Урок 6: Забудь всё, что знаешь

– Навигатор показывает, что поблизости нет ни одного мотеля.       С остановки у заправки прошло чуть больше часа. Час, пятнадцать минут и семь секунд. Восемь. Девять. Дотторе их считает: заняться в дороге всё равно больше нечем. Однотипный пейзаж наскучил, Сахароза уснула на заднем сиденье, а говорить с Панталоне желания не было. Пока что. Объективно он понимал, что рано или поздно этот разговор наступит. "Рано или поздно" – это в промежутке от пятнадцати минут до четырёх часов с конца их последнего разговора.       – Я говорю, что мотеля нет нигде. До ближайшего ехать больше двух часов, а я невероятно хочу спать, Дотторе.       На имя он всё-таки откликается, останавливая счёт. Час, шестнадцать минут и тридцать секунд. Разговору придётся случиться. Потому что лицо Панталоне – напряжённое, хмурое и действительно сонное (оказывается, не во всём он хитрит, лукавит или врёт (выбрать нужное по ситуации). Волосы из привлекательной укладки превратились в растрёпанные, уже начавшие грязниться. И смотрел он прямо в глаза. Дотторе даже на мгновение опешил: таким недовольным он никогда его не видел. Даже после похорон Крукабены Феофан достойно держал лицо.       – И что вы предлагаете мне? Повести? Я, конечно, могу, но за сохранность пассажиров и машины не отвечаю, – он откидывается на спинку кресла, теребя еле держащуюся пуговицу на пальто.       – Нет. Я предлагаю нам всем поспать в машине. Если вы не против. Но выбора, если что, в любом случае нет, – Панталоне уже не дожидается, когда Дотторе ответит. Вместо этого он глушит машину, оборачивается назад и осторожно тормошит Сахарозу за колено – единственная часть, до которой доставал –, будит и тихо зовёт. Дотторе от этого замирает, и все мышцы его тела напрягаются, как у хищника перед прыжком. Алыми глазами он бегает от лица Сахарозы, до прикосновения и до лица Панталоне. – Сахароза, Сахаро-о-оза... Вставай, тебе нужно нормально расстелить место...       Сахароза, щурясь, то ли из-за съехавших на нос очков, то ли из-за сна, и не понимая, где сейчас находится, сонно пробормотала что-то про "не сейчас". Но в следующую же секунду, узнав голос Панталоне, вздрогнула, маленьким зверьком оглядываясь по сторонам.       – Ох... Мы уже приехали?.. – она стала быстро убирать планшет с наушниками в сумку. Но, увидев пейзаж за окном, вновь не понимающе взглянула на учителей.       – Нет, мы приедем только следующим утром. Поблизости нет мотелей, поэтому нам придётся спать в машине. Ты ведь не против? – его лицо сразу же приобретает выражение дружелюбное, ласковое. Фирменная улыбка, фирменный прищур хитреца.       – Нет... Нет, нет, конечно, не против... Но разве мы поместимся здесь?.. – Сахароза оглядела задние сиденья. Узкая полоска, которой хватит только на неё одну, и то, придётся немного поджать ноги.       – Не бойся, здесь ты будешь спать одна. Мы с господином Дотторе будем спать спереди. Кресла могут откидываться. Вот, смотри. И вы, господин Дотторе, тоже смотрите.       Панталоне отодвинулся, спиной вжался в спинку, одну руку опустил на маленький рычажок сбоку. Приложив немного усилий, кресло стало раскладываться в подобие нормального спального места. Даже небольшая подушечка была, а за одеяло вполне сойдёт и пальто.       Дотторе же, отойдя от оцепенения, отстранённо повторил за Панталоне. Но спинка никак не откидывалась, крепко стоя на одном месте. Он снова нахмурился, с претензией глядя на Панталоне, будто бы это именно он сделал так, чтобы его кресло не раскладывалось. Панталоне нахмурился в ответ. В чём он опять был виноват? В том, чего не делал. Опять. Поскорее бы эта поездка уже закончилась. Шесть часов они уже проехали. Остались ещё сутки       – Позвольте, – Панталоне, вновь не позволяя возражений, протянулся через коробку передач, к другому креслу. Притом тон его был недовольный: терпеть постоянные претензии уже надоедало, – я помогу вам разобраться.       