VIII. Шаг в пустоту.

Очередное утро началось с того, что Сандроне чуть не сломала палец о спинку кровати. Она проснулась от очередного горна, за все несколько дней он должен был стать привычным, но так и не стал, — и резко села, забыв, что кровати здесь панцирные и с острыми углами. Удар пришёлся по мизинцу, и она взвыла сквозь зубы, зажимая руку между колен. — Блядь! — прошипела она. — Сука! Ненавижу! Коломбина, которая уже сидела на своей кровати и расчёсывала волосы, вздрогнула от неожиданности и выронила расчёску. Та с глухим стуком упала на деревянный пол. — Что случилось? — спросила она, оборачиваясь. — Этот чёртов горн, — процедила Сандроне, тряся рукой. — И эта чёртова кровать. Я тут уже, блядь, столько дней сплю, и каждый раз как на минном поле. Когда мы вернёмся, я эту кровать сожгу. Лично... — Ты сначала вернись, — спокойно ответила Коломбина, поднимая расчёску. — А потом уже сжигай что хочешь... Сандроне хотела ответить что-то едкое, но вовремя заметила, что Коломбина заплетает волосы не так, как обычно. Вместо привычного хвоста она заплетала косу — медленно, старательно, и у неё получалось плохо. Пряди выбивались, путались, и она тихо ругалась себе под нос — что-то совсем неразборчивое, но явно не комплименты своей шевелюре. — Дай помогу, — сказала Сандроне, вставая и подходя к ней. — Я сама, — возразила Коломбина. — Сама ты уже десять минут возишься... Я засекла, садись. Коломбина вздохнула и послушно опустила руки. Сандроне встала за её спиной и начала заплетать косу. Её пальцы двигались неуклюже — она вообще не умела заплетать косы, — но старалась. В комнате было тихо, только слышалось их дыхание и далёкие звуки горна, который всё ещё завывал над лагерем. — Ты чего вдруг решила косу заплести? — спросила Сандроне, пытаясь справиться с непослушной прядью. — Не знаю? Захотелось. — Просто так? — Просто так. Сандроне завязалa кончик косы резинкой и положила руки ей на плечи. Коломбина накрыла её ладони своими. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными после умывания. — Ты дрожишь, — тихо сказала она. — Тоже замёрзла? — Нет, — ответила Сандроне. — Просто... не знаю. Нервы. Она наклонилась и поцеловала Коломбину в макушку. Та прикрыла глаза и на секунду прижалась спиной к её груди. Молчаливый жест. Тёплый. Родной. Сандроне вдруг подумала, что за все эти дни в «Маяке» они ни разу не говорили о том, что будет после. После возвращения, после всего. Они просто жили — день за днём, — и это было самое правильное, что они могли сделать. — Ты как? — спросила она, всё ещё держа руки на её плечах. — Держусь, — ответила Коломбина. — А ты? — Тоже пока. На линейке Аля стояла в последнем ряду, как всегда, но сегодня она выглядела иначе. Сандроне не сразу поняла, что изменилось. А потом заметила: у неё был новый галстук. Чистый, отглаженный, завязанный аккуратным узлом. Как будто она готовилась к чему-то важному. Как будто хотела выглядеть достойно. — Это плохой знак, — тихо сказала Сандроне, наклоняясь к Коломбине. — Почему? — Когда человек собирается умирать, он часто приводит себя в порядок. Я где-то читала. Или в кино видела. Не помню. Коломбина побледнела. Её рука нашла руку Сандроне и сжала её до боли. — Может, это просто совпадение, — прошептала она. — Может, ей просто захотелось выглядеть красиво. Девушки иногда хотят выглядеть красиво просто так. — Может, — согласилась Сандроне, хотя в глубине души знала, что это не так. Она слишком хорошо помнила легенду. Слишком хорошо знала, чем кончится эта история. После завтрака они сидели на скамейке у реки. Это место стало их ещё одним убежищем. Единственным, где можно было спрятаться от шума лагеря