II. Les ondes se partiront, l'estoile montera

Доселе молчаливая вода с недавних пор начинала петь свои песни везде, где проходила его рука. Волны расходились перед ним, расступались не из страха, а из уважения, пропуская вперёд — прямо как тогда, в тот день, когда его глаза впервые открылись, а кожа узнала ощущение сухости. Морские жители с любопытством оглядывались, а свободные плыли за ним, пускай и понятия не имели, куда и зачем. Чувство близкой истины, закипевшее в их венах при первом взгляде на то одинокое существо, теперь зацвело новыми красками: они словно подчинялись ему, хотя он даже ничего не требовал. Он был молчалив даже в душе и не настаивал ни на чём — просто был там, в воде, рядом с ними. Равноценно им изучал руины забытых и разрушенных цивилизаций, тонувшие здания и разрушенные, увешанные водорослями колонны. Больше его интересовали небольшие пещеры, что основывали себе осьминоги в разбитых окнах — здание давно разрушилось и стало почти одним целым со скалой, а эти жители смогли основаться здесь, на руинах, и продолжить воспитывать новое поколение.       Даже когда он находился на поверхности, хоть и не любил это место, вода рядом (ведь никуда дальше он не мог деться) становилась покладистой. Отливала от берега, а иногда игриво дразнилась, обрызгивая его лицо или полностью накрывая своими объятиями. У них наладился такой контакт — когда он погружался обратно в воду, ещё не имея желания разделять себя и её, она показывала ему новые пути. Вела по узким скалистым коридорам с затонувшими давно кораблями, затем по широким раздольям; до Капитолийского холма направляла мимо разбитой золотой дороги, ставшей домом для жителей поменьше обычных.       И всякий раз, стоило ему искренне заинтересоваться чем-то, долго и кропотливо щупая осыпавшуюся плитку или старую кровлю, собиравшую когда-то под собой всю интеллигенцию давно погибшего королевства, длинные ленточки на его голове светились ещё больше. Свет падал на чешуйки, заставляя их играть разными оттенками, а совсем рядом нежно ласкал благословлённую морем кожу. Иногда ленточки освещали путь, и это было полезно и смешно, словно своей искренней заинтересованностью и стремлением он пробивал дорогу вперёд даже в самое тёмное время.       Разница между ним и обычными жителями Ремурии была небольшая. Он лишь выглядел иначе; вода же относилась к ним совершенно одинаково, поощряя и его исследования, и их крайнее любопытство. Медузы, однако, всё ещё не принимали его за своего — слегка завидовали его волосам, что были в разы длиннее любых щупалец, но при любом удобном случае всегда находили предлог коснуться их. Он умел светиться по собственному желанию, а они светились всегда, мягко и слабо, и если бы только с него можно снять эти ленточки, прикрепить себе…       Одна маленькая, но хитрая медузка всё-таки попробовала. Она дождалась подходящего момента, пока он снова заворожённо касался пальцами древних обломков, обернула свою щупальцу вокруг ленточки… и дёрнула. Вода встрепенулась, отбросив медузу слабой, но всё ещё ощутимой волной. Утробное рычание раздалось в самый следующий момент после неприятного ощущения — он обернулся, скаля клыки и шипя, пока потревоженная ленточка грустно прижалась к волосам.       После произошедшего все понимали, что для воды он является чем-то особенным. Тем, что она готова защищать. ***       Когда в этом регионе было изучено уже всё — и что может быть видимо, и что скрыто, — вода предложила другой путь.       По дороге ещё встречались следы людей — затонувшие корабли, старые вещи, которым в море нет места. Слышался шум с поверхности, иногда огромные тени закрывали Солнце и заставляли юрко прятаться за скалами, обходя эту дорогу. Однако когда они уплыли достаточно далеко, стало ясно: ни здесь, ни где-либо рядом нет ни осьминогов, ни медуз, ни пёстрых рыб и коралловых рифов. Здесь были затонувшие, древние горы, обломки нынешней цивилизации и скудные растения, притоптанные песком… но больше ничего. Становилось одиноко. Вода успокаивающе толкала его дальше — мол, смотри, красота бывает и в обычных пейзажах.       