Урок 2: Порой за любопытство забирают что-то большее, чем нос

Ложиться действительно стоило пораньше: глаза буквально слипались. Он рассказывал материал, подготовленный ночью и доработанный за пару минут до начала урока. Заученные за несколько лет работы слова шли ровно, хотя взаимосвязи между ними он явно не ощущал.       За окном солнце уже практически полностью вышло из-за горизонта, окрашивая всё в красно-оранжевый, слепя. Снег почти полностью растаял и оставил после себя лишь грязь и слякоть. Это, в общем, проблемой не было: машина невероятно выручала.       Интересно, а как там Дотторе добирается? На автобусе, толпясь и задыхаясь в душном салоне? Или, может, пешком, пачкая всю обувь и низ брюк в сырой грязи? Не повезло ему в любом случае.       Звонок звенит, кажется, слишком громко, потому он и вздрагивает и едва не роняет мел на пол. Наверное, он разбаловал детей в дисциплине, раз они без разрешения сразу же встали с мест. Однако смысла ругаться он не видел: хотелось поскорее выпить немного кофе и наконец прийти в бодрое состояние… Чёртов Дотторе со своими шуточками на ночь глядя…       Моментально в классе образовалась тишина. Панталоне даже успел испугаться, что сказал свои мысли вслух. Но нет, эту тишину устроил один только вид голубой макушки, которую только что он проклинал в мыслях. И Дотторе едва ли был солнечным лучиком.       — Господин Панталоне? Свободны?       Страшный и ужасный Дотторе, нагоняющий ужас и страх на всех учеников, которым повезло с ним хоть раз встретиться, прямо сейчас стоял в дверном проёме. Он наскоро, но всё же с каплей интереса оглядывал класс. В руках держал два бумажных стаканчика кофе. В мятой рубашке, не застегнув первые две пуговицы.       Но таким он показался лишь на пару секунд и, будто опомнившись, сразу принял свой привычный безразличный вид.       — Я? А, о, да, конечно, — Панталоне стал собирать разбросанные по столу бумаги. Дети быстро выбегали из класса и пользовались моментом, не напоминая о домашнем задании. — У меня тут небольшой беспорядок, прошу меня простить… Вчера так и не убрался.       — Ха! Вы ещё не видели то, что у меня в лаборантской происходит! — Дотторе усмехается и вновь садится за первую парту, где сидел и вчера. — Вы меня простите, если со вкусом не угадал. Крепкий эспрессо без сахара специально для вас, господин, — он наигранно манерно протягивает стаканчик с небрежной надписью маркером «Лоне». Сам забирает ту, что с надписью «Торе». Она, кажется, ещё более неаккуратна. — Просто вчера вы поили меня таким безвкусным кофе, что мне стало почти жаль вас. Если ещё и скажете, что пьёте его каждый день, то я вовсе не удивлюсь вашей раздражительности. Оно было больше похоже на мыло, смешанное с кошачьим кормом.       Насмехается над вкусом Панталоне так, словно сам не носит пиджаки с коротким рукавом и поношенный лабораторный халат. Один-один, господин Дотторе. Вслух это Панталоне, конечно, не произносит.       Панталоне скептически осматривает то стаканчик, то говорящего Дотторе. Приятный бонус с утра. Он словно читал его мысли. Дважды.       Панталоне чувствует на себе взгляд, полный того ожидания, что бывает при экспериментах. Всё же усаживается за стол и слегка недоверчиво отпивает из стаканчика. Горячий кофе сначала резко обжигает язык, и Панталоне морщится, но тут же в приятном удивлении вскидывает брови: горечь с лёгкой кислинкой остаются замечательным послевкусием. Он делает ещё один осторожный глоток, и ещё, и ещё.       — Ну как вам? — Дотторе с довольной и хитрой улыбкой щурится, видя милое в своей искренности удивление на чужом лице. Эксперимент удачен и оправдывает ожидания. — После той ужасной пародии на кофе, готов поспорить, вы в восторге?       — Не знаю, как описать, но это действительно намного лучше, — Панталоне поправляет очки, отставляет стаканчик в сторону. — С чего вдруг такая щедрость? Неужели хотите попросить ещё о чём-то? — складывает руки в замок и опирается на них подбородком. И всё-таки есть в его взгляде какая-то неясная улыбка. Не такая, как обычно. Разнеженная, что ли?       — Не поддерживаю подкуп и взятки, так что нет. Я же говорю, просто стало безумно жаль, что вы мучаете себя такой гадостью каждый день по несколько раз, — Дотторе кивает на полупустую стеклянную банку, стоящую на подоконнике. — Считайте простой добротой, как от коллеги к коллеге. Ну, и может небольшой благодарностью за помощь с машиной.       О нет, конечно нет. У него есть определённые планы. Дотторе никогда не делает что-то просто так.       — Зная отношения в нашем коллективе, я бы мог предположить, что под «от коллеги к коллеге» вы имеете в виду подсыпанный в кофе яд, — он прикрывает лукавую улыбку рукой, когда до ушей доносится глухой смех.       — Ваше счастье, ядов я не храню. Но вот от нашей дражайшей «Госпожи химии» кофе, всё-таки, принимать не рекомендую, — Дотторе наконец отпивает из своего стакана, не в силах сдерживать улыбку. Эта гремучая змея по имени Панталоне, полная секретов, кажется сейчас Дотторе единственным адекватным коллегой. Точнее, единственным адекватным для себя.       И хотя внутреннее чутьё било тревогу, царапало грудь изнутри беспокойством, Дотторе глушил его ещё одним глотком, ещё одним взглядом на улыбающегося собеседника. Такого нужного за долгое время одиночества: ни Синьора, ни Пьеро, ни ушедшая по собственному Крукабена не были ему близки. Не настолько, как кто-то, кого рядом уже давно не было. Были близки по идеям, по целям и идеалам — Дотторе даже мог назвать их хорошим коллективом относительно работы над проектами. Но никогда товарищи или приятели.       Поэтому обсуждать что-то с Панталоне было сейчас так странно приятно: смеяться, шутить и просто пить кофе вместе. Неужели это было именно то, чего ему не хватало? Неужели столько лет они упускали друг друга из виду просто потому, что не было общей работы?       А может, ему просто нравилось, что Панталоне, по всей видимости, ничего не знает. Знает только то, о чём Дотторе проговорился в незнании ситуации. Он сразу же списал всё на слухи, оставался только вопрос: поверил ли Панталоне? Начал ли копаться в этом?       Неподобающие связи с учащимися. Всего лишь слухи.       — Кстати, что за надписи на стаканчиках? — собеседник вновь начал погружаться в свои мысли и проедать взглядом алых пристальных глаз дыру в его лбу. И Панталоне это не очень нравилось. И поинтересовался, конечно, не без любопытства, проводя пальцем по резким линиям букв. Но в первую очередь хотелось сменить тему.       — А? А, это… Я подумал, что полностью писать имена будет слишком сложно. Да и могли ошибку сделать… Вот и сократил, насколько было возможно. Вы, надеюсь, не против? — он как-то неуверенно поправил крышку стаканчика, которая и без того ровно сидела. Поджал губы, забегал глазами. Не слишком ли он… доверяет? Не слишком ли много за последнее время?..       — Нисколько… То-ре, — говорит это сокращение аккуратно, словно боясь задеть, но безвозвратно выбивает Дотторе из мрачных мыслей. Пробует, оставляет мурчащую «р» где-то глубоко внутри, с неясной ему самому теплотой запоминает это прозвище. Так забавно. Так же, как смятённый Дотторе. Так же, как его попытки о прощении.       Может, он никогда его так больше и не назовёт, может будет использовать это глупейшее «Торе» только в насмешках — а где ещё, кроме них? Но сейчас ему хотелось оставить эту лёгкую нежность у себя в голове, в самом укромном уголке. На чужом лице, однако, читается лишь странное выражение.       Панталоне целую вечность мог бы угадывать, что чувствует от этого сокращения Дотторе, если бы звонок не прервал их. Дотторе поспешно встаёт из-за парты и крепко хватает недопитый кофе в левую руку.       — Хорошего дня вам… Лоне?.. — Дотторе пробует подшутить, но видит на лице Панталоне лишь мягкую улыбку, никак не меняющуюся. — Заходите ко мне, если что, — он подмигивает, быстро выходит из кабинета и растворяется в толпе из шумных старшеклассников, валящихся в класс.       