Часть 2

Кэйа сидел на стиральной машинке в запертой ванной, пропахшей горечью стирального порошка и сыростью вещей, тухнущих в подвешенном состоянии на палке с кольцами собранной вбок шторы.       Аякс постоянно напоминал ему открывать дверь, чтобы вещи не пахли. Кэйа привычно закрывал.       Сидел, смотря на стену, занавешенную многочисленными слоями ткани: наволочка, куртка, футболки и белье на отдельной раскладной вешалке, напоминающей люстру — всё это скоро нужно будет перестирать.       Кэйа уже чувствует эту ужасную вонь… и такой была не только она.       В груди зияла дыра. Кэйа бы сравнил её с черной дырой когда-то. Поэтично? Немного научно и… он ведь был отличником…       Отказ сломал его.       Он перекроил всего себя, думая, что это поможет. И это помогало!       Но сейчас, когда Дилюк вернулся… Хоть это не было даже полноценной точкой, простая неопределенность, которую… он же настоял на том, чтобы больше не…?       Кэйа знал, что его слова были губительны. Даже для него самого. Обжигали горло не хуже самого крепкого вина, что он пробовал и душили сильнее сигарет… правда?       Школьная вечеринка. Дискотека. Выходные. За эти дни он познакомился со старым приятелем — алкоголем — намного ближе, казалось, теперь они знали друг друга лучше, чем кто-либо, но вот курение… прыжок на рельсы. В два конца.       Каждый раз, смотря на них, он думал о Дилюке. «Не подлежащий изменению, беспечный идеалист»       Их мнения в некоторых аспектах идеально накладывались друг на друга и это было одним из примеров.       Эта вечная упрямость Дилюка, неминуемо проложившая дорогу в никуда… она дала трещину, пролегшую между ними. А потом та была насильно растянута в непреодолимый предел.       Тонкие ноги свисали с не то со стиральной машины, не то с края в пропасть. Предрешённое падение. Линия стёрлась, затылок встретился со стеной. Шипит от чувства… что это за чувство?       Пачка сигарет, украденная у Аякса из портфеля — держит у себя для кого-то — должна была показаться сейчас единственным утешением. Он много раз видел, как люди находят в них нечто, делая затяжки и…       Дрожащие от волнения руки поднесли к губам зажигалку.       Затяжка.       Впервые за всю жизнь он преодолел порог пассивного курения.       Дым прошёл в горло, протираясь об окольцованную стенку наждачной бумагой, пробираясь в нос, моментально иссушая слизистую. Кэйа подавился, чувствуя, как пускает сдавленный выдох наружу, чувствует это раздражение внутри.       Он делает это с непривычки. «Просто нужно привыкнуть, Кэйа, ты должен,» — твердит себе раз за разом.       Организм протестовал, но он всё продолжал, словно наказывая себя за… за что?       За смелость признания?       За то, что он пытался держаться?       Точно, за то, что заставил себя сдаться, перестать надеяться.       Он чувствовал себя использованным, как окурок, догорающий в его пальцах. Голова закружилась. Тесная ванная комната начала терять чёткие очертания. По щекам текут слёзы. Нескончаемый кашель.       Дверная ручка дёргается. Аякс открыл замок с той стороны двери, прокрутив нож в щели замка.       Встревоженный, с бледным лицом, он попытался осознать ситуацию, но Кэйа прервал быстрый поток мыслей, кашлянув протяжнее и более надрывисто. Согнулся, хватаясь за горло. Живот втянулся, рёбра протёрлись о складку кожи и– — Кэйа! Твою ж–! Ты что творишь?! — В голосе звучала явная паника. Все из знакомых Кэйи знали, что сигареты — табу. Надо затянуться? За поворот. Потом ещё и подыши постой. Ему нельзя этим дышать.       Аякс попытался выхватить сигарету, но Кэйа отмахнулся, из последних сил цепляясь за лживое подобие свободы.       Аякс присел рядом, на край ванны, обхватывая его дрожащие плечи. — Пожалуйста, братишка, давай помогу, а?       