Но здесь он чувствовал себя совсем чужим. Без вихрей из пёстрых, разноцветных рыб, без победных танцев осьминогов после удачной охоты, без больших пухленей, что выли на него, игриво кружились возле и всегда давать потрогать мягкое брюшко. Даже среди них он был не свой — не человек, не рыба, а что-то между. А в пустоте и молчании его чужеродность воспринималась особо остро. Вода, чтобы хоть немного отвлечь, приносила ему мелодии других стран — что-то терпкое и бесспорно богатое древним наследием смешивалось со звуками струнных инструментов. Это была не величественная Ремурия, жившая в глубине и изоляции; это был самый обычный народ с могущественным, до сих пор активным правителем. И обо всём этом рассказывали ему мелодии, передавали события не из уст, искажая подробности, а напрямую в его память. Так, как это действительно случалось.       Мелодии доходили до него не лёгким бризом, как в Первом месте. Они словно лились, как что-то терпкое и густое, неминуемое — как бы он ни повернулся, он слышал их глубоко внутри. Словно он сам их издавал, а не слышал. Вода… вода была другой. Раньше он думал, что вода едина — она большая, нигде не меняется, видит всё и наблюдает за всеми. Но здесь он ощущал её иначе. Она была медленнее. Густая, твёрже и совсем едва мутнее обычного, не дающая плыть так быстро. Словно задерживала его здесь. И ленточки на голове пульсировали светом, а не распределяли его ровно, как обычно. И подводная речь — вибрации — прерывалась одним лишь существованием затонувших валунов. Здесь что-то не так.       Он вынырнул впервые, когда Солнце уже сдвинулось с неба. Вода скатилась с волос и лба прямо на лицо, заставляя почти чёрного цвета глаза сощуриться, но не закрыться. На поверхности показалось его лицо, но лишь по уровень носа.       Взгляд внимательно наблюдал за местностью: деревья здесь были больше и темнее, чем в Первом месте; горы выглядели, как несколько ровных камней, наложенных друг на друга и стёршихся лишь по истечению долгих лет; цвет травы, да и вся растительность, тоже были иные. Это даже не цветы, а красные, налитые плоды, висящие на стебельке по двум-трём штучкам… Взгляд, однако, всегда возвращался именно к горам. Они простирались так высоко в небо, что голова начинала кружиться. Не от разницы высот, а от осознания чего-то могущественного. Сколько войн они несли на своих плечах? Сколько заходов солнца увидели, какими были раньше, какими станут потом?.. Одним своим видом горы напоминали что-то далёкое, забытое… как Капитолийский холм, который он рассматривал пару заходов Солнца назад. Только они были не внизу, погребённые водой и войнами, а наверху, и держали собой небо. Сухой воздух, который здесь давил на глаза ещё больше.       Деревянный мост, протянутый меж двумя берегами, был отличной, прохладной тенью. Вдалеке слышались звуки совершенно разные. Лёгкие и ритмичные, как взмах крыла, а следом их догоняли протяжные, извилистые, тяжёлые… Это человеческие голоса. К людям он приближаться не хотел. Даже никогда не задумывался об этом, словно для него их просто не существовало. Опустившись обратно в воду, он поплыл к горам.       В бесконечных архипелагах и расщелинах трудно дышать даже под водой. Течение здесь неглубокое — это лишь жалкая крупица по сравнению с раздольем океана павшей Ремурии, где он когда-то покоился. И если возникнет нужда в том, чтобы остаться незамеченным, она останется невыполненной. Хотя бы из-за плотных ленточек на голове, что стали ещё ярче — он видел, как голубым сияла вода прямо перед глазами, хотя сам источник света находился сзади, за густыми и длинными волосами.       Вечно быть на плаву не удастся даже местному жителю океана. Он видел, как лениво выплывают на берег бывалые пухлени, или как осьминоги шелестят по самому дну, небрежно перебирая щупальцами. Да, он был другим, но уставать тоже умел. Без воды трудно, но конечности начинало сводить болью от бесконечных движений. Он провёл в долгом пути целый день, и Лунные приливы заботливо, но тяжело вынесли его на влажную траву.       