Урок 1: Ищи выгодных друзей (хотя бы недругов)

— Слушай, может, хочешь на олимпиаду? — Дотторе игрался с ручкой в руках. Взгляд скакал с листков на ученицу перед ним. — Ты в параллели лучше всех в биологии. Там два очных этапа. Только заявку нужно успеть подать, — он наконец сконцентрировал всё внимание на ней.       — Я-я… В целом можно, но только я чуть-чуть сомневаюсь… — Сахароза отвела взгляд, сцепила руки за спиной. Стеснялась.       Общение с людьми давалось ей тяжело — Дотторе об этом прекрасно знал, поэтому старался сильно не давить на неё. Но было важно не дать утопить её светлый разум в сомнениях.       Он был намерен дать ей блестящее будущее. Она становилась открытой, загоралась интересом и с удовольствием поддерживала разговор, когда речь заходила о чём-то, связанном с биологией и химией. Особенно со скелетами животных. И в эти моменты Дотторе был рад. Искренне рад, даже если порой её эксперименты… несколько напрягали руководство.       Видел ли он в ней себя когда-то? Однозначно да. И он не хотел, чтобы она ограничивалась нахождением в обществе идиотов лишь потому, что не верит в себя. Не хотел той судьбы, которую выбрал он.       — Послушай, это олимпиада от Академии. Если ты пройдёшь первый этап, то это уже станет самым большим плюсом в твоём портфолио. Ты же будешь заканчивать одиннадцать классов, верно?       — Ну да, — очки сползли на кончик носа. Она робко их поправила, подняла взгляд, стараясь смотреть в алые глаза.       — Вот! Дипломы за неё действительны… Года три или четыре, вроде? Вроде, где-то так…– Дотторе тихо добавил: — Хотя эти недоумки из Академии правила меняют, как перчатки… В общем, поэтому если ты будешь поступать после одиннадцатого, то она всё равно будет действительна. Ну, это в том случае, если ты в десятом и одиннадцатом писать не будешь. — Он старался вести как можно более непринуждённый диалог. Дотторе откинулся на спинку стула, накручивая прядь свисающих волос на палец.       И располагающая атмосфера благотворно повлияла на Сахарозу. Она, даже не натянуто или нервно.       — Я думала об этом. Можно сейчас попытаться пройти и подстраховаться, а уже потом проходить… Как бы сказать? Не с таким напряжением, — поправила лямку сумки, натянула её подальше на плечо и вдруг немного выпрямилась. Сахароза наконец решилась. Приняв твёрдую позу, она с огнём в глазах наконец объявила: — Поэтому, думаю, я согласна. До какого числа там заявки подаются? И когда вообще она проходит?       — Так и знал, что ты согласишься, — он победно улыбнулся и снова взял ручку, быстро открыл свой исписанный блокнот. — Так, смотри… У нас с тобой на заявку ещё три дня, потом на подготовку неделя. Получается… Что у нас получается? Десять дней, — Дотторе быстро делает какую-то заметку рядом с датами и снова смотрит на Сахарозу. — Получается, в субботу следующую будет. В целом, как обычно они и проводят.       — То есть первого марта? — Сахароза задумчиво посмотрела на настольный календарик учителя, полный разных пометок.       — Ага, — возвращая внимание на себя, Дотторе, уже предугадывая вопрос, ответил: — Насчёт транспорта не волнуйся. Я поищу из знакомых, кто может довезти. Договорились? — увидев активный кивок, Дотторе улыбнулся, уже чуть мягче. — Тогда иди, перемена скоро закончится. И не забудь: завтра у нас с тобой консультация после уроков. Возьми тот блокнот, в котором ты в прошлый раз делала лабораторную. Он нам поможет.       Сахароза воодушевлённо направилась на выход из кабинета. Едва она потянула ручку вниз, дверь резко распахнулась. В дверном проёме стоял учитель обществознания, отчего-то очень-преочень довольный. Только чувствовалось в нём что-то тяжёлое, напряжённые.       — Здравствуйте… — замявшись, Сахароза не знала, куда двинуться: то ли отойти, то ли выйти из класса вовсе.       — Здравствуй, — Панталоне доброжелательно поднял руку, здороваясь будто с другом. — Дотторе, добрый день! — настойчивым и кратким движением он положил ту же руку на плечо Сахарозы. Немного смятённым шагом она вышла, почти выбежала в коридор, тут же бегло прощаясь и со вторым учителем.       