Он протянулся к правой стороне кресла, почти укладываясь туловищем на колени Дотторе, одной рукой пытаясь сдвинуть рычажок, а второй упираясь в спинку кресла по левое плечо Дотторе. Тела соприкасались почти вплотную, и каждый чувствовал напряжённые мышцы другого. От того, что кто-то столь далёкий, кто-то, кто выводит тебя из себя, находится непозволительно близко к тебе. Неприемлемо.       – Ну и что? Это было понятно с самого начала, что оно сломано, – Панталоне, наклонился чуть ниже, чтобы приложить побольше сил: рычажок, скорее всего, просто заклинило. Рука со спинки кресла стала скользить ниже вместе с ним, запястьем касаясь плеча Дотторе. Грудь соприкасается с его животом. – Господин Панталоне, вы...       Рычажок наконец-то щёлкнул, и спинка кресла стала опускаться.       Тяжело дыша, Панталоне, всё ещё державшийся за рычажок, приподнялся. Поза была неудобна во всех смыслах: рука продолжала скользить по коже спинки, пальцы касались плеча Дотторе; сам Панталоне едва ли не лежал на нём. Он отпустил рычажок, когда спинка оказалась почти горизонтально. Всё это время он смотрел в глаза Дотторе, беззастенчиво вгрызающиеся в его лицо в просьбе объясниться. Смотрел и вгрызался в ответ язвительно, объясняя только беспомощность Дотторе.       – Что ж, я предлагаю поесть и ложиться спать, – и вновь прищур, вновь улыбка. Ему нечего сказать, он – молодец, он помог коллеге. – Сахароза, как там наша еда? Не остыла?       – Не должна, господин Панталоне! – Сахароза резво стала разворачивать своеобразный "инкубатор" для еды, чтобы та не остывала, состоящий из двух кофт и её пальтишко. Еда была, хотя и не горячей, но, по крайней мере, не холодной, приятно-тёплой.       Пару минут в машине звучали только открытие пластиковых контейнеров и стук пластиковых приборов об их дно. За окном – ни звука. Они остановились на одном из склонов фонтейнской горы, среди деревьев.       – Ну что, Сахароза, котлеты вкусные?       – Да, господин Дотторе... Вполне.       – А сосиски нет. Резиновые какие-то.       Панталоне, дожёвывающий сосиску, поперхнулся и впервые за всю поездку даже улыбнулся. Широко. Криво. И Дотторе, и Сахароза, с непониманием, что могло рассмешить Панталоне, смотрели на него. ***       – Ложитесь спать. Я видел недалеко отсюда урну, выкину мусор и вернусь, – Дотторе собрал контейнеры в чёрный пакет, где до этого лежали фантики от мятных конфет и пустая бутылка из-под воды, и уже накидывал пальто.       – Это занятие может подождать и до завтра. Вам необязательно сейчас... – Панталоне хотел остановить его, но в глазах Дотторе была несоизмеримая ни с одним его состоянием решимость. Решимость, с хмурыми бровями и поджатыми губами, бегающим взглядом и нервными движениями.       – Мне нужно выкинуть мусор.       Дверь хлопнула, и силуэт Дотторе среди деревьев был виден благодаря белому, почти светящемся в темноте пальто, и тонкому слою снега, блестящему под пробивающимся сквозь еловые кроны лунным светом. Но уже через несколько мгновений он скрылся среди стволов, под тенями, и окончательно пропал из виду. Панталоне только мог провожать его взглядом.       – Господин Дотторе... очень любит следить за порядком в своих помещениях... – робко говорит Сахароза с задних сидений. Тихо, будто уже заранее зная, что говорит неверный вариант ответа. – Он говорит, что это напрямую влияет на результат эксперимента. Я имею в виду, состояние рабочего места.       – Да, он правильно говорит, – задумчиво соглашается Панталоне. – Он в целом говорит очень много правильных вещей. Просто... Иногда он настоящий идиот...       Он не следит за словами, смотря в глубину леса. Недовольство и даже злость на Дотторе с его глупыми обвинениями прошли, осталось только выжженое поле и пустой взгляд вдаль.       – Ложись спать, Сахароза. Тебе нужно отдыхать.       