И вновь он оставляет после себя такие страшно смешанные чувства. Что-то в груди сдавливает, но не с болью: как объятия чего-то невидимого, едва осязаемого, однако слишком… нежного? И Панталоне, как бы ни хотелось отрицать, не привык к такому. Это… слишком странно. Требуется долгое осмысление. *** Панталоне: Слушай, мне нужен твой совет. Это насчёт Дотторе. Синьора: Неужели вы наконец начали общаться? Приятно удивлена. Знала, что вы поладите) Друг друга стóите. И чем же я могу помочь? Сразу говорю, я без понятия, свободен ли он. Панталоне: К чему это вообще? Мы лишь дважды выпили кофе вместе. Ну, если не считать того момента, когда я накричал на него. Но это не так уж и важно. Мне больше интересно… Панталоне замирает на мгновение. Пальцы зависают над клавиатурой. Интересно что конкретно? Он вдруг осознаёт, что в Дотторе ему интересно всё. Списывает это на некоторую многогранность и незаурядность личности, и от истины Панталоне недалёк. Только сомнение червём копошится под ложечкой. Позволяет этому червю взять верх. …что он за человек, что из себя представляет в принципе. Потому что он мне кажется немного странным. Синьора: Странным? Вы, похоже, пообщались от силы минут пять.       Минуты, пока Синьора печатала, затравив его первым сообщением, тянулись слишком медленно. Была бы возможность, он без раздумий позвонил бы ей, лишь бы не мучить ни себя, ни её. Синьора: Он особо о себе ничего не рассказывал мне, но говорил, что его отчислили на последнем курсе. Вроде связано с химией и биологией было. А потом сказал, что вообще ничего не помнит кроме этого, что всё как в тумане до того момента, как он устроился сюда работать. Первые годы он же вообще нелюдимый был, а после той ситуации с ученицей совсем умом поехал. Его, вроде как, на лечение направили. Дали возможность работать то ли дистанционно, то ли с индивидуалами, то ли всё вместе. И вот пару лет назад он вернулся сюда, обратно в школу. Ты же тогда, вроде, только-только устроился к нам, да? Вот и не застал его худшее время. Удивлена только, что все об этом замолчали. Словно он никогда и не пропадал… Не понимаю, правда, для чего он вернулся. Если бы мне дали возможность работать из дома, и при этом получать ту же зарплату, то я бы не возвращалась, честное слово.       Последнее сообщение Панталоне неосознанно проигнорировал — уж слишком в духе Синьоры. Мыслями уходит далеко вглубь. Ему стало казаться, словно он лезет совершенно не в своё дело, копается в чьих-то страшных секретах, о которых знать не должен. Но продолжал лезть.       Чувствовать такое было, конечно, уже не впервой. И останавливаться было уже поздно: в голове стали складываться мелкие кусочки огромного пазла. Пусть не хватало кучи деталей, некоторые истории складывались воедино, только радости это не приносило. Худшие догадки о связи «истории с ученицей» и нежелании разговаривать о взаимоотношениях ученика и учителя были обречены оправдаться.       Кинув быстрый взгляд на пишущих конспект учеников, Панталоне вгрызся в кончик ручки и снова уткнулся в экран. Печатал и отправлял сообщение он с великой тяжестью и неохотой. Было… страшно? Да, наверное, страшно, что эти опасения подтвердятся. Что эта милость с Сахарозой… Панталоне: Что за ситуация с ученицей? Синьора: Не знаю, стоит ли об этом говорить. Я сама-то не слишком хорошо в ней разобралась, да и очень давно это было… Пьеро очень многое скрыл тогда. Ну, лучше ты узнаешь от меня, чем от какого-нибудь Пульчинеллы, да? В общем это его первые годы же были, и тогда как раз активно учеников с других школ приглашали. Точнее, как приглашали… Активно настаивали на переведении некоторых детей, давили на администрации. И была одна девочка из Сумеру. Она тогда в начальных классах ещё училась. Её перевели к нам, надеясь, что улучшится успеваемость, всё такое.       