Дотторе, занятый планированием и распределением занятий, не сразу услышал его. Лишь когда на стол были небрежно брошены скреплённые между собой листы, Дотторе поднял вопросительный и немного удивлённый взгляд.       — Здравствуйте, господин Панталоне, — он отложил блокнот подальше, краем глаза рассматривая положенные ему на стол бумаги. — Случилось что-то важное? Новый указ Пьеро?       — Почти угадали, — заискивающе протянул Панталоне, пододвинул листы ближе и наконец дал биологу полностью рассмотреть написанное. — Это — оценки моего класса по биологии. И я… Немного ими обеспокоен. Не подумайте, я ни в коем случае не сомневаюсь в вашем методе преподавания материала, вот только… — палец осторожно провёл по строчке четвертных оценок. — …даже мои отличники могут выйти с тройками за год. И эти тройки только по биологии.       — И на что же вы намекаете? — Дотторе нахмурился, отдал эти бессмысленные бумажки обратно. Он и сам прекрасно знал неспособность этих разгильдяев выучить биологию.       — Я не намекаю. Я прямо прошу вас… Исправить эту крайне неблагоприятную ситуацию. Поверьте, я не останусь в долгу, — Панталоне улыбнулся максимально дружелюбно, смотря своими прищуренными глазами прямо в душу Дотторе. Его руки же вновь всучивали эти бессмысленные для Дотторе распечатки.       — Послушайте, господин Панталоне, — грубо, едва ли не рявкнув имя, Дотторе ткнул в его грудь бумажки, надавливая, чтобы этот настырный гад наконец отвязался от него. — Я не…       — Это вы меня послушайте. — сохраняя улыбку, Панталоне настойчиво ухватывает запястье очевидно не настроенного на дальнейший диалог Дотторе, стараясь отстранить его руку от своей груди. — Ваше чрезмерно завышенное ожидание от умственных способностей самых обычных учеников очень, очень портит статистику класса. Я не буду спорить о том, насколько ваши методы объективно хороши, лишь прошу снизить ожидания и исправить ситуацию с оценками как можно скорее. Я прошу не забывать вас о текущей аттестации школ в погоне за недостижимым идеалом. — сил наконец хватило, чтобы убрать руку Дотторе. Бумаги упали на пол, но сейчас они были уже не так важны: всё, что было нужно, он уже показал. — Надеюсь быть услышанным в этом вопросе и прийти к взаимному согласию.       — Если они не могут ответить мне на один из легчайших вопросов, то в чём резон ставить им что-то выше тройки? — чужое кольцо из пальцев на своём запястье ощущалось оковами. Ладонь непроизвольно сжалась в кулак.       — Под «легчайшим вопросом» вы имеете в виду один из олимпиадных, да?       — Один из тех, ответ на который может дать третьеклассник, — лёгкая злость и раздражение подначивали Дотторе плеваться ядом в целях защиты, не более. Оскорблять он, конечно, никого не хотел. Ну, может, только чуть-чуть. — Не удивлюсь, если и у других учителей вы и ваши дети на коленях выпрашиваете эти хорошие оценки. Вся ваша «статистика» держится далеко не на знаниях, правда? Я ставлю им тройки лишь из жалости, потому что если ученик не может отличить гриб от растения в седьмом классе, то это два. Два года в седьмом классе, а не двойка, к слову, — острая шутка вырвалась изо рта сама.       Лицо Панталоне с каждым словом лишь сильнее искажалось от недовольства. Рука сжалась на чужом запястье непроизвольно сильнее. Он хотел ответить, вероятно, ещё более оскорбительно. Хотел сломать всю свою маску сладостной лжи и безмерного уважения. Он оскалился, сверкнул белоснежно-холодными зубами, и…       Дверь с хлопком открылась, обращая внимание обоих на стоящих в дверном проёме детей.       — Господин Дотторе?.. Э-э-э… Можно заходить? — видимо, некогда самый смелый ученик — едва ли кто-то осмелился бы открывать дверь «злого и ужасного биолога» — стоял, вмиг оробев, несмело держа дверную ручку.       — Прошу прощения, господин Панталоне. Настало время ставить хорошие оценки тем, кто этого заслуживает, — слишком натянутая улыбка с потрохами выдавала очевидный сарказм и попытку задеть посильнее. — Выйдите вон из класса.       Глубокий вдох, выдох. Дыхание немного сбилось. Панталоне поджал губу и едва останавил себя от нелицеприятной речи в отношении Дотторе.       