Они встретились в четвёртый раз. Это произошло через месяц после их третьей встречи, в столовой между уроками. И опять Зандик появлялся из тени, только две ягоды рябины, два его алых глаза всегда светились.       – Вы любите борщ?       Феофан, сидевший в полупустой столовой, не услышал шагов позади, и того, как Зандик непозволительно близко сел рядом с ним. Он поперхнулся и едва не выплюнул суп обратно в тарелку.       – Вы боитесь меня? – Зандик пододвинул поднос с едой ближе. Сам сел ближе, на расстоянии одной ладони.       – Нет. Я просто не ожидал, что вы... Вы в целом здесь появитесь. И не ожидал, что сядете рядом со мной, – Панталоне незаметно отодвинулся, салфеткой грубо вытер рот, отложил ложку в сторону. – Борщ да, я люблю. А вы?       – Нет.       Феофан ожидал, что Зандик скажет что-то ещё. К примеру, почему он любит борщ,что он любит, к чему вообще был этот детский вопрос?Но он просто смотрел на него. Минуту. Две. Феофан стойко выдерживал удар, смотря на него в ответ, краем глаза отмечая, что на подносе Зандика – рис с подливой и кусочками курицы и горячий кофе.       – У вас проблемы со зрением? Вы носите очки с диоптриями.       Феофан молчит, хотя хочется спросить в ответ, к чему все эти идиотские вопросы? Для чего? Он хочет просто спокойно поесть, особенно перед уроком с девятиклассниками, особенно перед консультацией с экзаменуемыми в этом году выпускниками, особенно... Почему он просто не может нормально поесть без всяких причин?       Но он всё равно выдыхает и спокойно отвечает на вопрос. С Зандиком, похоже, нужно просто общаться как с ребёнком. Так, как учили на курсах по подготовке к работе с детьми.       Там, где он окончательно понял, что работать с детьми, оказывается, гораздо легче, чем с взрослыми: детей можно легко обмануть, если сделать добрую мордашку и пообещать самую вкусную конфету.       Со взрослыми, это, конечно, работало тоже, и в основном он так и поступал. Но не все взрослые оказывались безмозглыми идиотами. Например, мафия не поверила его милой мордашке и заверениям о том, что он вернёт весь, долг, как только бизнес стрельнет. В итоге его едва не утопили в ледяной проруби в утяжелённых наручниках по рукам и ногам, напоследок пригрозив отправить на органы. О, а как его ногу начали прогрызать до кости любимые хомячки босса! Забавные были времена год назад.       Именно по пути на органы – бизнес прогорел, и выплатить долг Феофан не смог – Пьеро нашёл его. Когда его везли среди ещё двадцати пяти полностью голых тел, скиданных друг на друга – были мёртвые, были живые, были на грани. Феофан лежал между двух трупов, на нём сверху – совсем молодой парнишка, лет, наверное, восемнадцати. Он кричал что-то сквозь заклеенный скотчем рот, рыдал. Феофан не видел его – похоже, у всех живых были чёрные повязки на глазах и заклеен рот, связаны руки и ноги. Он помнил, как мальчишка кричал и бился рыбой на суше – жалко, бессмысленно. Помнил, как он, в конце концов, сдался и обессиленно лежал на Феофане. Он чувствовал, как трупы рядом скверно пахли, чувствовал запах крови, мочи и кала где-то неподалёку от себя. Какая-то женщина в углу тоже завывала, но уже через полчаса так же сдалась, понимая, что это конец. А Феофан понимал это сразу. Сразу, как дверь его квартиры выломали и вкололи ему снотворное, после которого его сразу вырвало. Сразу, как его, едва пришедшего в чувства, полностью голого, усадили на деревянный стул, связали и заставили извиняться перед боссом вместе с пятью другими провинившимися. Сразу, как его, словно мёртвую свиную тушу, с завязанными глазами, кинули на двух мертвецов. Он так сильно ударился затылком тогда об пол, что потом врачи будут говорить о том, что травма, нанесённая в затылочную часть, спровоцировала резкое ухудшение зрения, и Феофану ещё повезло, что он не лишился его окончательно.       