Снова он дышал понемногу, ведь горло казалось таким же тяжёлым и узким, как воздух здесь. Снова он заходился в раздирающем, болезненном кашле, а глаза увлажнялись так часто, что перед взором плотно застыла влажная пелена.       Это мучение. В воде он свой лишь на долю — перепонки не помогают так, как помогают пухленю его ласты, ведь эти перепонки появились не на морском, а на человеческом теле. Оно несовершенное, неповоротливое, совсем не приспособленное к дышанию под водой. Однако держало его в раковине не один и не два заката цивилизаций. Наклоняясь, он чувствовал, словно держит в груди целый океан. Глубоки вдохи свистели, подобно редкому эху, что раздавалось далеко на вершинах гор; выдохи, наоборот, казались рычащими. Злыми.       Волосы вобрали в себя много воды, утяжеляли его болезненно дрожащие плечи. Он осторожно сжал, перекрутил их с силой — и солёные капли разлилась на зелёную, короткую траву спасительным водопадом. В каких-то прядях уютно устроились маленькие жемчужины, запутались тонкие морские травы. Он знал, что волосы можно прочесать, ровно как и эфемерно-реальные чешуйки на всём его теле. В памяти уже хранилось воспоминание о том, как он вплетает самые кончики своих пальцев в длинную прядь, неуклюже резко тянет вниз, задевает когтями другие пряди… и это было хуже кашля.       Вода помогает принимать. Поверхность заставляет отдавать. Внутри воды у него всё так, как и должно быть. Волосы, гладкие и густые, развевает широкое течение. Дышать легко и приятно, а вес воды внутри ничуть не утяжеляет. Кожу обволакивает с каждой стороны принимающим теплом и мягкостью, согревает, держит в равновесии. Глаза видят далеко и зорко. Заострённые уши улавливают каждую мелкую вибрацию. Тело воспринимает информацию собой, чем-то глубоко внутри, что не требует ни звуков, ни жестов. Сухой воздух же его ненавидит и желает ему боли. Заставляет дёргаться в беспомощности каждый раз, когда хочется мелко вдохнуть; тянет вниз, к сырой почве, сковывает все движения и размах. Заставляет ощутить себя не свободным, бороздящим просторы созданием Океана, а никчёмной, ничего не значащей по сравнению с огромными горами жизнью.       Горы видели всё. Рассвет, угасание, создание и разрушение. Созидание и ненависть, алчность, прощение. Он видел, глядя на них, лишь соль и мокрые разводы.        Вдруг уши напряглись. Челюсть дёрнулась, обнажая кончики клыков. Сначала он почувствовал движение собственного тела, и лишь затем услышал тихий, странный звук. Осторожно опёрся на руку, обернулся, ища источник беспокойства настолько искренне, насколько позволял влажный взор.       Начало пещеры у подножия одной из множества великих гор. Она спрятана за кустами и сухо дышащими деревьями, за жёлтой листвой, не привлекая внимания практически никого. Руки толкнули тело навстречу тайне, вытерли глаза осторожно, и ему удалось увидеть свечение, что исходило изнутри этой пещеры. Тёплое, но не как от огня; скорее жёлтое, постоянное, крепкое.       А в самом низу, на каменистом побережье… лежал хвост. Тёмного оттенка. Тонкий. Неповоротливый и уставший. Кристаллы выпирали прямо из плоти — как у него на руках, только не маленькие и переливающиеся. Большие, грубые, такие же жёлтые, как и свечение. Старые. Он ранее не видел таких ещё ни у кого. Птицы бороздили просторы высоко над морем, их отличительной особенностью были мощные крылья. Подводные существа обладали разными конечностями, помогающими им передвигаться. И этот хвост не принадлежал ни тем, ни тем. Пушистый кончик расходился густыми, яркими вихрями, освещал пространство рядом лишь своей внутренней силой.       И встрепенулся, стоило взгляду чёрных глаз задержаться на них подольше.              Хвост зашевелился.       Первый раз он почувствовал вспышку внутри. Холодные, захлёстывающие с головой волны, языки пламени под рёбрами, яркие пятна цветов прямо перед глазами. Нутро сжалось, словно вспоминая что-то, что не должно было. Что хранилось в секрете ото всех. Самая страшная тайна.       