Урок 5: Бросай вредные привычки. Сахар тот же табак

– В отделение неотложной помощи попала пациентка с жалобами на недавно возникшую одышку, сопровождающуюся болью в груди, а также ухудшение длительно существующих отеков нижних конечностей. При осмотре был измерен вес тела… Допустим, восемьдесят семь килограмм. До этого он был семьдесят.       Лишённый возможности читать в машине, Дотторе не отчаивался: многие примеры заданий он уже помнил наизусть, поэтому последние минут двадцать они решали их устно. Помнил не столько из-за подготовки учеников к олимпиаде, – Сахароза была первой за три года – сколько из-за собственного любопытства. Интерес, вызванный презрением к Академии, из раза в раз ежегодно приводил его к разбору заданий. Он читал, смотрел, анализировал. "Пустяки" – презренно бросал и всё-таки брал на заметку задачи.       – Артериальное давление было повышено. Анализ крови выявил повышение уровня креатинина, повышение уровня мочевины, снижение уровня альбумина. На поражение каких органов наиболее вероятно указывают эти анализы?       В салоне – молчание. Только радио белым шумом играло очередную попсу. И каждый молчал по своей причине. Дотторе с азартом ждал ответа – эти задачи с Сахарозой они разбирали маловато; Сахароза анализировала условия – голова работала на полную мощность, подбирала подходящие варианты; Панталоне... Просто был в шоке. Далёкий от биологии, единственным, что он понял, было то, что пациентка нехило набрала в весе. Это первое, о чём он волновался. Оно же и последнее. Зато у него была другая, не менее важная задача – вести автомобиль. А его олимпиада, по обществознанию, должно быть, будет в начале лета.       – Анализ мочи? – спустя минуту раздумий спросила Сахароза. – Данных недостаточно.       – При анализе мочи была обнаружена выраженная протеинурия. Уровень креатинина оказался в пределах нормы, – с ходу выдал Дотторе. На лице появилась довольная улыбка – сознательно скрыл часть условия.         – Тогда... Поражение почек? Хотя нет, нет! Скорее сахарный диабет! Да, именно он!       Дотторе смотрел на неё. Долго, пристально, ожидая, окончательный ли это ответ. Сахароза вся стушевалась под его взглядом, уже жалея, что вообще что-то сказала. Чем учитель недоволен? Слишком долго думала? Дала сначала неправильный ответ? В целом оба ответа неправильны и диагноз она определила неправильно?.. Тяжело, но смиренно выдохнув, Дотторе этим выдохом более-менее успокоил её. Ну, он хотя бы не злится, верно?..       – Первый ответ всегда самый правильный, потому что ты начинаешь задумываться и сомневаться, и в итоге в своих размышлениях приходишь к тому, что правильный ответ у тебя любой, только не первый. – Он отвернулся, но продолжил смотреть на неё через зеркало заднего вида. Замолчал, выплюнул одну мятную жвачку и взял из бардачка новую. – Так что отдыхай. Или посмотри что-нибудь расслабляющее. Дай мозгу перезагрузиться.       И, когда Сахароза, кивнув, натянула забавные наушники с ушками и погрузилась в планшет, Панталоне наконец позволил себе улыбнуться.       – Ваш... Твой метод не кажется рабочим. А как же "семь раз отмерь – один отрежь"? – обращение на "ты" всё ещё давалось с трудом. Но сохранять видимость субординации после произошедшего было бессмысленно.       – Он не всегда является рабочим. Особенно у неё. Если ответ даётся ей слишком легко, а это случается часто, она начинает думать, думать, думать. Это... Не неправильно, но для неё – пагубно. – Вновь глянул в зеркало заднего вида. Видеть Сахарозу спокойной, даже слабо качающей головой в такт музыке в наушниках, было редким. И очень радостным.       – Всё-таки, ты изучил все её повадки чересчур хорошо... – Панталоне тут же осёкся. – Я имею ввиду, что это действительно поражает. Просто я никогда не имел... Подобных заинтересованных учеников. Не было смысла так заморачиваться. Не с кем. – Он словно ходил по минному полю тем для разговора, рискуя тут же наткнуться на мину триггера – слишком много о школе, о работе, об ученицах.       Дотторе молчал. Снова думал, смотрел в окно, насупившись, словно ворон. А потом слабо улыбнулся. Неужели Панталоне не замечает стольких заинтересованных учеников вокруг? Видимо, зря носит очки.       – А как же ученицы из десятого? Постоянно слышу на уроках, как они обсуждают вас в позитивном ключе.       Панталоне нахмурился, сжал руль покрепче. Неужели Дотторе не понимает, в каком ключе могут обсуждать холостого преподавателя десятиклассницы?       – Я... Не думаю, что приводить их в пример будет корректным. Они обсуждают меня, а не мой предмет, я полагаю.       Дотторе был далеко не глуп, но проницательностью в некоторых аспектах не обладал. Особенно в том, что дети добровольно могут думать об отношениях с учителем. Положение ухудшал его опыт, в котором он был ложно обвинён. Почему дети идут на это, зная о болезненности этих отношений для обеих сторон? Почему учителя могут соглашаться на это? Как можно подбирать себе в партнёры в прямом смысле ребёнка?..       – Они обсуждали, чтобы ходить к вам после уроков. – Шуршание фантика от жвачки в руках. Перебирает, комкает. – И они приходили. – Скрип кожи руля. – Тогда для чего, кроме как дополнительных занятий? – Только радио играет надоедливую попсу.       Панталоне молчит. Дотторе самовольно просится на триггер. Панталоне, при всей своей аккуратности и увильчивости, не знает, как перевести тему. Панталоне не грубиян, но хочется спросить у Дотторе, какого чёрта он лезет?       Потому что ответа только два, один из которых отметён вопросом. И Панталоне уже подозревает, что Дотторе, должно быть, строит из себя дурака, чтобы вновь учинить спор.       – Скажите честно: вы притворяетесь или действительно не понимаете?       Дотторе, пара нейронов заставляет его задуматься, что Панталоне не даёт ответ неспроста. Но упрямо продолжает этот ответ искать.       – В чём проблема просто сказать ответ?       За окном уже сумерки. Как ни бывало последних оранжевых полос в сером, затянутом снеговыми тучами небе. Снежинки стали медленно падать на стекло. С каждой минутой молчания нарастал снегопад и напряжение в салоне машины. Радио зашумело помехами.       Дотторе, кажется, понял всё без слов, и на этом следовало бы тему закончить – поняли, что триггер, проехали. К тому же, через пятнадцать минут они прибудут к заправке. От Сахарозы, мнительной и тревожной, будет не скрыть напряжение, если продолжат этот разговор.       Но Дотторе продолжает. Несмело и неумело делает шаг. В глазах – пустота. И, что хуже, – подозрения.       – Что было потом? Там, в кабинете. Они приходили не ради занятий, а ты? Что ты с ними делал?       Панталоне хмурится. Ну конечно. Их всех всегда подозревали, и ничего сделать с этим было невозможно. Подозревали даже коллеги. Наверное, именно в этом они с Дотторе были схожи: молодые, холостые, постоянно работающие с детьми. Только пострадал почему-то один Дотторе.       – Ничего. Я отправлял их домой. Говорил, чтобы приносили мне домашки. На вопросы о личной жизни говорил, что у меня есть я, и себя я люблю больше жизни. – Увёл взгляд за окно. Следил, чтобы не сбить нечаянно выбежавшего на дорогу оленя.       Дотторе снова думал, думал, думал. Подозрения забирались под кожу, а что хуже – зависть. Почему?       Почему все подозревали его, Зандика, все ненавидели его, он похоронил свою честь за чужого, по-настоящему виновного человека. Так почему Панталоне никто никогда не подозревал на широкую общественность?..       Почему этот разговор происходит здесь, в машине, где он и останется?       – Я знаю, о чём ты думаешь, Дотторе. И мне... – он замялся, нахмурился, пытаясь найти правильные слова, и тут же за стеклом показалась огромная неоновая вывеска "Font-GAS". Голос Панталоне, медленный и нерешительный, тут же превратился в миловидный щебет, голова повернулась назад. – Ох, глядите, мы уже приехали! Сахароза, готовься выходить!       Но Дотторе не был готов отпускать эту тему. Он поджал губы, нахмурился и отвернулся в другую сторону, крепко сжал кулаки. Продолжал разговор внутри себя. Думал, думал, думал. ***       Машина остановилась на заправочной станции. И пока Панталоне хлопотал над тем, чтобы заправить машину, Дотторе негласно – напряжённое молчание продолжалось – было поручено купить поесть.       – Что ест нынешнее поколение? – усмешка выходила слабой, но хотя бы искренней. После разговора с Панталоне было приятно отпустить все тяжёлые мысли и домыслы.       Они стояли напротив огромного выцветшего меню на стене здания кассы. Выбор, несмотря на размеры меню, был невелик: несколько супов и гарниров под полуфабрикаты, хот-доги и соки.       – Я... Не особо голодна, – Сахароза, поправив очки, засунула руки в карманы, ёжась. Климат уже ощутимо менялся: из морозной, но сухой Снежной, огороженной горами и лесами, они приехали во влажный и ветреный климат окраин Фонтейна. И теперь этот ветер задувал под курточку. Без шапки уши мёрзли.       