и от собственных мыслей. Сандроне курила, стряхивая пепел прямо на землю. Ей было плевать на правила. Коломбина сидела рядом, обхватив колени руками, и молча смотрела на воду. Между ними повисла тяжёлая, давящая тишина, но это была не та тишина, что бывает после ссоры. Это была тишина разделённой боли. — Она уже всё решила, — тихо сказала Сандроне, глядя, как дым растворяется в воздухе. — Я видела её глаза на линейке... В них была не грусть, не страх, нет. В них была пустота. Как будто её уже нет, а тело ещё здесь. Коломбина не ответила. Она просто придвинулась ближе и положила голову на плечо Сандроне. Та обняла её за плечи, прижала к себе. От Коломбины пахло хвоей и казённым мылом. Запах «Маяка»... Запах, который они запомнят на всю жизнь, даже если захотят забыть. — Я не знаю, как мы это переживём, — прошептала Коломбина. — Я не знаю, как смотреть и ничего не делать. — Мы уже это делаем, — горько ответила Сандроне. — Мы, блядь, уже это делаем. И это самое хреновое. Она затянулась и выдохнула дым через нос. Потом повернулась к Коломбине и посмотрела на неё долгим взглядом. — Знаешь, что я поняла за эти дни? — сказала она. — Я никогда не думала, что смогу так сильно переживать за кого-то, кого не знаю... Я повторяюсь, но всё равно... — Это эмпатия, — ответила Коломбина. — Ты просто живой человек... — Я не человек... Я злой, колючий, матерящийся ёжик. — Ты мой злой, колючий, матерящийся ёжик, — Коломбина слабо улыбнулась. — И я тебя люблю. Сандроне замерла. Потом медленно выдохнула и прижала её к себе ещё крепче. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Хоть и не понимаю, как это работает. Но люблю. И это, блядь, единственное, что имеет смысл во всей этой херне. Они просидели так до самого обеда, не в силах ни уйти, ни заговорить снова. Просто были вместе. И это было единственное, что они могли делать. Вечером, перед отбоем, они вышли на крыльцо своего корпуса. Лагерь затихал — где-то пели последнюю песню у костра, где-то вожатые перекрикивались, проверяя отряды. Небо было ясным, звёздным, и луна висела над лесом, как огромный бледный глаз. — Смотри, — сказала Коломбина, указывая вверх. — Падающая звезда. Сандроне подняла голову. По небу прочертилась тонкая серебряная линия и исчезла. — Загадала желание? — спросила она. — Да, — ответила Коломбина. — Но не скажу какое! Иначе не сбудется. — Это глупость, — сказала Сандроне. — Звёзды не исполняют желаний. Они просто сгорают в атмосфере. — Ты невыносима, — вздохнула Коломбина, но в её голосе не было злости. — Знаю, но ты меня всё равно любишь. — Люблю, по непонятной причине. Сандроне обняла её за плечи, и они стояли так, глядя на звёзды, пока не продрогли полностью. А потом пошли спать. В ту ночь Сандроне долго не могла уснуть. Она лежала и смотрела в потолок, слушая, как дышит Коломбина рядом. И думала о том, что будет через несколько дней. И о том, что она ничего не может изменить. И о том, что это, наверное, самое страшное — знать и не мочь. Она повернулась на бок и посмотрела на Коломбину. Та спала, свернувшись калачиком, и её лицо было спокойным. Сандроне протянула руку и осторожно, почти невесомо, коснулась её щеки. — Я не дам тебе исчезнуть, — прошептала она. — Никогда... Коломбина не ответила. Она спала. Но Сандроне знала: она слышит. Даже во сне. *** Новое утро началось с дождя. Мелкая, противная морось висела в воздухе, превращая лагерь в серое, унылое болото. Линейку отменили, и все сидели по корпусам, играли в карты, читали или просто слонялись без дела. Сандроне и Коломбина остались в своей комнате. Они лежали на сдвинутых кроватях, укрывшись одним одеялом, и слушали, как капли стучат по