Он не успел осознать и увидеть почувствованное — одним движением рьяно метнулся прямо в воду, устремляясь в противоположную от пещеры сторону. Не оглядывался, не спрашивал себя ни о чём, а просто летел под водой далеко-далеко, пока ленточки не перестали светить так ярко, а конечности не свело до дрожи и боли в спине.       Вокруг был лишь Океан. Горы, из подножия которых он только что сбежал, были уже далеко, но глаза продолжали видеть яркое свечение — оно сдвинулось. Вышло на берег, но не стало преследовать, а проводило одним взглядом. .       …Веки изнемождённо закрылись. Вода, здесь освободившаяся от каменных оков, ставшая лёгкой и пронырливой, подхватила его тело и вновь понесла с собой. ***       Он проснулся в той же раковине, что стала первым его пристанищем. Конечности гудели, казались весом с неподъёмные груды камней. Шею мягко поддерживали жемчужины, а настеленные друг на друга водоросли смягчали их округлые, неровные бока. Вот только теперь вместо одиночества он ощутил чьё-то мягкое присутствие.       Светящиеся рыбы с пёстрыми гребешками заворожили и успокоили его взгляд. Их плавники кружились в воде грациозно, неспеша — они словно танцевали прямо перед его взором, чтобы уменьшить боль и успокоить своими цветами. Рядом подплыл пухлень и заурчал тише, раскатистее обычного. Рыбы, даже самые маленькие, не испугались его и не разбежались. Явно были в сговоре.        В этой глубокой пещере никого, кроме него и воды, никогда не находилось. Долго плыть, некомфортно, холодно… но сейчас небольшое, тёмное пространство наполнилось разными существами. И вместе с ними стало как-то приятнее. Острые клыки обнажились, стоило краям губам слабо, но дрогнуть вверх.       Сейчас он не хотел вспоминать тот звериный страх, что испытал на чужой земле. Сейчас ему было спокойно, тихо и безопасно.       Вода позже вела его во многие другие стороны, желая показать что-то иное.       Где-то было так зелено, душно и влажно, что даже под водой всё цвело разными красками. Стоило ему вынырнуть, как тут же хотелось обратно — но не из-за сухости, а из-за того, что воздух здесь просто застыл на месте, тёплый и липкий. Он немного помнит из того, что довелось увидеть. Лишь в какой-то момент стало так жарко и невыносимо даже на самом дне течения, что пришлось вернуться обратно.       Где-то было опасно. Кружилась голова, вода была полностью пропитана осквернением и была вязкая, мутная, грязная. Он вынырнул вновь лишь по глаза и чуть ли не лишился их в это же мгновение — чёрный смог стелился ровно по глади воды; языки пламени бушевали повсюду, цвели как деревья на одиноких горах и окрашивали всё в жестокий цвет войны. Сгустки чёрной жидкости разливались везде, поражая поверхности, дышали и хлюпали как утопленники, разрывая себя на мелкие участки и распространяясь далее.       Где-то было… никак. Пустота, царившая в этом месте, была странной и слишком шумной, наполненной для чего-то обычного. Он снова чувствовал себя неладно — голова кружилась, чувствуя инородное давление неизвестной ранее силы. Это не вибрации подводных жителей, это что-то оригинальное, что было здесь всегда и заставляло ленты на голове взбешённо мерцать. Взгляд в пейзаже не заметил ничего примечательного — было прохладно, ветер нёсся хаотично, смывая с тёмных скал предания о трудном, запутанном для всех прошлом. Луна освещала поверхность воды сильнее, чем где-либо ещё.       Где-то было холодно. Он ударился головой о лёд, когда захотел вынырнуть, и сразу понял: эта область останется для него загадкой. Тело покрывалось мелкой, сковывающей движения стяжкой, немело. Стоило ему коснуться льда, потрогать его, даже прижаться к поверхности, чтобы ощутить хоть что-то — пальцы словно пронзало сотнями мельчайших игл. Сквозь толщу льда был слышен залихватский смех, завывания стужи и северного ветра. Морозные узоры рассказывали ему об одиночестве, о холоде и гордыне.       