Быстрым шагом, не прощаясь, он вышел из кабинета. Растолкнул детей, стоящих у него на пути. Зазнавшийся самовлюбленный идиот! ***       — Послушайте, для моей ученицы эта олимпиада — шаг в самое светлое будущее. Для вас это бесконечный почёт и уважение к школе. Может, всё-таки?.. — Дотторе натянуто улыбнулся, сидя напротив Пьеро за столом, постоянно мешая ложкой чай в сахаре.       — Эх… — Пьеро тяжело вздохнул и помассировал переносицу. Очки слезли на кончике носа. — Дотторе, пойми, это не просто отговорки. Я правда не могу отвезти вас. Я в пятницу вечером уезжаю в Ли Юэ, а вернусь только к понедельнику. А автобус… Мы не можем выделить весь автобус на одних вас с Сахарозой. Тем более почти на неделю, Дотторе! Почему бы тебе не попросить кого-то другого? У нас ведь многие водят. Думаю, тебе не откажут, если ты хорошо попросишь.       Разочарованный вздох. Казался слишком наигранным, но на деле был самым настоящим отчаянием. Дотторе провёл рукой по волосам, убирая свисающие прядки. Никого другого просить не хотелось — несмотря на слова Пьеро, из всех их коллектива права были лишь у единиц. И с ними у Дотторе были натянутые отношения. Ну, или он просто не знал, что у тех, с кем он нормально контактирует, были машины.       — М… Синьора, к примеру, — Пьеро начал предлагать варианты, чтобы наконец отвадить от себя Дотторе. — Насколько я помню, то она уже давно ездит в школу на машине.       — Не подходит. Я её уже спрашивал об этом. Она отказалась, сказала, что отправится в Мондштадт… Навестить кого-то там, — он запомнил, с какой стервозно-лукавой улыбочкой она ему отказала. Хотя отношения у них были неплохими, сегодня она почему-то была молчаливее обычного. — С Сандроне или Пульчинеллой тоже не получится: с их недо-машинами я боюсь за безопасность. Свою и Сахарозы в первую очередь.       — В каком это смысле? — недоумевающе спросил Пьер. –Пульчинелла разве не на электричке. Но с Сандроне-то что?       — Потому что у него не машина, а тачка. Для огорода, если судить по состоянию, — Дотторе позволил себе лёгкий смешок в такой нелёгкой ситуации. — И у Сандроне то же самое. Я сомневаюсь, что машина собственной сборки долго протянет.       — Хм… Хорошо… А Капитано?       — У него прав даже нет, вы что, — нахмурившись, Дотторе отхлебнул немного чая, сразу же морщась. — Где сахар лежит?       Пьеро открыл ящик, кратко глянул и достал оттуда коробочку с рафинадом, тут же протягивая её Дотторе. Он кинул в кружку четыре кубика и снова начал размешивать чай.       — Мгм… О, а если Панталоне? Он меня как раз недавно подвозил, так что точно не откажет тебе. Вы же с ним хорошо общаетесь, да? — улыбка пропала так же быстро, как и появилась, видя на лице Дотторе самую настоящую злость.       — Я? И он? Смеётесь что ли? — от такого он даже перестал перемешивать чай. — Он ко мне сегодня утром подходил и просил своим детям оценки за просто так исправить! Снизить, видите ли, ожидания от «обычных учеников»! — пальцами показав кавычки, взглядом он злобно уткнулся в гладь напитка, разглядывая своё искажённое отражение.       — Гм… Мне казалось, что вы хорошо общаетесь. Я так понимаю, ты ему отказал? Хотя, в какой-то степени он прав…       — Конечно отказал! — Дотторе решил не слушать последнее предложение в желании быть правым. — Я не собираюсь ставить хорошие оценки за красивые речи их преподавателя! Если он хочет поднять статистику, то пусть не по кабинетам оценки выпрашивает, а детей чему-то учит. Хотя бы по своему предмету, — он презрительно фыркает, активно жестикулирует одной рукой, второй сжимая ручку кружки.       — Просто у тебя своего класса нет, вот и бесишься. А если бы взял… Кхм, — ухмыляясь, Пьеро убирает сахар обратно, замечая недовольный оскал Дотторе. Тема классного руководства — самая больная тема у них… — Ну, а что тебе остаётся? Кроме него вас больше никто не повезёт. Да и он навряд ли, после такого. Для него ж эта статистика важнее жизни: держит её лучшей в школе уже третий свой класс, как-никак. И дети у него, на самом деле, если не самые умные, то хотя бы этакие… среднячки. — Говорить, что дети Панталоне были довольно смышлёными, при Дотторе точно не стоило.       — Да я не хочу ехать с ним никуда, я всё сказал. Мне легче уж будет такси заказать прямиком до Сумеру. По-моему, до туда и автобусы ходят, а?       — Хм… Только по вторникам, слишком дорого… А на такси… Хм… Не думаешь, что тоже дороговато выйдет? Хоть и качественнее… — странная насмехающаяся улыбка приросла к лицу Пьеро. — Мне кажется, тебе стоит переступить свою гордость и хотя бы ради Сахарозы поговорить с ним об этом. Я почему-то уверен, что он тебе не откажет.       Дотторе выпивает горячий чай почти залпом, а потом молча пялится на дно кружки. Переступить через свою обиду и гордость и доставить Сахарозу до Академии в, наверное, — Дотторе всё ещё был не уверен в мастерстве вождения коллеги — целости и сохранности, при том бесплатно (он на это очень надеялся), или потратить кучу денег ещё и без вероятности того, что попадётся хороший водитель? Исход был очевиден, но признавать этого совсем не хотелось — этот очкастый настырный гад наверняка начнёт над ним глумиться.       — Пожелайте удачи, — слышимое в голосе отчаяние и нежелание забавили Пьеро. — Если этот гад пошлёт меня, то я…       — Иди, пока не передумал. — азартная улыбка тронула губы Пьеро. Чутьё его никогда не подводило… почти никогда.       Выходя из кабинета директора, Дотторе был наполнен решимостью как никогда прежде. ***       Но стоя перед кабинетом истории и обществознания он почему-то сомневался.       Заходить туда совсем не хотелось, как и видеть это злорадное лицо. Он ведь наверняка попросит исправить оценки своим спиногрызам за это! И Дотторе придётся согласиться хотя бы на парочку. Тяжело вздыхая, он отходит к окну, смотрит на всё происходящее за ним. Собирается с силами.       Солнце уже второй день не выходит из-за снеговых туч: серость и уныние воцарились повсюду и знатно надоедали уже спустя пару часов, что уж говорить о днях. В целом, он должен был привыкнуть к этой погоде — она была в Снежной на постоянной основе. Но в том же декабре повсюду пестрили цветные пятна от новогодних игрушек, гирлянды мерцали и тут, и там; в январе жизнь всё так же скрашивали остатки от праздников, а белеющий снег, так красиво переливающийся на солнце и который пусть и слепил глаза, но хотя бы не давал заскучать; а в феврале… Ох, Дотторе искренне ненавидел его. Начало было ещё терпимым, но уже предвещало грязь и уныние, а его конец ощущался так, словно до весны не доживёт никто: умрут, так и не увидев мартовских лучей. Противно серо, грустно. Плохое настроение и головная боль стали в последние дни ближе настолько же, как и кружка кофе. Поскорее бы майские жаркие дни… Хотя, там и работы больше…       Ещё только пять вечера, а уже смеркалось. Хотя всё должно было быть наоборот: день должен становиться длиннее, ночь — короче… Этого, быть честным, вообще не чувствовалось и особенно не хватало.       Дверь сзади открылась с тихим скрипом. Дотторе лениво оборачивается и тут же вздрагивает. Знакомый голос, но он не режет уши. Уже не просящий об исправлении оценок, не слащаво сладкий — какой-то немного хриплый и усталый. Он смотрит на Панталоне, не зная, что сказать. Будет ли он вообще слушать что-то после того, как Дотторе ему отказал в столь важной для него вещи? Да ещё и… довольно грубо.       — И чего вы ждёте? — делая первый шаг, Панталоне приоткрывает дверь пошире, как бы приглашая пройти к себе в кабинет. — Проходите, кофе попьём. Или вы заняты? — взгляд холодный, с каплей раздражения и вынужденной вежливости. Он слышал, как Дотторе мялся у двери и ждал. Знал, что этого самовлюблённого идиота совесть замучает. И Пьеро.       — Нет, эм… — слова теряются, причины его появления кажутся абсурдными. Даже не язвит. — Я… Я только от Пьеро, знаете. Чай пил, — отмахивается и неуверенно — что за редкость! — складывает руки в карманы. — Я по поводу… Э-э-э…       Они, вроде, поссорились, а Дотторе наговорил гадостей — честно признаёт свою ошибку, но Панталоне ведёт себя так… ну совсем не так, как должен! Дотторе был прощён или это лишь новый план этого хитрого змея?       — В общем да, давайте попьём немного кофе.       Бровь Панталоне вопросительно подскочила (Дотторе нанюхался реактивов или чего похуже?), а он самразвернулся, оставляя дверь открытой. Молчаливое приглашение войти.       