Ох… Он прикрыл глаза и потёр переносицу. Панталоне прекрасно знал, чем это всегда заканчивалось. Как правило, детей не принимали в классах этой школы. Они становились белыми воронами, учились месяц или два, но до того плохо, что вреда приносило гораздо больше, чем пользы. Сразу, как только кончался пробный срок обучения, родители забирали документы. Дети теряли друзей в своей школе… Их школа действовала лишь в своих интересах. Но как в этих проблемах мог быть завязан Дотторе? С болью в груди он принялся читать дальше. Синьора: Но был один нюанс — она чем-то там болела, потому-то её направили на индивидуальное обучение, с уклоном в биологию. Ты же знаешь, как это всё обычно происходит, да? Учится как все, а после уроков остаётся на дополнительные занятия. Только она приходила уже после всех уроков, во вторую смену считай. И вот так совпало, что она попала к очень… подозрительному старику на основное обучение. Его, по-моему, тоже из Сумеру к нам взяли, чтобы то ли квалификацию повысить, то ли что. А на дополнительные занятия она попала к Дотторе. Дальше я не особо поняла, что произошло, но через год эта девочка сбежала куда-то. Её нашли, она сказала, что учителя странно обращались с ней, и всё. То ли домогались до неё, то ли что… Стали выяснять обстоятельства. Тот старик под шумок обратно в Сумеру вернулся, а Дотторе тогда очень попало… Хотя, казалось бы, он по четыре часа в неделю с ней всего встречался. Он даже не был ведущим преподавателем у неё! Просто рассказывал о чём-то из биологии да химии для ребёнка.       Панталоне тяжело сглотнул. Ну нет… Разве мог Дотторе, такой мягкий с Сахарозой?.. Нет, нет, нет… Не мог он. Не мог!       Сердце забилось чаще. Боль в груди стала сильнее, почти режущая. Нога нервно мелко затряслась под столом. Поправил очки. Поправил кольца. Перчатки. Посмотрел в окно. Глубоко беззвучно дышал. Старался не выдавать страха и паники.       Нет. Дотторе не мог. Не может. Но… Панталоне: То есть Дотторе с каким-то стариком?.. Синьора: Не думаю. Слухи могут врать, а Пьеро скрывать всю правду. Будет лучше, если он сам тебе обо всём расскажет. Панталоне: Он мне расскажет об этом только под дулом пистолета, и то не факт. В любом случае спасибо. Кстати, про то, что он не помнит студенческие годы, он мне тоже говорил. Мы с ним как раз обсуждали любовь учителя и ученика. То есть я старался ему объяснить, а он… Довольно резко отреагировал. Теперь даже ясно почему. У нас с ним будет несколько дней совместной работы, как раз там и постараюсь выведать. Синьора: Буду ждать подробностей)) Спустя столько лет наконец узнаем, что же тогда произошло. На тебя вся надежда,       Он отключает телефон, продолжая в задумчивости грызть ручку. Когда он устроился сюда, то уже тогда в школе не было ни одного слуха об этом, потому что иначе Панталоне: во-первых, точно бы их услышал и обсудил с Синьорой; а во-вторых, такую характеристику о коллеге очень тяжело забыть, особенно когда ты работаешь учителем.       Значит, это произошло около восьми или девяти лет назад? Он уже успел выпустить два класса и взять новый, а эта ученица была у Дотторе год… Но всё равно что-то не складывалось: разве могли такой конфликт просто забыть, даже несмотря на смену учеников? Дотторе окончательно вышел где-то два года назад, насколько помнил Панталоне, и ещё до этого часто появлялся в школе — его синяя макушка часто мелькала в коридорах, только вот особого внимания к себе не привлекала. Хотя, если учесть, что работать они могли в разные смены… Тогда понятно, почему Панталоне мог не слышать об этом.       Значит ли это, что вся эта история могла быть одним большим слухом? Нелюдимый Дотторе, уставший от большого количества людей, просто ушёл преподавать индивидуально, а ученикам и сотрудникам, жадным до сплетен, хотелось добавить в свою жизнь интереса. Вот и выбрали себе лёгкую цель…       Мысли утомляли. От одних догадок ничего не будет, нужно конкретное объяснение от самого Дотторе. Как бы он ни доверял Синьоре, даже её взгляд может быть крайне далёк от истины.       