В этот момент Кэйа почувствовал, как его тошнит. Все смешалось: горечь во рту, спазм в лёгких, предательство собственного сердца и тихая, но нужная поддержка рядом.       Кэйа оттолкнул друга в сторону, наклоняясь к ванне.       Аякс попытался его поддержать, как-то убрать волосы в сторону. — Не трогай меня, — прошипел он, голос сел, — я… Он хотел сказать, что сам справится, что он в порядке, в конце концов! —…я ни на что не годен. Мне бы просто сдохнуть где-нибудь, и всё...       Пока Аякс открывал дверь шире (он отказывался выйти), он включил душ и… смыл всю желчь со дна ванны. Чёткое разделение на нечто белое, жёлтое и… полупрозрачное.       Сколько он не ел? День? Два?       Он стыдливо отвернул голову, сжимая челюсти и поднимая глаза куда-то вверх. Будто это могло остановить новый поток слёз.       Кэйа разочарованно простонал, уткнулся лицом в ладони, его плечи затряслись. — Я не могу так, я… я просто не могу! Везде он… В каждом уголке, в каждой тени. Я вижу его, Аякс. Слышу его. Чувствую… — Голос дрогнул. — Я просто… не хочу больше… жить...       Аякс молчал. Он знал эту боль, эту отчаянную, всепоглощающую тоску, выжигающую Кэйю изнутри. Знал, что любое слово сейчас будет пустым для него.       И как утешать его такого?       Наконец, Аякс осторожно присел рядом, не касаясь. — Знаю, дружище, — прошептал он тихо, — поверь, я знаю. ***       Скомканный лист — самое точное определение того, во что превратился Кэйа к исходу той недели. Шредер пощадил бы подобный материал из милосердия, но механизм, запущенный в нём самом, не ведал сострадания. Кэйа собственноручно запихнул себя в мясорубку — вместе с рваными краями обиды, удушающей тоской и памятью о чужом растерянном молчании. Никто не принуждал. Просто оставаться в прежней форме означало сгнить.       Он начал бегать. Не ради эндорфиновой эйфории, которую сулят фитнес-блогеры, а ради легитимного повода выбить из лёгких остатки воздуха. Утренние километры по стадиону слипались с вечерними, образуя бесконечную петлю. Икры сводило судорогой, диафрагма пульсировала острой болью, а перед глазами плавали белёсые спирали предобморочного состояния. Кэйа всхлипывал на бегу — звук, прикрытый ритмичным топотом кроссовок по резиновому покрытию. Он ненавидел собственную немощность, и эта ненависть гнала вперёд эффективнее любых тренерских наставлений.       Через три месяца его тело обрело новую архитектуру. Жилистые предплечья, прорисованные косые мышцы живота, ключицы, ставшие ещё острее от общего снижения подкожной жировой прослойки. Спортивные достижения дополнялись академическими: Кэйа без усилий удерживал статус отличника, словно интеллектуальная деятельность занимала тот сегмент сознания, который прежде был отравлен присутствием Рагнвиндра. Внешне он расцвёл. Именно такую формулировку использовали одноклассницы, стрелявшие глазками в раздевалке. «Ты так изменился, Альберих. В тебя теперь можно влюбиться».       Они и влюблялись. Регулярно, почти конвейерно.       Кэйа принимал эти знаки внимания с холодком, граничащим с брезгливостью. Однако отказывать не стал. Чужие губы, прижатые к его собственным, создавали помехи для внутреннего монолога — того самого, в котором на репите прокручивался диалог годичной давности. Поцелуи были пресными, объятия — функциональными, а интимные эпизоды, случавшиеся с пугающей методичностью, оставляли лишь осадок стыда и привкус металла на корне языка. Он возвращался в съёмную квартирку, делил на двоих с Аяксом, и рыдал. Не тихо, не благородно — навзрыд, уткнувшись лицом в пропахшую табачным дымом диванную подушку. Каторжник, вымаливающий помилование у самого себя.       