Дотторе вошёл и прикрыл за собой дверь, оказываясь в окружении незнакомой территории.       Внутри всё казалось довольно уютным: нежно-фиолетовые стены, где-то ближе к потолку граничащие с белой краской; немного растений на полных книг стеллажах; аккуратно прибранные парты, выставленные будто по линейке и доска на стене без единого развода; приставленный к противоположной стене, около окна стоял учительский стол, отличающийся от всей атмосферы порядка: куча разбросанных бумажек и тетрадей, ручек и карандашей, пара грязных кружек — судя по аромату в кабинете, они были из-под кофе. Панталоне явно не был готов к гостю. На небольшом ноутбуке Дотторе заметил открытую переписку с Пьеро, но экран уже погас.       — Присаживайтесь, — Панталоне кивнул на первую парту и сел за стол. Осматривая весь беспорядок, прикрыл глаза, быстро освобождая хоть немного места. — А, и возьмите кружку чистую. Она там, в шкафу, в нижнем отделении.       Дотторе послушно кивнул, подошёл к шкафу и стал искать кружку среди кучи хлама, скрытого за дверцами. Поиски были безуспешны.       — Тут нет, — он посмотрел на Панталоне, который уже открывал банку с кофе и кипятил чайник с последними остатками воды.       — Ну как нет? Там две кружки должны быть. — его движения резкие, пропитанные лёгким раздражением и усталостью от рабочего дня, который хотелось скорее закончить.       Мгновение — Панталоне пересекает кабинет, стуча низкими каблуками обуви. Второе — они уже стояли рядом, вместе ища кружку.       — Нет, ну я же помню! Она вот здесь где-то стояла… — Дотторе мог лишь молча наблюдать за тем, как Панталоне упорно ищет посуду, отодвигает всякий хлам и складывает его на пол, чтобы не мешался.       Среди всего этого мусора Дотторе заметил одну примечательную вещь. Впрочем, не заметить было сложно: огромная, яркая, но почти стёршаяся надпись с какими-то отдельными цифрами. Очень выделялась на фоне чёрной кожаной обложки.       — Это?.. — взяв в руки, вроде как, альбом, Дотторе принялся рассматривать его, не решаясь заглянуть внутрь без разрешения.       — Да где же… А? Ах, забудьте. Просто… старьё. Положите на место, пожалуйста, — он расправился в полный рост, видимо, так и не найдя кружку. — Похоже, действительно не здесь… Вы не против попить из моей?       — Нет конечно, — Дотторе кивнул. Отложил свою недоступную находку, которая так и манила открыть её.       — Тогда я сейчас схожу помою их. Я быстро.       Через несколько секунд дверь хлопнула, оставляя Дотторе один на один с любопытством — самой сильной чертой своей личности…       С одной стороны, ему было бы очень, очень неприятно, если бы в его вещи лезли без его разрешения, а с другой… Что Панталоне мог бы там скрывать? Какие-то страшные тайны? Фотографии мучения учеников? Свои детские фото? Альбомы своих классов навряд ли — он слишком ими гордился, чтобы скрывать… Человеку с честной совестью скрывать нечего.       Он вновь взял альбом в руки и переворачивал то одной стороной, то другой. Ну будет не так уж и страшно, если он приоткроет? Посмотрит краем глаза и тут же закроет. Панталоне даже не узнает.       Лишь собирался он открыть этот альбом, как что-то небольшое упало на пол, тут же привлекая внимание. Глянцевая фотография. На обратной стороне, которой фото и упало, виднелась лишь неразборчивая надпись на… то ли инадзумском, то ли лиюэйском — плохо разбирался в кривых иероглифах. Он биолог, а не лингвист.       Доторе наклонился, поднимая её, рассматривая лицевую сторону. На фотографии было два мужчины, одного из которых он сразу же узнал — господин Панталоне, почти неизменный. Лишь очки без цепочки, волосы короче, и мантия академика вместо привычной водолазки с кардиганом. В руках — красный диплом. Рядом с ним стоит какой-то мужчина, чуть выше него. Тёмно-коричневый пиджак с таким же галстуком и светло-жёлтая рубашка, тёмные длинные волосы и занимательная серьга на ухе.       Похоже, фото с его окончания магистратуры, а неизвестный мужчина либо родственник, либо его преподаватель. Хотя, на родственника едва ли похож…       В надежде узнать всё, Дотторе перевернул фотографию, стараясь прочитать надпись, но тут же был прерван.       — Вам сколько сахара класть?       