За эту неделю ему нужно сблизиться с Дотторе. Только вот было совершенно не ясно, ради чего: из-за поиска правды в этой истории, или из обычного желания общаться с этим по-настоящему странным, но занимательным биологом. ***       — … В общем, так и получаем точный расчёт килокалорий и минеральных веществ для ящера, выращенного в лабораторных условиях, — Дотторе устало выдыхает, стирает с доски таблицу и расчёты. — Я не думаю, что на олимпиаде спросят это, но перестраховаться стоит. Да и это банально интересно, если так подумать… — его рука замирает под холодной водой, пока он полощет тряпку. Взгляд прикован к Сахарозе, продолжающей активно записывать что-то в своей тетради.       Смотрел, но видел себя.       Эти горящие глаза, быстро конспектирующую руку и… замыслы. Великие замыслы. Неутолимое любопытство и жажда знаний, экспериментов, изучений… Всё это казалось знакомым до мелочей, до боли под рёбрами. У него самого никогда не было того, кто сможет понять его. Никого, кто одобрил бы его идеи. Назвали «аморальным еретиком», прогнали… Дважды.       Зато теперь он мог стать тем, кто поймёт Сахарозу. Её стеснительность и одержимость — не порок. Наоборот, Дотторе считал это величайшим благословением. Только дать ей всё необходимое сейчас, и потом она поразит мир своими исследованиями. Огромный цветок-сахарок, стоящий на подоконнике в лаборантской, выращенный ей самостоятельно, говорил о её гениальности лучше любых слов. Да, может ей не повезло с друзьями, но к чему нужны друзья, когда твой мозг умнее всех их вместе взятых?       — Твоя Страна чудес… Ты всё ещё строишь её?       Он не узнал свой голос. Слабый, почти жалкий. Но Сахарозу это, кажется, нисколько не смутило. Рука уже едва чувствовалась. Пришлось выключить воду, положить тряпку обратно на доску. Корпусом опёрся о кафедру, с любопытством заглядывает в записи ученицы: небрежные, беспорядочные, понятные только ей, но гениальные.       — Да! То есть… Я уже придумала, как воссоздать те огромные цветы…       Она прекратила чертить что-то на листке. Отложила ручку в сторону, но тут же взялась за неё вновь, только двумя руками, ворочая её в руках. Дотторе помнил, что на консультациях она всегда теребила маленькую косточку. Помнил о её увлечении. В этот раз дома забыла, что ли?       — В общем, для них потребуется грунт из Фонтейна, и…       …И Дотторе не слушал. Как же непростительно, неуважительно с его стороны, но иначе он не мог.       Как давно это было? Кажется, целая вечность прошла с того момента, как его идеи отвергли. Он ведь тоже мечтал когда-то о своей «Стране чудес», а? Где все будут умными. Где будет один он и никого больше. Ведь только с самим собой он чувствовал комфорт. Почти. Скорее, он выбирал меньшее из двух зол: либо с кем-то, либо один. Другие… были ему противны. И, в большинстве своём, противны до сих пор. Но Сахароза… Сахароза не хочет быть одна. И ему это так не понятно, так… странно. Странно, что она хочет создать эту свою Страну чудес ради того, чтобы вновь быть вместе с теми, кого давно нет в её жизни, кто оставил её с этими грёзами. Выполнимыми, конечно, но какой ценой?       — Что вы думаете, господин Дотторе?       Оу. Он всё прослушал.       — Кхм… Что я тебе постоянно говорю? Теория мертва без практики. В следующий раз… Принеси записи об этом. Одолжим из кабинета химии пару реактивов… Будем пытаться воссоздать твою Страну чудес в реальности, — Дотторе спускается с кафедры, встаёт рядом с собирающейся Сахарозой. Когда она встала и уже собралась выходить, он с лёгкой шуткой спросил: — Ты точно ничего не забыла?       Интересовался он этим не просто так: когда Сахароза была увлечена, она легко забывала обо всём вокруг. Часто Дотторе приходилось прерывать их занятие и кормить Сахарозу хотя бы небольшим количеством еды. Потому что двенадцать часов без еды для молодого организма — та ещё лабуда. И спонсировать недоедание девочки, пусть и во благо науки, он не планировал.       — Тетрадь, книга, пенал… — она рылась в сумке, перепроверяя несколько раз. — Вроде… Всё взяла?..       