крыше. — Ненавижу дождь, — сказала Сандроне. — От него всё становится мокрым и холодным. И настроение хреновое. — А мне нравится, — ответила Коломбина. — Когда дождь, кажется, что весь мир затихает. Можно просто лежать и ничего не делать. — Мы и так ничего не делаем. — Ну вот. Дождь нам в этом помогает. Сандроне фыркнула и прижалась к ней ближе. Под одеялом было тепло и уютно, и на секунду она позволила себе забыть обо всём — о башне, об Але, о том, что должно случиться. Просто лежать и чувствовать, как бьётся сердце Коломбины. Просто быть. После обеда дождь закончился, и они вышли на улицу. Лагерь ожил, запахло мокрой травой и свежестью. Они шли по аллее, держась за руки, когда Сандроне увидела Олега. Он стоял у административного корпуса, привалившись плечом к стене, и разговаривал с начальником лагеря. Вид у него был потерянный, даже жалкий. Когда он вышел, то на секунду встретился взглядом с Сандроне. В его глазах она увидела страх и стыд. Осознавая что он сделал, её трясло. Она сжимала и разжимала кулаки, пытаясь успокоиться. Дыхание было тяжёлым, хриплым. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Олег стоял, уже опустив голову. Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл, шаркая ногами, как старик. Как человек, который уже всё потерял. Коломбина прижала Сандроне к себе, гладила по спине, шептала что-то успокаивающее. Та дышала тяжело, с хрипом. — Ненавижу его, — прошептала она. — Как же я его ненавижу. Ты даже не представляешь! — Представляю, — ответила Коломбина. — Я тоже его ненавижу. Но ты не можешь ему ничего сделать. Ты же сама говорила: это уже случилось двадцать лет назад... Мы ничего не изменим. — Я знаю! — Сандроне вырвалась и отошла на несколько шагов, запуская пальцы в волосы. — Знаю! Но как же это бесит! Как бесит быть такой беспомощной! Стоять и смотреть, как всё катится к чертям, и ничего не мочь! Коломбина подошла к ней и взяла за руку. Сандроне не отстранилась. — Пойдём отсюда, — тихо сказала Коломбина. — К реке... Там спокойнее. Они пошли к реке. Сандроне всю дорогу молчала, сжимая челюсти так, что желваки ходили под кожей. Только когда они сели на скамейку, она наконец выдохнула и закрыла лицо ладонями. — Прости, — сказала она. — Я сорвалась. Напугала тебя... И всех остальных, кто это слышал. — Ты меня не напугала, — ответила Коломбина. — Ты меня... впечатлила. Я не знала, что ты можешь так кричать. — Я сама не знала. — Сандроне горько усмехнулась. — Видимо, могу. Когда-то давно, ещё до лагеря, я думала, что вообще не умею злиться. Что я просто холодная и равнодушная. А теперь... теперь я ору на людей и готова им морды бить... — Это потому что тебе не всё равно, — сказала Коломбина. — Ты живая... Я говорила, и это хорошо. — Хорошо? — Сандроне подняла голову. — Я чуть не избила человека, который, технически, ничего мне не сделал... Это не «хорошо», это... — Это по-человечески, — перебила Коломбина. — Ты хотела защищитиь ту, кого не можешь защитить из-за обстоятельств. Это нормально, и правильно. Сандроне долго молчала, глядя на воду. Потом тихо сказала: — Я не хочу быть такой... яне хочу так сильно чувствовать... Это больно. — Я знаю, — Коломбина взяла её за руку. — Но это и есть жизнь. Больно — значит, ты жива. Они просидели у реки до самого вечера. Никто не говорил. Вечером, когда они уже лежали в кровати, Сандроне долго не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, пока Коломбина не повернулась к ней и не положила руку на её щёку. — Эй, — прошептала она. — Ты не одна... Слышишь? Сандроне закрыла глаза и прижалась губами к её ладони. — Я знаю, — ответила она. — Ты — единственное, что держит меня сейчас на