Где-то наконец-то стало тихо. Но это затишье не нравилось. Область, где свободно крутились лопасти у мельниц, а на берегу росли причудливые красные цветы, ощущалась скорбно и слишком безжизненно. Он чувствовал запах пепла, запах ушедшей в небытие и побеждённой жизни. Последствия этого жили во всей природе округи, включая странную, не вписывающуюся в общий вид жестокую гору. Ему подумалось, что ещё не время — ветер обязательно унесёт всё с собой.       А затем снова возвращаться назад, в Первое место, проплывая мрак, гибель и холод. Ему хочется спрятаться в своей укромной пещере, осмотреть дворец на Капитолийском холме ещё раз, или и вовсе заплыть внутрь, следуя вдоль разбитой дороги, подобно персонам тех времён. Ему хочется быть там, где всё понятно, где тепло. Где можно спокойно вздохнуть, открыть глаза, ощутить себя на своём месте.       Но вода зовёт его наружу. Настала пора выходить. ***       В этот раз вода не пускала обратно. Она словно покрывалась невидимой плёнкой всякий раз, стоило рукам коснуться её, и не пускала ни на отмель, ни тем более вглубь. Не получалось коснуться волн — они и так испаряются внезапно, эфемерно быстро, но теперь над ним словно кто-то смеялся. Он. Он, которого выплюнуло на берег вместе с водорослями и морской пеной из самого дна. Он, который впервые открыл свои глаза в большой раковине. Он, у которого плотные перепонки меж человеческих пальцев, прочные когти, чешуя и странные ленточки на голове. Он, у которого светятся руки так, как не светятся ни у одного морского существа. Не может попасть в место своего рождения.       Он сидел на берегу, пусто глядя в отражение Луны на небе. Ткань на плечах уже высохла, морской бриз не пропускала сквозь себя, но и от зноя не защищала. Всё ощущалось не так. Он не должен быть здесь надолго, он никогда не оставался здесь на так много приливов, чтобы его волосы успели полностью высушиться и распушиться. Веки слабо прикрылись. Он попытался коснуться волн ещё раз, даже резко и неожиданно, словно стараясь прорваться, но не учёл, что вода всё видела и понимала. Маленькие рыбки спокойно выпрыгивали на поверхность, описывали дугу и падали вниз, принимаемые холодным течением. Где-то показалась мордочка — маленький пухлень выглянул за воздухом, а его мама рядом заботливо вычёсывала белый пух со спинки.       То есть, вода не пускает исключительно его.       Мгновения, когда он лежал на берегу, тянулись бесконечно. Перед глазами ничего не менялось — всё та же Луна, те же размытые очертания земель вдали. То же дерево колышется где-то над головой, то тяжело прикрывая его тело своими ветвями, то открывая его и себя холодному ветру. Веки тяжело опускались и открывались. Когти скребли по песку, выводя какие-то неизвестные узоры.       Он не хотел здесь. Всегда, когда ему приходилось подниматься на ноги, они предательски шатались и подкашивались — в воде они нужны лишь немного, они плавные и невесомые, но на суше… Это издевательство. Самое ужасное и отвратительное. Всё тело не может удержаться ровно, оно слишком громоздкое, неравномерное. И вокруг так пусто, сухо, неприятно…       Когда он сделал первый нацеленный шаг, держась за ствол дерева, всё внутри опять разгорелось и разбилось на мелкие части. Ноги слабее, чем в воде, и не могут удержать равновесие. Лёгкие пытались взять в себя воздуха с запасом, однако вода, находящаяся в них уже перманентно, протестовала. Он скатился вниз, царапая когтями дерево, и вновь зашёлся мокрым хрипом, дрожа плечами и закидывая голову назад. В этом теле слишком тяжело. Он не сможет с ним долго на суше. Почему всё так…       Ночь встречала прохладными, свежими объятиями. Было так странно проводить столько мгновений здесь, в сухом и спёртом воздухе, ощущавшемся так неправильно… Но хуже всего дела обстояли со зрением. Его глаза, приспособленные к воде и чрезвычайно зоркие на глубине, на поверхностном климате мокли постоянно, и тогда зрение совершенно размывалось. Не было видно ничего перед собой. Только очертания природы, собственных тёмных рук… и бесконечные волны.       