Дотторе хохотнул и достал из-за спины пенал для очков.       — Самое главное оставила. Прямо на парте, — он вложил его в руки Сахарозы. — Будь чуть более осмотрительной.       Улыбка сама расползлась по лицу Сахарозы. Такая редкая для остальных, но в присутствии Дотторе становившаяся неотъемлемой частью их занятий. У них обоих было довольно странное, но в том схожее чувство юмора. ***       Теперь ясно, почему же Дотторе так мялся перед его кабинетом вчера, когда приходил извиняться. Но почему тогда он, Панталоне, так колеблется? Ни в чём не виновный, он пришёл в нерабочее по расписанию время, даже заранее приглашённый, но никак не решался просто постучаться. Что-то внутри становилось преградой, когда рука, почти полная решимости, ложилась на дверную ручку. Он сразу же одёргивал себя, отходил к окну и вновь набирался сил, чтобы в очередной раз повторить этот цикл. Сомнения терзали изнутри. Крупицы совести молчали, убеждённые в наилучших намерениях.       Погода, конечно, опять совершенно не радовала. Светившее с утра солнце опять скрылось за серыми тучами и погрузило всё вокруг в слишком ранние сумерки. Серо, уныло, противно и грязно. Хотя всё ещё намного лучше майской жары.       Но его спасение не заставило себя долго ждать. Сначала стали слышаться два голоса, с каждой секундой становясь громче и дав Панталоне время обернуться. Дверь сзади скрипнула и открылась. Две пары любопытных и уже знакомых глаз уставились на него.       — Здравствуйте, — Сахароза, менее застенчиво, чем обычно, поздоровалась, но всё-таки крепче сжала лямку сумки в руке. Как и в прошлый раз, она бегло попрощалась с Дотторе, сразу же понимая необходимость оставить учителей вдвоём.       Быстрые шаги девочки через полминуты стихли, уступая место тишине коридора, погрузившегося в полутень.       — Пришли оценки выпрашивать? — Дотторе шутливо окинул Панталоне взглядом и стал чуть серьёзнее. Коллега выглядел… встревоженным?       — Я… Нет, просто…       Слова не шли на ум. Как вообще стоит начинать? В голове выглядело намного, намного легче! Сейчас он только и мог, что смотреть своим потерянным взглядом в недоумевающие глаза напротив, явно не желающие задерживаться в школе хоть на минуту больше.       И, раз слова не шли, то он сам поведёт себя к ним. Он схватил Дотторе за запястье, затащил их обоих в кабинет, с хлопком и чересчур нервно закрыл дверь за ними. Чтобы никто не услышал. Чтобы Дотторе доказал, что все те домыслы это…       — Вам плохо? — не без беспокойства интересуется Дотторе. — Я и не предполагал, что кофе с настоящим кофеином так подействует на вас…       — Послушайте, господин Дотторе… — Панталоне наконец собрался с силами. Отпустил запястье Дотторе, словно держал раскалённое железо. Глубоко вдохнул. Сделал полтора шага назад. Не хотелось обычное выяснение обстоятельств превращать в драму. — Кхм… Послушайте. Я узнал о некоторых подробностях, которые происходили до того, как я устроился сюда на работу. — глаза напротив загорелись огнём презрения и ярости, но слушали. Руки Дотторе сжались в кулаки. Ждал. Надеялся, что это не то, о чём он думает, хотя ответ уже был очевиден. — Я не хочу считать вас человеком низкой морали. Я и не считаю, не подумайте! Но… Я хочу знать правду. Я не хочу считать вас тем, кем вы не являетесь. Но если это правда, то…       «То я вас презираю всей душой». Тишина и недосказанность повисает тяжёлым грузом. Панталоне ждёт — крика, удара… Хоть чего-нибудь. Но ничего не происходит. Только давящее на нервы молчание.       Лишь спустя минуту Дотторе словно оживает: из каменной статуи, каждый нерв которой напряжён до предела, он превращается к ледяную глыбу. Страшнее то, что эта глыба начала таять, но не так, как хотелось изначально. Медленно приближается, веет своим холодом, грозясь раздавить или заморозить заживо… Алые глаза сужаются, впиваются в самую душу когтями и зубами. Ещё не рвут, предупреждают о неизбежном. Но где-то под слоями злости вскрытой раной кровоточила и гноилась боль.       