плаву. Если бы не ты, я бы, наверное, уже что-нибудь сломала... Или кого-нибудь... — Это был бы перебор, — слабо улыбнулась Коломбина. — Давай просто держаться вместе... Как всегда. — Как всегда, — повторила Сандроне. — Вместе... Она обняла Коломбину, и они заснули, прижавшись друг к другу, слушая, как ветер шумит за окном. *** Следующий день был солнечным и тёплым, и это казалось почти издевательством. Как будто природа не знала, что должно случиться. Птицы пели, где-то смеялись дети, и лагерь «Маяк» жил своей обычной жизнью — так же, как жил все эти семнадцать дней. После завтрака они пошли в библиотеку — не потому что им нужны были книги, а потому что это было единственное место, где можно спрятаться от шума. В библиотеке было пыльно и тихо. Солнце пробивалось сквозь немытые окна, рисуя на полу золотые квадраты. Пахло старой бумагой и сушёными яблоками — этот запах оставался здесь неизменным, сколько Сандроне себя помнила. — Что будем искать? — спросила Коломбина, оглядывая стеллажи. — Не знаю, — ответила Сандроне. — Может, найдём что-то ещё про Алю. Может, какие-то записи. Или просто посидим... Я устала. Они разбрелись по углам. Сандроне перебирала старые подшивки, а Коломбина листала книги на дальней полке, когда вдруг позвала её: — Смотри. Она держала в руках старый фотоальбом. Его страницы пожелтели от времени, углы обтрепались, и от него пахло пылью и чем-то ещё — может, старым клеем. На одной из страниц была фотография: Аля, счастливая, смеющаяся, с блестящими глазами. Она стояла у реки и махала рукой, как будто приветствовала кого-то за кадром. Её светлые волосы развевались на ветру, а глаза — светло-голубые с фиолетовым отливом — сияли. — Это она, — прошептала Коломбина. — Смотри, какая она здесь. Не то что сейчас. Сандроне долго смотрела на снимок. Потом аккуратно вытащила его из альбома и спрятала в карман. — Зачем? — спросила Коломбина. — Чтобы помнить, — ответила Сандроне. — Чтобы, когда всё закончится, у нас было доказательство, что она легенда настоящая, что она не просто дух... — Мы теперь преступники, — заметила Коломбина. — Украли фото из библиотеки... Двадцать лет назад. — Мы и так уже украли форму и живём в нелегальной комнате, — парировала Сандроне. — Так что мы рецидивисты. Привыкай! Коломбина фыркнула. Это был слабый смех, почти незаметный, но он был. И от этого звука у Сандроне внутри что-то немного разжалось. Вечером они снова сидели у реки. Сандроне достала фотографию и долго смотрела на неё, водя пальцем по краю. — Она красивая, — тихо сказала она. — Я никогда не говорила, но она красивая... По-настоящему. — Очень, — согласилась Коломбина. — И она заслуживала лучшего... Лучшей жизни... Людей вокруг. — Мы расскажем её историю, — сказала Сандроне. — Когда вернёмся. Мы расскажем хотя бы нашим... Чтобы знали, помнили.. — Обещаешь? — Обещаю. Коломбина придвинулась ближе и поцеловала её. Легко, нежно, в уголок губ. Сандроне ответила на поцелуй, и на секунду весь мир исчез — остались только они двое, река и звёзды над головой. А потом они просто сидели, обнявшись, и смотрели, как луна поднимается над лесом. — Я люблю тебя, — сказала Коломбина. — Мне кажется, я говорю это слишком часто, но это правда. Ты — единственное, что не даёт мне сойти с ума. — Я тоже тебя люблю, — ответила Сандроне. — И ты не говоришь это слишком часто... Ты говоришь это ровно столько, сколько нужно. *** Утро последнего дня было солнечным и тёплым. Птицы пели, где-то смеялись дети. Природа не знала, что должно произойти... Или знала, но ей было всё равно. Сандроне и Коломбина пришли к башне. Аля уже стояла на самом верху, у перил, всё как они и думали. Её светлые