Внутри Дотторе скребёт, хочется замотать её голову в свой шарф, отдать своё пальто и свитер, лишь бы она не заболела – не на кануне олимпиады ведь болеть! Хочет купить ей всё, что она захочет, лишь бы видеть, что она не тревожится, что у неё всё хорошо – тревожиться перед олимпиадой было нельзя.       Наверное, так отцы любят своих дочерей, самых ценных, боясь, что однажды придётся выпустить её из своего мира абсолютной защиты в жестокий, грубый мир. Наверное, это сравнение было чересчур гиперболизированным: у Сахарозы были вполне любящие родители, а у Дотторе никогда не было детей, чтобы сравнить. Наверное, ему и правда стоило абстрагироваться от неё после этой поездки. Для своего же блага.       Дотторе боялся. Боялся показаться двусмысленным. Боялся, что Сахароза примет эту заботу совершенно иначе. Боялся, что помимо него слухи затронут и Сахарозу. Себя уже было не жалко – не из-за какой-то жертвенности, нет, а потому, что ему терять было нечего. От понятия чести и репутации он отказался после отвержения его обществом. Дважды. Да и не сохранилось их у него. А у Сахарозы эти понятия ещё были, ещё сохранялись нравственные устои. И рушить их он не собирался. Зачем? Потому что даже если он не видел в них смысла и веса, то видела она, и... И много, много об этом он мог думать. Но суть в этом была одна: подставлять Сахарозу просто не хотелось.       И Дотторе только тяжело вздыхает, крепче сжимает кулаки в карманах пальто и утыкается носом в синий шарф, тяжело дыша.       – Не дури. Будем отправляться – задам тебе ещё несколько задач. Без еды не будешь нормально думать и в целом функционировать. – Он достаёт из кармана бумажник и подходит к кассе. Заказывает глухим голосом что-то, что Сахароза не в силах разобрать.       Снова ёжась, она всё равно улыбается. Какой же классный у неё учитель, всё-таки! Наверное, если бы он взял их класс в классное руководство, она была бы самой счастливой в этой жизни! После того, как он пришёл преподавать у них в шестом классе, Сахароза заново влюбилась в биологию. Дотторе преподавал искусно, и она чувствовала в нём ту же страсть к науке, как и в себе самой. Впервые за всё школьное обучение учитель смог понять её любовь, её... её одержимость к науке!       Он был её научным наставником. Многие её эксперименты и проекты получились благодаря его консультациям и договорённостям с учительницей химии о свободном доступе к реактивам.       Она благодарна ему за то, что он сделал для неё. За понимание, за эксперименты, за множество внеурочных занятий, которые ему не оплачивались. И поэтому она точно знала, что все те грязные слухи, не усевшиеся до сих пор, были ложью и глупой попыткой найти виноватого. А господин Дотторе... Просто попался им под руку.       Дотторе вернулся с небольшим пакетом полным еды, в одной руке таща прозрачный одноразовый контейнер с пюре и двумя котлетами. Сверху – дымящийся стаканчик с кофе, во второй руке – жестяная банка . Из-за холода прилипает к холодным не сгибающимся пальцам.       – Я взял тебе пюре с котлетами. Куриные, – осторожно протянул ей контейнер, а затем из пакета достал пластиковую бутылку с чаем и снова отдал ей. – Не знаю, понравится или нет. Попробуй. – Он замолчал и тут же ехидно улыбнулся: – Если не понравится, то скормим господину Панталоне.       Сахароза хихикает, забирает из его рук тёплый контейнер. Холодный воздух дышится, а от контейнера идёт лёгкий пар; фонари светят слабо, и даже можно рассмотреть пару звёзд. Машин сейчас не так уж и много, повсюду – почти полная тишина, кроме однотонного заправского жужжания. Она и не замечает, как начинает подрагивать от морозца.       – Что вы там говорите про господина Панталоне? – упомянутый "господин Панталоне" уверенно подходит к ним. На замёрзших кончиках пальцев капли масла, вытирает их об платок. – Машину я заправил. Предлагаю поужинать и отправляться дальше.       Дотторе молча вытягивает ему из пакета контейнер с макаронами и сосисками, следом за контейнером – стаканчик с кофе. Панталоне думает пару секунд, глядя то на Дотторе, то на еду с кофе, поджимает губы. Всего на секунду, на одно маленькое мгновение, стоя спиной к свету, чтобы Сахароза не увидела смятения. Но Дотторе видит. Чувствует, как пальцы сжимают тонкую пластмассу сильнее, чем нужно, как она хрустит под ними. И сразу, стоит Дотторе неосторожно отвести взгляд и нахмуриться, как улыбка снова появляется на лице Панталоне. Мерзкая, для одной лишь публики, как и его показное спокойствие, вместе с заботой о других.       – Сахароза, ты же вся дрожишь! Садись в салон, тебе нужно отогреться, тебе нельзя сейчас болеть! – аккуратно и настойчиво подталкивает её к пассажирским местам машины одной рукой, второй умудряясь держать контейнер со стаканчиком на нём. – А мы с господином Дотторе... Поговорим наедине, – он не смотрит назад, на Дотторе, но чувствует, что тот понял. Но говорить о произошедшем явно не желает. С шипящим звуком открывает банку энергетика и отпивает. Ночь обещает быть слишком долгой.       Как только Сахароза немного тревожно из-за натянувшейся атмосферы садится в машину, Панталоне быстрым шагом подходит к Дотторе и как-то неуклюже останавливается, не успевая затормозить плавно. Свободной рукой шарит по карманам и достаёт небольшую коробочку с зажигалкой. Сигареты, ну конечно.       – Не думал, что вы курите.       – Бросаю. Бросал, точнее. Подержите? – протягивает Дотторе еду обратно, пока сам умело закидывает сигарету в рот. Дотторе молча держит, и смотрит. Смотрит, и думает, думает, думает. Молчание натягивается быстрее, чем его успевает разбавлять монотонный шум ламп и автоматов. Панталоне выпускает дым в сторону, и его лицо, бледное, но с ярко-малиновыми щеками от мороза, кажется уже менее напряжённым.       И руки Панталоне уже не дрожат от долгого, в расстояние года, перерыва между перекурами. Синьора будет ругаться. Крукабена бы смеялась.       – Я тоже бросал, – внезапно говорит Дотторе, заставляя Панталоне даже вскинуть брови. Не от факта – от голоса. – Бросил. Заменил сигареты сладким. Вам тоже рекомендую.       – Сахар для здоровья так же вреден, как и сигареты, – позволяет себе тонкую ухмылку. Дым вдыхает жадно, губы поджимает. Делает ещё одну затяжку, элегантно, даже не давится дымом, не морщится, и Дотторе пытается понять, где уже видел это. – Зато от сигарет не наберёшь так же, как от сахара.       – Следите за фигурой? – Дотторе делает крупный глоток из банки, расслабляется.       Но Панталоне не отвечает, только улыбается. Снова той мерзкой улыбкой. Дотторе она кажется мерзкой не от уродства, а от её откровенной фальши. Пальцы крепче сжимают жестянку, густые брови вновь сходятся вниз.       – Я бы хотел поговорить с вами о том, что произошло в машине.       – А я не хочу. По-моему, вы сказали всё, что было необходимо, чтобы вас оправдать.       – Да послушайте же меня хоть раз! – Панталоне тушит окурок о бортик мусорки и кидает его в неё. Голос ощутимо повышает, но тут же глубоко вдыхает и выдыхает. Пар изо рта вперемешку с дымом так хорошо его выдают, что Дотторе, несмотря ни на что, ухмыляется. – Я понимаю, что это может показаться несправедливым...       – Так оно и есть. И то, что вы...       – Не перебивайте меня, пожалуйста. Это может показаться несправедливым, но разве это я заслуживаю вашего гнева? Почему вы обвиняете меня, когда виновата общественность? Где ваша хвалёная логика? – вторая сигарета уже оказывается зажатой во рту, вновь горячий свет зажигалки слабо освещает его лицо.       Ветер уносит густое облако дыма из стороны прямо в лицо Дотторе. Горький дым приятно ласкает обоняние, и Дотторе сразу вспоминает Крукабену. Да, вот от кого Панталоне понабрался этих жеманных привычек. И от хороших воспоминаний о не самой хорошей коллеге Дотторе даже улыбается. Слабо, криво, даже надрывно. Нижняя губа дрогнула, и он тут же запивает этот горький дым сладким энергетиком. Холодно, и он крепче кутается в синий шарф. Он мог бы сказать о том, что тоже не заслуживал тех обвинений. Мог бы сказать, что Панталоне – тоже часть той системы, что когда-то убила Зандика. Что Панталоне всковырнул эту гнойную рану и виновен хотя бы за это. Но язык от холода заплетался. Говорить что-то из этого сейчас не хотелось. Он снова отпивает немного, искусанные сухие губы прилипают к банке, и когда говорит, на них блестит капелька алой крови.       – Жизнь редко бывает справедлива, господин Панталоне, – последний глоток, и с чересчур громким лязгом жести он бросает банку в урну. – Пойдёмте в машину. У меня уже пальцы окоченели.       Он не оборачивается, когда уходит и садится в салон машины. Панталоне докуривает вторую и тянется за третьей – новенькая пачка так и просится, чтобы после долгого перерыва выкурить её целиком. Но живот урчит, а Дотторе ушёл в машину с его едой. И на душе остаётся осадок, как пепел от окурка. Но сигарета уже сгорела до фильтра, и остаётся её только выкинуть, выдохнув остатки дыма.       Ещё одна остановка пройдена. Следующая – чёрт знает где. И до Сумеру остаётся меньше суток.