Ранее он бороздил океан. Бывал в совершенно разных местах, своими глазами наблюдая все чудеса чужого ему мира, все подводные пещеры, затонувшие здания и корабли. Видел морских животных, общался с ними, порой даже играл. Вода толкала его вперёд всякий раз, когда он сомневался или преодолевал самого себя; она бережно выносила его в своём чреве и поднесла этому миру, укутывая тысячами заботливых и мокрых рук. Она всегда была частью него, а он — частью неё, пускай и не понимал, что он такое.       Но ни разу ещё вода не подносила ему что-то.       Это была волна. С виду обычная, высокая, словно возвышающаяся, чтобы проверить его состояние и доложить об этом вниз... но приподнялась она так, чтобы осторожно, лишь своими кончиками обнять край чего-то инородного сверху, облизнуть это пеной и вручить в когтистые руки.       Гладкое, тонкое, шуршит. Сухое. Ровное.       Пришлось открыть глаза, всё ещё различавшие лишь силуэты. Но эту вещь они увидели хорошо. Она тоже была глубоко пропитана энергией воды, а с элементальным зрением проблем не было даже в самой тёмной ночи — он чувствовал свою стихию нутром, а не видел глазами. Коготь с непривычки грубо подцепил тонкий краешек. Раскрыл хрупкие пластинки бумаги, вытягивая оттуда что-то важное.       Глаза впервые пробежались по символам. Он ранее не мог видеть их — под водой ничто не содержало даже стёртые временем надписи, однако эти ощущались знакомыми. Родными. Словно он уже когда-то их знал, просто забыл спустя долгое время… «К тебе.»       Дыхание остановилось на пару мгновений. Он сделал вдох, выдох, и глаза скользнули дальше. С каждой новой строчкой, с каждым новым словом он ощущал, как его что-то захлёстывает, словно волна накрыла его с головой и унесла на самое дно.       Но нет, он стоит на прохладном берегу, объятый чистейшей энергией воды, и читает неизвестное письмо, которое ему принесло течением прямо в руки. К тебе Дитя воды, Я рада, что смогла тебя узнать среди бурь и шторма нынешних веков. Ты узнаешь обо всём позже, когда придёт твоё время. Вода должна была предупредить. Пойми меня, безымянную. Я не ищу тебе зла и не желаю оправдать кого-то. Единое желание теплится в моём сердце, и я хочу поведать тебе о нём. Знаю, ты разделишь мои чувства, как никто иной. Ты. Особенный ты. Уникальный ты. Рождённый среди грозного течения и гибели древней цивилизации. Воспитанный слиянием живого и естественного.       Стремительный и хищный, подобно волне, но любопытный, как молодой ручей. Своим существованием ты заставляешь преклоняться пред собой и огромные моря, и маленькие лужицы. Шум твоего сознания никогда не покидал и не покинет эти священные воды. Я взываю к тебе, Дитя воды. Я никогда не желала отнимать то, что не могло принадлежать мне. Я истинно чувствую стыд и раскаяние за всё, что причинила тем, кто был до. Я не собираюсь несправедливо расправляться с этим наследством, но решать суждено не мне. Когда подобные правила вступают на поле игры, мудро обратиться к источникам. Пускай идея моя станет основой сильнейшей воле, а руки твои будут вершить и исполнять. Приди же сюда, в людской мир. Узри и вспомни то, как всё успело измениться. Я даю тебе своё благословение и в то же время искреннюю мольбу. Ты вынесешь свой приговор и своё мнение. В зрительном зале величайшего театра я оставлю для тебя место с наилучшим обзором. ...       Голова осторожно повернулась в сторону. Осмысленные только что слова эхом разнеслись внутри, оставляя то ли пустоту, то ли ответственность... Он ощущал откуда-то отчётливый, настойчивый зов. Словно тонкие, невидимые элементальные нити, привязанные к самой его душе, кем-то оттягивались и заставляли направляться навстречу. Пришлось встать окончательно, снова держась за ствол крепкого дерева.       Нос потянулся вперёд. Глаза, полуслепые в ночной темноте, оставались прикрытыми — он не видел ничего странного или необычного, просто чувствовал и отдавался полностью этому инстинкту, не нуждаясь ни в чём ещё.       Его зовёт вода. Та же, что преподнесла ему это письмо. Уже не первозданная стихия — Архонт, о которых далёкие течения рассказывали ему сотни историй.       Она снова направляет.