Когда расстояние сократилось настолько, что самый тихий шёпот Дотторе казался звериным рёвом, он наконец ответил:       — «Не хотите»? Вы уже, господин Панталоне, — голос низкий, хриплый, тихий, но точный. Каждое слово отдавалось гулом в голове. — Вы… Полезли туда, куда не следовало. Вы пришли сюда, чтобы… Обвинить меня? Потому что… Тоже поверили им? — зрачки — две мелких точки гнева, испепеляющих на месте. Но Панталоне держался. — Тоже… решили, что я… монстр?       — Я не хочу обвинить вас, Дотторе! — он пытается осторожно положить руку на плечо — дружеский жест поддержки. Надеялся, что это хоть сколько-нибудь поможет, но… лишь усугубил положение.       Руку сбросили с плеча, как назойливую муху. Неприятно, почти больно. Заставляет сделать шаг назад, в тревоге за себя.       — Вы! Поверили им! — голос срывался на высокий, когда Дотторе не мог себя контролировать. Всё внутри горело: злость, ненависть, горечь… обиды. Предательства. Но предательства чего? С чего бы Панталоне верить не им, а ему? Ему, нелюдимому, странному, мерзкому? Осознание этого заставляло лишь поджать губы и рвано дышать, сжимая дрожащие руки в кулаки, но не желая ударить. Сдержать себя. — Вам нужна правда?! Правда… Да вы в эту правду в жизни не поверите! Вновь посчитаете меня за!.. за!..       Он через зубы набирает побольше воздуха, отворачивается к стене, прижимается к ней лбом, сжимая свои волосы, словно желая вырвать их. Снова молчит. Медленно успокаивается. Пытается сосредоточиться на тихо гудящих лампах кабинета, на погоду за окном, но лишь глубже погружается в мысли, отдающиеся в голове похоронным маршем. Истерика сейчас никому лучше не сделает, а лишь подставит его авторитет ещё больше.       Быстрое дыхание так же быстро становится медленным, размеренным, пока в голове он перебирает любые названия каких-то растений да животных, отвлекая внимание на что-то другое, раз лампы не помогают. Smerinthus ocellatus, Lilium bulbiferum, Oxyuranus microlepidotus…       Панталоне видит. И видит не агрессора. Зверя, попавшего в ловушку, — чужую или собственную? — отгрызающего себе ногу. Чтобы сбежать; сделать больно, чтобы не стало хуже, чтобы не убили окончательно. И… Он хочет помочь выбраться из этой ловушки. Но прямо сейчас, если он протянет руку помощи, то его руку откусят, вероятно, до самого плеча. Так был ли резон помогать кому-то мало того, что без личной выгоды, так ещё и рискуя?       Через минуту или две, текущие вечностью в тишине кабинета, прерываемой лишь неспокойным, но глубоким дыханием Дотторе, вновь прорезается дрожащий голос. Слабый, тихий… даже жалкий. Он поворачивается, пытается прочесть хоть что-то на лице Панталоне, но взгляд бешено бегает, не может зацепиться за что-то одно. Стыдно. Стыдно за всё: за эту детскую слабость, за агрессию, за собственных тараканов, которым он позволил вылезти наружу. И особенно за то, что не может доказать ему свою невиновность.       — Правда… Какая «правда» тебе нужна, Панталоне? Та, что удобна для твоей статистики? Для твоей маленькой, аккуратной картинки мира, где всё разложено по полочкам с ярлычками «хороший учитель», «плохой учитель»? Где ты без зазрения совести сможешь считать меня… им? — он оборачивается. Глаза слегка влажные, но едва ли можно было заметить это. Поджимает губы, ждёт ответа несколько секунд, смотрит в растерянные и сожалеющие глаза напротив. Сердце бешено стучит, ногти впиваются в ладонь до боли.       Он… Надеялся, что Панталоне не узнает. Надеялся, что хотя бы он не будет знать его как монстра, как… «насильника». И эта надежда рухнула с первым словом Панталоне. Да, всё-таки… он хотел с ним общаться только из-за этого.       — Правда в том, что я ничего не делал с той девочкой. Ничего. Я учил ее биологии. Только биологии, — в глазах — бесконечная усталость, горечь. — Но кому какое дело до «ничего»? «Ничего» — это сложно. «Ничего» не поможет в следствии, правда? И плевать, что я никак не замешан! Плевать, что тот старик сбежал, оставив меня крайним, я ведь его руководитель! «Ничего» им не поможет поднять их рабочий рейтинг! Они закрыли дело, на закрытом заседании оправдали меня! Зато какую шумиху подняли в обществе! Они вышли молодцами, а я?.. Я вновь получил клеймо. Клеймо насильника и педофила, — голос скатывается в шипение.       Губы дрожат, глаза быстро моргают. И в эти миллисекунды, когда он закрывает глаза, проскальзывает слишком много болезненных воспоминаний. Он хранил их в самых укромных уголках памяти, хоть и возвращался к ним, теребил, расковыривал гниющую изнутри рану снова и снова, лишь бы напомнить себе одно: никогда, никогда в жизни он больше не посмеет кому-то поверить. Никогда не позволит себе отдавать себя всего тому, кто не понимает его и его идей. Но теперь в эту рану залезли чужие пальцы, надавали до звёзд в глазах от боли.       Панталоне просто… стоял. Не мог сделать ни одного движения. Всё казалось… таким неподходящим сейчас. Во рту было ужасно сухо, а руки почему-то слегка подрагивали. Извиниться? Попробовать вновь похлопать по плечу?.. Слишком неуместно.       Он видел не монстра, а изувеченную душу, и понимал, что его любопытство, его желание «докопаться» стало еще одним ударом. Любые слова — «Прости», «Я не хотел», «Я верю тебе» — казались жалкими, ничтожными, запоздалыми. Он сжал руку, которой хватал Дотторе — она все еще немела, как после удара током. И ему было почти что совестно.       Лишь единственный вариант сейчас был верным и точным.       — Я… — он начал и замолк. Что он мог сказать? «Я верю»? После того, как ворвался с подозрениями? «Прости»? Это было бы оскорблением.       Вместо этого он сделал шаг назад, потом еще один. Его рука, всё ещё подрагивая, нащупала дверную ручку. Он не мог оставаться здесь. Его присутствие было пыткой для себя и Дотторе.       — Я… Уйду, — выдохнул он, звук был едва слышен. — Если тебе… если вам нужно… что-то… — он не закончил. Это было бесполезно. Дотторе сейчас нужно… вновь остаться одному. Без того, кто полез в эту старую рану. Он тихо открыл дверь и вышел, не оглядываясь, стараясь закрыть ее беззвучно.       Он не будет оправдываться. Потому что… не сейчас. Не сейчас, когда Дотторе нужно успокоиться, когда он совершенно не может понять, что Панталоне не хочет отнести его к «хорошим» или «плохим», а хочет… Чего он хочет? Разобраться? Помочь? В любом случае, ехать на несколько дней вдаль от Снежной с ученицей и человеком, о котором ходили нелицеприятные слухи, было бы глупо, да? Он ведь просто хотел обезопасить себя, верно?..       Совесть, давно забытая, теперь вдруг шептала тревожные мысли, и этот её мерзкий шёпот после долгого перерыва ощущался громким рёвом. Рёвом раненного зверя. Она вынуждала искать оправдания и прятаться за ними. Её крупицы ощущались раскалёнными углями.       Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая Дотторе от реальности, от всего остального мира, запирая его в кабинете в совершенном одиночестве. Стены, раньше казавшиеся личной крепостью, теперь были тюрьмой, одиночным карцером. Стены карцера, которые впитали в себя только самое ужасное.       Он… так из-за этого взбесился. Из-за того, что его надежды сохранить «нормальность» хотя бы в чьих-то глазах вновь разрушились… Да и к чёрту их! Плевать, что они подумают о нём! Что подумает о нём Панталоне! Пусть повесит на него очередной ярлык, пусть считает хоть каким-нибудь убийцей — от этого ничего не изменится, верно?       Но он медленно сползает вниз по стене, оседает на пол, прижимает колени к груди, прячется в них. Блаженная темнота, трясина мыслей. Где он точно один, а потому все вокруг знают точную правду о том, что тогда произошло. Где осудить себя может только он сам, а это… не настолько больно.       Дотторе не плачет. Он никогда не плачет. Только рвано выдыхает, с силой ударяя по полу, пока костяшки не начнут болеть, пока не перебьют поток противных мыслей.