волосы развевались на ветру. Она была похожа на птицу, готовую взлететь. Только лететь она собиралась вниз. Коломбина вцепилась в руку Сандроне. Её била крупная дрожь. — Мы не можем... — прошептала она. — Мы должны... — Мы ничего не можем, — тихо ответила Сандроне, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Только смотреть... Аля подняла голову и посмотрела прямо на них. В её глазах не было страха. Только покой и странная, всепонимающая печаль. Она чуть заметно улыбнулась и кивнула им... Как будто прощалась, или благодарила. А потом она закрыла глаза и сделала шаг вперёд. Коломбина закричала. Это был крик чистой, незамутнённой боли, разорвавший тишину. Она рванулась вперёд, но Сандроне удержала её, прижав к себе со всей силы. — Не смотри! — прошептала она, зарываясь лицом в её волосы, чувствуя, как по её собственным щекам текут слёзы. — Не смотри... Глухой удар. И тишина. В моменте, мир вокруг них начал искажаться. Башня поплыла, деревья стали вытягиваться и скручиваться, небо пошло трещинами, из которых хлынула знакомая, всепоглощающая тьма. Но на этот раз она не была враждебной. Она была как объятие. Как возвращение домой. Сандроне почувствовала, как земля уходит из-под ног, и сильнее прижалa к себе Коломбину. — Мы возвращаемся... — прошептала она. Тьма сомкнулась вокруг них, и мир «Маяка» исчез навсегда. *** Они очнулись на поляне. Той самой, у подножия водонапорной башни. Но теперь всё было по-старому. Башня ржавая и заброшенная. Вокруг глубокая, тихая ночь. Пахнет хвоей и сыростью — запахами их настоящего мира. Сандроне лежала на спине, чувствуя, как холодная роса пропитывает её одежду. Всё тело ломило, словно она пробежала марафон. Голова гудела. Она повернула голову и увидела Коломбину, лежащую рядом. Её глаза были закрыты, но дыхание — ровным. — Коломбина, — прошептала она, сама не узнавая свой голос. — Эй... Мы походу вернулись. Коломбина открыла глаза. В них стояли слёзы. — Я не верю что видела это, — прошептала она. — Картинка до сих пор стоит перед глазами... — Тоже, — ответила Сандроне. Они медленно, с трудом сели. Голова кружилась, мышцы ныли, а во рту стоял мерзкий металлический привкус. Сандроне огляделась. Поляна была пуста. Ни Серёжи, ни Ани, ни Миши, ни Вики. Только ночь, луна и стрекот сверчков. — Где все? — спросила Коломбина, сжимая её руку. — Не знаю, — ответила Сандроне. — Может, они ушли... Для нас прошёл почти месяц. А для них... сколько прошло для них? Она посмотрела на небо, пытаясь определить время. Луна стояла высоко, но на востоке ещё не было и намёка на рассвет. Глубокая ночь. Час, может, два до рассвета. — Для них, наверное, прошло всего несколько часов, — сказала она. — Не знаю, наверное ищут нас. Или... Она не закончила. Коломбина прижалась к ней, и они сидели так, на холодной траве, пытаясь осознать, что всё закончилось. Что они вернулись. Спустя время Сандроне с трудом поднялась и помогла встать Коломбине. Ноги не слушались, тело всё ещё помнило долгие дни в «Маяке». Не сговариваясь, они медленно побрели по тропинке. Но не в сторону лагеря, где они жили сейчас, а по старой привычке — к дальнему корпусу, у самого леса. К тому самому, где провели все эти семнадцать дней. Только подойдя к его тёмным окнам, они остановились и поняли, что сделали. — Блядь, — тихо сказала Сандроне, глядя на закрытую дверь. — Мы идиоты. — Просто привычка, — ответила Коломбина, прислоняясь к стене. — Я уже почти забыла, где наша настоящая комната. Они постояли так ещё минуту, держась за руки, а потом медленно, шаг за шагом, направились к своему настоящему корпусу. Им предстояло прожить ещё много таких дней. Но это был первый шаг. Шаг домой.