Так не вовремя вернувшийся Панталоне застал его прямо во время «преступления». Руки с кружками невольно опустились, а брови нахмурились лишь сильнее.       Тишина, такая страшно неприятная, повисла на долгие полминуты. Дотторе не знал, куда деваться: то ли извиниться, то ли сделать вид, что ничего не произошло. Всё-таки взгляд острых глаз, направленный с укором, действовал на него. Ещё чуть-чуть, и, кажется, Панталоне бросится на него, вопьётся своими пальцами в шею биолога.       — Кхм… Это ваш руководитель? — он откладывает фотографию и подходит чуть ближе к недовольному Панталоне. Пытается если и не перевести тему, то хотя бы обернуть её в нейтральную. — Я и не знал, что вы были отличником…       В ответ слышится тяжёлый усталый вздох, а после две кружки опускаются уже на стол с громким и звонким стуком.       — Впрочем, я сам виноват, — не отвечая на вопрос и разговаривая с самим собой, он достаёт чайную ложку и насыпает по две порции. — Мне стоило самостоятельно поискать кружки.       В его голосе — разочарование, Дотторе явно это слышит, но на лице лишь привычное равнодушие, быстро сменившее недовольство. Только губу закусил и отводит взгляд, старается себя не выдать.       Дотторе усаживается за парту и следит за действиями обществоведа, мыслями пребывая где-то далеко. И всё-таки поступил он, конечно, отвратительно. Он, вроде, пришёл мириться, а сам же отношения и портит. Хотя, что такого в том, что он просто посмотрел на фотографию? Панталоне на ней даже не выглядит ужасно, наоборот: короткие волосы и мантия ему очень даже шли, а улыбка… улыбка была такой искренней. Впечаталась в память, осталась где-то на подкорке. И пусть абсолютно бесполезное воспоминание, но довольно занимательное.       Панталоне тем временем наливает кипяток почти до краёв, тянется к коробочке с рафинадом, но та удивительно лёгкая. Он смотрит внутрь, а там лишь забившиеся по углам крупинки. Вскидывает брови, ведь удивительно — как у него мог так быстро закончиться сахар? Ни он, ни зачастившая к нему с чаепитиями Розалина сахар не любили, а коробочка, кажется, была куплена совсем недавно… Пьеро. Этот противный старик опять стащил весь сахар.       — Сахара нет, но есть это, — выдёргивает Дотторе из мыслей и открывает нижний ящичек шкафа, достаёт две плитки шоколада. — Вы будете? Или тоже сладкое не любите?       Увидев сладости, Дотторе мигом приободрился, но старался этого не показывать: отчего-то настигло лёгкое… не стеснение, а недоумение. То ли потому, что несмотря на происшествие, его балуют, то ли потому, что сам он пришёл с пустыми руками. Приподнял уголки губ и напоследок глянул на Панталоне, точно ли тот не против поделиться шоколадкой.       — Люблю. Не могу кофе без сладкого пить, — честно признаётся Дотторе, медленно открывая страшно шуршащую упаковку и отламывая кусочек. — А вы что же? Не любите?       Панталоне усмехается открывшейся правде и лишь отрицательно мотает головой, отпивая немного кофе. Они вновь молчат, и Дотторе почему-то кажется, что это лучший момент, чтобы наконец выяснить отношения.       — Послушайте, я… Хотел бы извиниться за то, что назвал ваших детей тупыми. Возможно, что я в чём-то не прав, — он отправляет кусочек шоколада в рот, запивает небольшим количеством кофе, обеими руками придерживает чашку. Взгляд тупит в парту, не хочет заглянуть в чужие глаза, пусть и говорит абсолютно честно. — Но за отказ извиняться не буду. Всё-таки… Всё-таки хорошие оценки должны получать те, кто этого действительно заслуживает. И за фотографию тоже извините.       Замолчал. Наконец решает поднять глаза, отслеживая реакцию. И Панталоне, удивительно, улыбался! Улыбался мягко, так по-доброму. Может, до сих пор не как на той фотографии, но уже гораздо лучше. Дотторе казалось, что он начнёт язвить, будет глумиться, но нет: он отпивает кофе и протягивает руку для рукопожатия. Первый шаг к получению Панталоне в качестве водителя сделан.       — Я принимаю ваши извинения, хотя в них нет нужды, Дотторе. Я… Я погорячился, прося исправить оценки просто так, зная о ваших принципах. Вы тоже меня извините, — его откровенно умилял… такой Дотторе. За эти почти щенячьи глазки он мог простить такие мелочи. Кроме фотографии. Это всё ещё неприятно.       