Пьеро выкупил его. Увёз к себе в квартиру, вымыл и одел в солидную одежду. Пьеро выкупил только его. Из всех двадцати пяти мертвецов – все они были давно мертвы, даже когда были живы, пока ехали в грузовике, их судьба через несколько часов была предопределена – Феофан оказался исключением. Как сказала бы его матушка: "Архонт уберёг. Возможно, действительно Архонт. Но в Архонтов он не верил. Он верил в силу людей. В свою силу, раз его решили выкупить прямо перед смертью. Выкупили не того парнишку, не завывающую женщину. Его.       – Вы знаете, сколько ему было? – сидя в ванной шепеляво – во время извинений, которые боссу показались неискренними, Феофану выбили около шести зубов – спросил Феофан у Пьеро, пока он приносил полотенце и чистую одежду.       – Тому, которого мне пришлось стаскивать с тебя? – слабый кивок в ответ, и Пьеро смотрит на Феофана слишком задумчиво. – Ему было десять.       Чёрные тени под впалыми глазами Феофана не становятся глубже. Он не начинает рыдать, рассуждая о том, почему мафия убивает детей. Налысо обритая бледная голова только клонится назад, на бортик идеально белой ванны. Он смотрит светлыми невидящими без очков глазами на белый потолок и белые стены в мелкую белую плитку. И его бледные, сухие, с каплями крови губы наконец-то улыбаются.       – Архонты так не благосклонны к детям. Неужели им так нравится мучить их?       – Ты можешь любить своих детей и одновременно ненавидеть чужих. Так и работают войны. Так и работает весь человек.       Сильные смуглые руки помогают ему встать из ванны. Вытирают его лысую голову и стёртые в кровь пятки без двух пальцев – последствия тех самых хомячков. Одевают сначала в домашнюю одежду, кормят с ложки, дают поспать. Утром одевают в костюм сначала с рубашкой, потом – с водолазкой, предлагают выбрать цвет галстука – все пять цветов держут прямо перед ним навесу.       Феофан всё ещё не может самостоятельно двигаться после шокового состояния. Внутренне, Феофан всё ещё не может поверить, что он остался жив. Пока Пьеро не видит, Феофан, закрыв глаза, чтобы не видеть тоже, позволяет себе приложить все свои силы и перевернуться с бока на живот, чтобы уткнуться лицом в подушку. Внешне Феофан совершенно спокоен и, кажется, будто бы и ничего не произошло.       Феофан всё ещё видит себя в грузовике. Феофан всё ещё чувствует на своём туловище холод вспухших мёртвых тел. Феофан всё ещё по ночам слышит рыдание четырнадцатилетнего мертвеца.       Панталоне улыбается.       – Да, Зандик. Я очень плохо вижу.       – Я могу тебе помочь. Я могу провести тебе операцию по улучшению зрения.       Панталоне наконец мягко смеётся и уже не отвечает, продолжая есть борщ.       Красный и с мясом.       Дотторе не возвращается ни через пятнадцать, ни через двадцать минут. Панталоне накрыл своим пальто Сахарозу, как одеялом: её пальто было слишком коротким для таких целей. А ноги, по заверениям старших поколений, застужать нельзя – держи голову и ноги в тепле.       И пока Сахароза тихо сопит на задних сиденьях, Панталоне выбирается из машины в одной водолазке и идёт по следам, оставленным на снегу. Он идёт мимо густых голубых елей, мимо лысых лиственных деревьев. Вдалеке щебечет неизвестная ему птица. Быстро, бодро, совсем не собираясь спать. А луна сегодня действительно большая и очень яркая, под такой совсем не уснёшь .       Дотторе находится быстро: через пять минут блужданий среди деревьев по пытающимся запутать преследователей следам, Панталоне выходит на широкий выступ горы. Дотторе сидит на поваленном дереве, укутавшись в белое пальто, и смотрит на луну. Было бы очень романтично, если бы сейчас между ними не было сто вопросов, оставленных без ответа и три конфликта. Панталоне даже замирает на секунду, любуясь. Впервые за долгое время он видит Дотторе умиротворённым. И это... Просто приятно видеть. Не для себя, для Зандика.       – И куда ты собрался мусор выкидывать? Поблизости нет урн.       – Не знаю. Здесь бы оставил.       Панталоне стряхивает с места рядом снег, и садится на расстоянии ладони, устремляя бледный взгляд на белую луну.       – Ты бы загрязнил природу.       – Ну и что? – голос совсем тихий, но спокойный, без привычной звонкости и рычания в злости. Острые щёки румяные, а глаза блестели, отражая всё небо в себе. Панталоне это видит, потому что смотрит на луну в них. – Я не знал, под каким предлогом я мог бы уйти.       – Тебе не нужно было искать предлог. Ты мог встать и сказать, что тебе просто нужно побыть одному сейчас.       – Сахароза бы не поняла. Подумала бы, что я устал от неё.       – Но ведь это неправда?       – Неправда.       – Она это чувствует.       Дотторе повернул голову к Панталоне, глаза к глазам.       – Что именно чувствует?       – Что ты о ней заботишься.       Дотторе замолчал. Снова отвернулся.       – Я не хочу об этом думать. Я не хочу, чтобы она думала, что я о ней забочусь. Я не хочу, чтобы другие думали об этом. Я не хочу о ней заботиться. Это... Я не понимаю, почему это выходит. Я вижу себя в ней, и даже это не скрываю. Сначала я думал, что это из-за её тяги к естественным наукам. Думал, что меня из прошлого и её объединяет вот эта мечта создать Новый мир. А потом я стал заботиться о ней, как... Как...       – Как о дочери.       – Я не знаю. У меня никогда не было детей.       – Для того, чтобы относиться к ней, как к дочери, тебе не нужно иметь своих детей. Достаточно просто понимать это.       – Но как я могу понять, что я отношусь к ней как к дочери? Как я пойму это?       Панталоне замолчал, уводя глаза в небо.       – А ты... Ну, у тебя разве нет эмпатии?       – Нет. Не совсем. Скорее нет, чем да. Я могу понять, что она чувствует. Но я не могу понять, что чувствуют другие люди, не могу даже понять, что чувствую я. Тема эмоций и чувств для меня в целом очень непонятная, и даже то, что я говорю тебе сейчас, кажется мне заученным заранее текстом, который я должен сказать тебе. Как и заученные для разных поводов эмоции. Раньше я не особо утруждал себя использовать их. Сейчас приучил себя к этому.       – Но ведь ты что-то чувствуешь... Сам? Дотторе... Зандик, я... Не знаю, сейчас, наверное, не самое лучшее время. Но когда ты в кабинете бесился и обвинял меня, это ведь было не чем-то заученным? Это был ты, твои эмоции и чувства. Ты можешь не понимать их. Ты можешь не знать, как сказать о них. Но это не делает их ненастоящими. И то, что ты заботишься о Сахарозе, тоже реально.       Зандик молчал. Опустил голову. Носками ботинок начертил на снегу полукруг.       – Но я не хочу. Не хочу... заботиться. Феофан... Я... Я не виновен. Я готов признаться во всех отвратительных делах, совершённых мной, в том числе в детях из "Дома Очага", но я не был виноват в той истории с девочкой. Я... С одной стороны я готов нести маску злодея. Это написано на моей судьбе. Но... Иногда я так хочу сломать эту судьбу. Я хочу создать Новый мир, ты слышишь, Феофан?...       – Зандик. Посмотри на меня.       Зандик повернул голову. Феофан смотрел на него с неприкрытой честностью, со своей лёгкой, мягкой улыбкой, с честными морщинками возле глаз, с красными носом и щеками вместо напудренной бледности.       – Я верю тебе. Не им, а тебе. Я верю в то, что ты учил девочку, а не домогался её. Я верю, что это дело глубже, чем кажется всем. И я клянусь, что в Новом мире тебе не придётся нести эту ношу. В Новом мире все будут равны, и каждый будет честен перед каждым, в первую очередь – перед собой.       Они молчали, глядя глаза в глаза. Услышать это, на тридцать восьмом году жизни, Зандик готов не был. Он даже не знал, что всю жизнь хотел услышать именно это. И это ему говорил тот, кому пару часов назад Зандик завидовал всей душой, кого обвинял в причастности к системе.       На небосводе пролетела белым осколком звезда.       – Я... Спасибо. Наверное... Почему ты тогда посмеялся в машине?       – Что? А, ха-ха-ха! Резиновые сосиски. Мы с вами хуёв наелись, господа.       Зандик замолчал с кривой улыбкой и ошарашенным от абсурда взглядом.       – У тебя ужасные шутки. Как у школьника.       – Возможно. Но я рад, что я могу им посмеяться. Перед попаданием в "Фатуи" я очень редко смеялся и улыбался для себя. Не сказать, что я стал чаще это делать, но, по крайней мере, я в полной мере осознал цену каждой вещи в этом мире.       – Было, – Зандик усмехается, и тут же становится серьёзнее. – Я... Никогда у тебя не спрашивал лично о твоей истории. Но я знаю её полностью, Феофан.       – Я знаю твою тоже. Крукабена была той ещё сплетницей, ты ведь помнишь.       – Нет, нет... В общем, когда твой бизнес только прогорел, тебя везли не на органы, как обещали, а ко мне на проведение опытов.       – Двадцать пять, как и договаривались. Десять умерших, десять из "Дома Очага", пять должников, три из них больны, два – абсолютно здоровы. Через пять часов довезут, – серьёзный посыльный от подельника протягивает бумаги и ручку на подпись. Стандартная процедура. Двадцать пять листов с личными делами каждого. Кратко, но очень часто познавательно. Два листа с разными соглашениями и условиями. Один лист на подпись. Второй – копия подельнику.       – О, один из должников очень интересный! Ха-ха! – видимо, новенький посыльный, держащий медицинские карты новоприбывших, улыбается.       Зандик хмурится, натягивая маску на лицо повыше. Он не любил, когда рабочие позволяли себе субъективщину в адрес подопытных. Для Зандика был интересен каждый образец, даже, как казалось бы, скучный. Мертвецов он использует для изучения разложения, влияния смерти на организм и трупного яда. Детей из "Дома Очага" – для улучшения их тел. В основном пытается разработать протезы, полностью заменяющие потерянную конечность. Иногда – изучает, как будет вести себя в их теле искусственно выращенный орган. Пару раз было, что изучал психику детей, но каждый из них был похож на другого: искалеченный постоянными боями, они были похожи на живое пушечное мясо без мечты и цели. Сейчас Доктор Зандик их вылечит, а потом – снова отправляться в бой.       В отличие от полевого медика, Зандику было не грустно от того, что его работа проходит зря. Наоборот: каждый раз, когда ребёнок возвращался с боя, Зандик мог понять, что нужно доработать. Если возвращался уже с другим ранением, в то время как протез или орган были в полном порядке, а травма была получена не из-за них – Зандик был удовлетворён своей работой. Если ребёнок больше не возвращался, то Зандик запрашивал отчёт о нём через месяц. Если ребёнок был жив, ранений не получал и не нуждался в обслуживании протеза, то Зандик со спокойной душой продолжал исследование, беря удачный вариант за базу и иногда добавляя к проекту полезные, по его мнению, приспособления, их тоже проверяя на практике.       Должники были его любимой кастой. На них проводились опыты по замене органов и улучшению тела. Но, так как практической пользы, как каста "Дома Очага", они не несли, их он использовал в качестве менее растратного материала, а точнее – пускал в обычную жизнь. Здоровых должников использовал в качестве доноров для больных, в итоге – получал новых больных, для которых учился выращивать органы.       Его целью была попытка создания бессмертия. Не волшебный эликсир, конечно, но тоже неплохо. Постоянная замена органов, постоянное улучшение внешнего вида, и вот он, бессмертный. Пока что, правда, получалось не очень. Но он пробовал.       В этот раз разговор о должнике его всё-таки заинтересовал.       – Что за интересный должник?       – Феофан Сергеевич Вексель, ха-ха-ха! Мне кажется, имя он специально сменил для бизнеса... Да не рассчитал! Ха-ха-ха!       – Феофан трижды обманывал босса на деньги и каким-то чудом два года был безнаказанным. На третий год Михаил Петрович его поймал и заставил выплачивать долг. Но из-за прогоревшего бизнеса не смог. В итоге сейчас в планах продавать его на органы, но из-за того, что нынче должников стало поменьше, мы вынуждены везти его к вам. Всё равно он, хотя и числится здоровым, здоровьем не вышел. Глаза не продать, печень, лёгкие, сердце... Из достойного только кишечник и костный мозг.       – Трижды? – Зандик только вскидывает брови, читая досье Феофана Сергеевича Векселя. Числится здоровым, видимо, чтобы боссу принести побольше денег с органов после смерти. Написано, что без вредных привычек. Родился и вырос в Снежной, получил блестящее образование в Ли Юэ, откуда уехал сразу после окончания университета из-за проблем с профессорами. Развивал бизнес в Снежной, но прогорел. На фотографии – вполне привлекательный молодой человек в очках, с отросшими ниже ушей волосами и наглой улыбкой. – Или ваш босс дурак, или этот банкрот слишком умён, – усмехается Зандик, уже готовясь доставать из кармана штанов телефон-раскладушку. – А бизнес? Из-за чего прогорел?       – Он обещал людям пожизненное богатство, безбедную старость, стоит только вложиться в его дело. Сначала верили. Потом он сбежал с деньгами в Морепесок и надеялся скрываться там. Но его поймали. Все деньги вернули пострадавшим, а он, набравший долгов за обучение, попросил денег у Михаила Петровича, потому что уже приставы Ли Юэ за ним начали охоту. Так он и попал в долговую яму, из которой выбраться не смог.       – Лиюэйский университет экономики, управления и права... Один из элитнейших, – Зандик откладывает все бумаги в сторону, оставляя только его досье. – Ещё и на "отлично". Бедняга просиживает свой талант понапрасну. А нам нужны новые кадры, не думаете?       Два посыльных в форме "Фатуи" только переглядываются между собой, пожимая плечами.       Зандик открывает раскладушку. Клац, клац, клац, клац. Пьеро – третий в списке контактов. Звонит.       – Алло, Пьеро? Слушай, мне нужна твоя помощь. Нам ведь нужен был заведующий финансами? Я нашёл одного... на испытательный срок. Да, едет. Лучше перехватить его.       – И ты хочешь сказать, что...       – Что тебе тогда рассказал Пьеро?       – Он рассказал, что сам нашёл меня. Я... Я думал, что меня спасло то, что я своими силами смог заинтересовать их, что это я, я сам себя спас.       Феофан встал, отряхнул штаны от снега. Ладонь сжимает в кулак, а сам – дрожит.       Зандику бы найти слова, но их нет. Он может сказать о том, что Панталоне виновен, может сказать, что он – лжец и просто раздражает. Но не может сказать ни слова, даже после тех, которые мечтал услышать. Как ему сказать, что Феофан – действительно силён? Он готов показать это на практике, показать его отчёты успеваемости за класс, даже если они – фальшивки, вымоленные у каждого на коленях. Готов показать, что он решил спасти Феофана не просто так, что... Да Зандик сам не до конца понимал, почему так решил. Он просто увидел талант, который Феофан едва не потерял, вот и всё.       Раз он умеет только показывать, то почему бы не показать это сейчас?       Зандик осторожно касается его кулака, обращая внимание на себя. Он стащил с себя пальто, одним краем накрывая себя, второй распахивая для кого-то другого. Для Феофана.       Феофан молча смотрит на него. Внутри него сейчас – горящие самолюбие и уверенность в своих силах. Но он всё равно садится рядом, укутываясь в пальто, боком прижимаясь вплотную к боку Зандика. Он не заметил, что до этого дрожал от мороза. Не заметил, насколько на улице было холодно, и как тепло – рядом с Зандиком.       Даже если он чувствовал, что всё, что он делал, было всего лишь решением тех, кто сильнее, сейчас он чувствовал себя на равных.       Луна огромная, белая, светит ярко. Они смотрят на неё вместе, и сейчас, кажется, можно забыть обо всех конфликтах. На пару часов.