Аякс неизменно оказывался рядом. Без громких фраз, без попыток терапевтировать происходящее — просто садился на корточки, клал широкую ладонь на затылок содрогающегося соседа и ждал. Иногда приносил кружку остывшего чая, иногда заваривал лапшу быстрого приготовления, зная, что Кэйа опять игнорировал приёмы пищи. Он был единственной константой в уравнении, где все переменные стремились к нулю.       Кэйа осознал природу собственной привязанности далеко не сразу. Понадобилось несколько месяцев ритуальных вечерних срывов, чтобы идентифицировать тепло в груди как нечто большее, чем благодарность за стабильность. Чувства к Аяксу росли подобно сорной траве — неэстетично, цепко, игнорируя любые попытки выкорчевать их рациональными доводами. «Это неправильно, — твердил внутренний голос. — Ты просто боишься пустоты и заполняешь её первым попавшимся объектом». Но сорняк продолжал виться, оплетая рёбра изнутри.       Он решился в один из тех промозглых вечеров, когда отопительная система вновь барахлила, а на плите сиротливо грелась кастрюля с недоеденным супом. Аякс только вернулся с подработки — уставший, с тёмными кругами под глазами, но всё равно улыбнувшийся уголком губ при виде соседа. — Мне нужно кое-что сказать. — Голос Кэйи сел, словно перед публичным выступлением.       Аякс медленно стянул куртку, повесил на крючок, и лишь потом обернулся. — Я хочу… большего. Между нами. Ты ведь чувствуешь, я знаю, что ты чувствуешь эту хрень. — Он запнулся, осознав, насколько жалко звучит формулировка.       Тишина растеклась по кухне, прерываемая лишь мерным гулом холодильника. Аякс вздохнул — не раздражённо, а устало, как человек, которому предстоит объяснить очевидное. — Это не так, Кэй. Мы оба знаем. Это не любовь, это отчаяние. — Он произнёс слова спокойно, почти нежно, отчего они вонзились ещё глубже. — Ты цепляешься за меня, потому что… ну… я, пожалуй, единственный, кто у тебя остался.       Лучшая техника бесконтактного поражения — удар вербальный. Наиболее травмирующий, поскольку не оставляет гематом, но разрывает нейронные связи, выстроенные иллюзией близости.       Кэйа ощутил, как диафрагму сжало ледяным спазмом. Давно он не испытывал подобного холода. Пожалуй, с того самого дня, когда стоял перед Дилюком с вывернутым наружу сердцем и слышал в ответ лишь гулкое эхо собственного признания. — Любви не существует, Аякс. Они все пиздят. Все до единого, — выдохнул он хрипло, и звук этот напоминал скрежет металла по стеклу.       Он не стал отстраняться. Напротив, придвинулся вплотную, утыкаясь лбом в плечо Тартальи, ощущая грубую ткань футболки щекой. Слёзы потекли сами — без предварительных всхлипов, без театральных содроганий. Просто горячая влага, впитывающаяся в чужую одежду.       Аякс обнял его. Крепко, но без попыток перевести жест в романтическое русло. Оплот, не более. Ощущение потери и отвержения не были для Кэйи новыми — они стали его анестезией, единственным доступным способом притупить хроническую фантомную боль.       Где-то далеко, в ещё не наступившем будущем, уже собиралась школьная дискотека, на которой он будет стоять в центре зала — уверенный, раскрепощённый, притягательный для десятков глаз. И среди этих глаз окажутся те, что принадлежат человеку, когда-то уничтожившему его прежнего. Человеку, который решит, что влюбился в новую версию.       Кэйа ещё не знал об этом. Да и не хотел знать.       Сейчас имело значение лишь то, что он наконец сформулировал для себя аксиому, с которой предстояло существовать дальше: холоду внутри не нужны внешние источники тепла. Он самодостаточен. И единственный, кого действительно стоит полюбить, — это собственное отражение, поскольку только оно не исчезнет без предупреждения, не переведётся в другую школу и не назовёт твою привязанность отчаянием.       Он повторил это про себя несколько раз, как мантру, пока слёзы продолжали прокладывать дорожки по щекам, а плечо Аякса оставалось единственным твёрдым объектом в размывающейся реальности.