И его улыбка заразительна — такая настоящая, почти что искренняя. Совсем не такая, с которой он приходил утром. Дотторе протягивает свою руку и, чувствуя, как чужое тепло даже сквозь тонкие чёрные перчатки, согревает холод собственных ладоней, улыбается лишь шире.       — Кстати, знаете, у меня есть одна просьба к вам, — Дотторе хитро усмехается, видя заинтересованность на чужом лице. Не поторопился ли он? — В общем… Моя ученица будет писать олимпиаду — очень важную, которая, если она победит хотя бы на первом этапе, станет её проводником в светлое будущее, — он сжимает чужую руку покрепче, стараясь добиться понимания. — И единственной преградой становится лишь способ добраться до Сумеру. Туда не ходят электрички, а автобусы крайне редки. И нашей единственной надеждой остаётесь вы, господин Панталоне, — делает небольшую паузу, давая обдумать всё сказанное, и наконец задаёт вопрос: — Вы можете помочь нам добраться до Академии?       Неразговорчивый ранее, Дотторе сейчас блистал своим словарным запасом и умением вызвать жалость. И если Панталоне сейчас не согласится, то…       — Да, конечно, — Панталоне кивает, дослушав эту слезливую тираду. — Вы могли бы просто попросить, но, в целом, это даже забавно — столь отстранённый Дотторе так распинается о важности чужой жизни… Это же та девочка из класса Капитано? Са… Сара? Роза? Сахароза, кажется? Она очень похожа на вас, если быть честным, — мягко и тихо смеётся, освобождая руку от достаточно долгого рукопожатия.       — Боялся, что откажете мне, — полушутит Дотторе, наконец спокойно выдыхая. Быстро убирает свою руку прочь, перекладывает её на горячую кружку. — Сахароза, верно. Хочется дать ей возможность развивать свой ум. Очень способная ученица, — с гордостью он отпивает ещё кофе, попутно отламывая кусочек шоколада. Даже когда его губы касаются кружки Панталоне видит его улыбку, самую довольную на свете. Улыбку, полную гордости за свою ученицу. Гордости за себя.       — А вы её, похоже, сильно любите? — он хитро усмехается, когда брови Дотторе вскакивают, а взгляд становится чуть серьёзнее. Словно Панталоне тронул что-то, чего трогать было нельзя.       — Кхм… Скорее очень горжусь ей и вижу огромный потенциал. Любовь учителя к ученице звучит… Довольно странно, не находите? Обычно, учителя «любят» своих учениц… в другом контексте, — Дотторе отодвигает уже пустую кружку, пытается отшутиться и вновь съедает сладость, уже чуть больше, чем до этого, быстро пережёвывая. — И кофе, если быть честным, у вас не очень-то.       — Тут уж как посмотреть. Вы слишком… слишком сильно каверкаете понятие любви, обобщаете её и приводите к одной лишь пошлости. Но неужели я не могу сказать, что я люблю всех своих учеников, к примеру, любовью родительской? — Панталоне задумчиво смотрит на скептически настроенного Дотторе, допивая свой кофе. — Как и ученик может сказать, что любит своего учителя, как отца или мать. Что относился к нему с крайним уважением, как… В прочем, одного примера вполне достаточно.       — Слушайте, мне и без того часто приписывают некоторые… неподобающие связи с учащимися. Неужели ваши «по-родительски любимые» ученики не рассказывали вам об этом? — встретив лишь удивлённый взгляд, он вздохнул. — Удивительно. Я думал, что об этом они расскажут всем, кому не лень. Но это не так уж и важно, забудьте. Просто… нелепые слухи.       Панталоне кажется — хотя нет, он уверен, что Дотторе сам не рад тому, что сказал. Сконфуженный, нахмурившийся Дотторе кажется таким… неживым.       — Да и я не понимаю этой любви между родителем и ребёнком. Я же никогда отцом не был, сравнивать не с чем, — он встаёт со стула, забирая последний кусок шоколадки. — Что-то мы засиделись. Вам не пора домой? Тетради, как я вижу, проверены.       — Но разве не ощущался ваш руководитель в университете вам родителем? Родителем в постижении наук, преодолении барьера… — Панталоне пытается продолжить эту тему, прощупывает почву и пытается найти свою. Он ведь словно наткнулся на что-то очень важное, похожее! Что-то, что…       — Я не помню ничего из университетских лет, мне не с чем сравнивать, — отрезает Дотторе, гораздо холоднее и отстранённее. Словно не он пару минут так гордо улыбался от одного упоминания Сахарозы. — Я вам напишу вечером. До свидания.       