем, спрашивается... зачем, спрашивается, мне уничтожать эти письма, ч-чтобы удерживать тебя рядом?.. — Чтобы и дальше совать в меня свой вонючий хер!!! Стакан с канцелярскими принадлежностями, просвистев рядом с головой Рика, врезался в дверь камеры. — Да пошел ты, — огрызнулся он, равнодушно глядя на рассыпавшиеся по полу ручки и карандаши. — Чего вонючий-то сразу? Черт бы побрал эту почту. Черт бы побрал все на свете. — Скотина! — всхлипнул Морти, ударив кулаком по столу. — К-как ты мог?! Я, з-значит, гну тут спину, машу киркой днями напролет, а т-ты... а ты зачем-то лишаешь меня права на лучшую ж-жизнь!.. Он отвернулся, падая на стул, и плечи его начали дрожать. Кто бы мог подумать, что это действительно так его заденет? Больше всего на свете Санчез ненавидел чувствовать себя трезвым — и виноватым. — Ты гнешь спину? Я делаю половину работы за тебя, если не больше, — холодно припечатал он, сложив руки на груди. — Лучшая жизнь, говоришь? С чего ты взял вообще, что... Морти молчал, явно пытаясь подавить слезы, и Рик осекся, ощутив себя еще большим говном. — Т-там... там придется начинать все заново, детка, — тем не менее, попытался быть рациональным он. — Ставить себя, выгрызать место под солнцем... Ч-что, одержал пару побед и уже решил, что сильнее всех на свете? Да брось. Чем тебе плохо тут, со мной? Я — единственный человек в Яме, которого ты можешь назвать союзником, а это важнее все... Не стоило ему подходить — стоило только коснуться плеча парня, как тот вскочил, отталкивая его руку. — Я-я должен был сделать этот выбор сам, н-но ты... ты!.. Какого хуя ты решил все за меня, Рик?! Урод! Эгоист! Обманщик!.. И, наградив его этими нелестными эпитетами, Морти упал на нары, отвернувшись лицом к стене, где уже заревел во весь голос, не сдерживаясь. — Уходи, Р-рик, я... я т-тебя ненавижу!..  Вот и поговорили. В голове у Санчеза больше не было ничего, кроме пустого звона. Ударив по стене кулаком, он вызвал две самые важные вещи — пояс невидимости и бутылку водки. Открыв бутылку зубами и, приложившись к горлышку, вышел прочь, напоследок бросив: — Как скажешь... Эта камера будто пережила небольшую войну. Злосчастное письмо лежало на столе, раскиданные ручки так и остались неподнятыми, а Морти рыдал и рыдал, рыдал и рыдал, задыхаясь и пуская сопли, как вдруг... Как вдруг камера открылась, впуская в себя... нет, не Рика, а охранников, вооруженных автоматами. — Заключенный Мортимер Смит, поднимайтесь и собирайте вещи. С этой минуты вы считаетесь условно-досрочно освобожденным!