Он быстрым шагом выходит из кабинета, оставляя после себя смятение и пустую обёртку.       — До свидания… — лишь успевает сказать Панталоне, прежде чем спохватиться. — Дотторе! Мой телефон!.. Вы же его не знаете… *** Панталоне: Дотторе, добрый вечер! Вы сегодня ушли так быстро, что совсем забыли взять мой номер телефона для связи. Благо, Пьеро помог достать ваш контакт. Вы собирались мне о чём-то написать? Дотторе: Добрый, да. Что вы думаете о том, чтобы пожить пару дней вместе? Панталоне: Прошу прощения? Дотторе: ??? А, не подумайте. Это будет необходимо во время пребывания в Сумеру. План таков: мы приезжаем в Сумеру за день до начала Олимпиады, чтобы провести финальную подготовку без спешки, а на следующий день с утра успеть к началу проведения точно вовремя. Если Сахароза проходит первый этап, то через день идёт на заключительный. В это время нам будет необходимо жить где-то, поэтому я и думаю насчёт съёмной квартиры на пару дней. За свои сбережения… Школа отказалась финансировать, увы. Остаётся только ваше согласие или несогласие. Панталоне: Если это нужно, то я согласен. В любом случае, я могу поспать в машине, если это будет необходимо. Дотторе: Я постараюсь найти подходящую квартиру, чтобы вы не мучили свою бедную спину. Она и без того у вас еле держится в прямом состоянии. Панталоне: Настолько заметно? Дотторе: Да. Но, в общем-то, не осуждаю. Сам такой же ;)       Телефон отправляется в сторону, уступая место тетрадям для проверки. Должники… слишком раздражали его.              Диалог с Дотторе в этот раз приятно удивил: в сети он кажется совершенно другим человеком. Ну, почти. Неужели он и вправду надеялся, что Дотторе, разбирающийся в человеческом теле, вероятно, едва ли не лучше всех в школе, не заметит искривления? Отвечать больше было нечего, пока на лице была едва заметная улыбка от глупого смайлика в конце. Интересно, а остальным он так же пишет, или всё-таки принимает свой грозный вид даже в личной переписке? *** Дотторе: Я нашёл неплохую квартиру. Минут 15 езды до Академии. И по стоимости меня устраивает.       Несколько уведомлений пропищали, вырывая сонного Панталоне из завалов работы. Подготовиться к шести урокам, найти материал, сделать макет и… И он решает открыть эти несчастные сообщения.              Несколько фотографий с неплохой двухкомнатной квартирой. Кухня, правда, маловата, но разве больше им нужно? Переночевать пару дней хватит. Панталоне: Хороший вариант. По цене что? Дотторе: Вообще около пяти тысяч за четыре дня. Смог поторговаться немного, дали скидку. В общем, конечная цена около трёх. Договорились об оплате после заселения. И почему же вы до сих пор не спите? Панталоне: Скидка — это хорошо. Не сплю, потому что нужно подготовиться к нескольким урокам. Увы, не могу устраивать контрольные работы каждый урок как некоторые биологи ;) Дотторе: Это шутка или претензия? В любом случае, ложитесь спать раньше. Никому не будет приятно смотреть на уставшего и недовольного зануду. Панталоне: Что ж тогда и вы не идёте спать? Ни за что не поверю, что вы готовите что-то для урока. Только если это не самостоятельная работа с университетскими вопросами. Дотторе: Даже не буду оспаривать. Я ищу материал по Олимпиаде. В этом году они изменили структуру некоторых заданий. Старые глупцы… Как всегда, меняют всё в последний момент Панталоне: Интересно. Но, как вы и сказали, никому не будет приятно смотреть на осунувшегося старика. Спокойной ночи. Дотторе: Спокойной ночи И я старше вас всего на три года.       Панталоне тихо фыркает от смеха в темноте комнаты. Всё-таки выключает настольную лампу и ложится, с головой забираясь под одеяло, в последний раз смотря на сообщение Дотторе. Панталоне: А судя по поведению, вы лет на десять-пятнадцать младше. Дотторе: Просто я вечно молодой)       Панталоне засыпает с улыбкой на всё лицо. Что ж, возможно, он даже не жалеет, что согласился отвезти Сахарозу и этого зануду в Сумеру. Как минимум потому, что собственное эгоистичное желание всё ещё остаётся неудовлетворённым.