IV. Дальше — больше.

Утро после возвращения Миши началось не с горна. Горн прозвучал как обычно, в половине восьмого, но Сандроне его не услышала — она проснулась за час до него, когда небо за окном только начало рассветать, и просто лежала, глядя в потолок. Сон не шёл. Она и не ждала его. В комнате было тихо. Вика спала на соседней кровати, свернувшись калачиком под одеялом, и даже во сне выглядела не так, как обычно. Без маски. Без этой вечной полуулыбки. Просто уставшая девушка, которая тоже что-то переживала — может быть, не такое, как все, но что-то своё. Сандроне села на кровати и потянулась за толстовкой. Той самой, которую вчера отдавала Коломбине. Она всё ещё слабо пахла ею — цветами, что ли, или просто лесом. Сандроне натянула толстовку и замерла, прижав воротник к лицу. Подумав о том, что это глупо, одёрнула себя и встала. Коломбина вернула толстовку ещё вчера, за пять минут до отбоя. За окном лагерь просыпался. Слышно было, как хлопают двери корпусов, как вожатые перекрикиваются на линейке, как кто-то из младшего отряда с визгом пробежал по дорожке — кажется, за ним гнались с водяным пистолетом. Обычный лагерный шум, такое же обычное утро. Как будто ничего не случилось. Сандроне вышла на крыльцо и закурила. Она знала, что нельзя курить на территории, но сейчас ей было плевать. Дым поднимался в холодный утренний воздух, смешиваясь с туманом, который стелился над травой. Где-то вдалеке, над лесом, чернела та самая водонапорная башня. Она была точно такой же, как вчера — ржавой, старой, заброшенной. Но теперь Сандроне смотрела на неё иначе. Там, наверху, что-то было... Что-то, что знало их имена теперь уж точно. Она докурила, затоптала окурок в пепельницу — старую консервную банку, которую кто-то приспособил под это дело, — и пошла на зарядку. Не потому, что хотела. Просто нужно было чем-то занять себя до того, как лагерь окончательно проснётся и начнётся обычная рутина. Зарядка проходила на спортивной площадке. Вожатая Марина — та самая, которая вела линейку в первый день, — стояла в центре круга и показывала упражнения. Наклоны, приседания, махи руками. Младший отряд старательно повторял за ней, старший делал вид. Сандроне встала с краю, рядом с Серёжей, и лениво выполняла движения. — Ты как? — спросил Серёжа, наклоняясь вперёд. — Выглядишь так, будто не спала... — Я и не спала. — Я тоже. — Он выпрямился и покосился на неё. — Всё думал о вчерашнем... О том, что сказал Миша, и о том, что мы видели. — И? — И ничего... Просто... не верится. Я всю жизнь думал, что призраки — это сказки. А теперь... Он не закончил. Да и не нужно было. После зарядки все потянулись в столовую. Завтрак проходил как обычно — каша, чай, булочки с маслом, гул голосов под высоким потолком. Сандроне взяла поднос, налила себе чай и села за дальний столик у окна. Через минуту к ней подсела Коломбина. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, малиновые пряди были небрежно заправлены за уши. Но она улыбнулась, когда встретилась взглядом с Сандроне. — Ты как? — спросила она. — Не спала... А ты? — Тоже. — Коломбина помешала кашу ложкой, но есть не стала. — Всю ночь думала. О том, что мы видели и... что она... Аля... она ведь не прощалась же с нами... Она злилась... Я это чувствовала... Она просто... затаилась. — Я тоже это чувствую. Они замолчали. За соседним столом кто-то рассмеялся — громко, заливисто, — и этот смех прозвучал почти чуждо. Как будто они находились в параллельной реальности, где всё ещё было нормально, где не было ни башни, ни духа, ни крика в ночи. Через пару минут к их столу подошёл Серёжа с подносом. — Можно? — Садись. Он сел напротив, поставил поднос и сразу перешёл к делу: — Я тут кое-что слышал. Утром, когда мимо вожатых проходил. Они стояли у административного корпуса, разговаривали. Я не специально подслушивал, просто шёл мимо. Один сказал: «В этом году тихо, тьфу-тьфу». А второй ответил: «Да, в прошлую смену уже к этому времени двоих недосчитались». Представляете? Двоих... Реально каждую смену. — Они знают, — тихо сказала Коломбина. — И молчат... — Они не могут ничего сделать, — сказала Сандроне. — Вызвать полицию? Сказать, что дух забирает людей? Кто им поверит? Вот они и пишут в отчётах «ушёл в самоволку» и забывают. — Но мы не можем забыть, — сказала Коломбина. — Мы уже в этом. Мы видели её. Мы слышали её. Она знает наши имена. — И что мы будем делать? — спросил Серёжа. Сандроне отставила чашку. — Мы пойдём в библиотеку. Ещё раз. Там могут быть старые записи, отчёты, что-то, что объяснит, почему она здесь и как её остановить? — А если не объяснит? — Тогда придумаем что-то ещё. Они договорились встретиться после обеда. Когда Сандроне выходила из столовой, её догнала Вика. Она возникла как-то незаметно — просто оказалась рядом, идя плечом к плечу. — Ты вчера была на башне, — сказала она с задумчивой ноткой. — С ней... — И что? — Ничего. — Вика помолчала. — Просто я поняла кое-что. — Что именно? — Что ты не такая, как я думала. Ты не просто странная. Ты... — она запнулась, подбирая слово, — смелая. Или безрассудная. Я пока не поняла. Сандроне покосилась на неё. Вика смотрела прямо, не отводя взгляда. Что-то в её лице изменилось. Обычная насмешливая маска исчезла, и под ней проступило что-то другое. Что-то более честное. — Зачем ты мне это говоришь? — Не знаю. — Вика пожала плечами. — Просто захотелось. Увидимся. Она свернула к своему корпусу, а Сандроне пошла дальше. И только у самой двери поняла, что Коломбина, выходившая из столовой следом, видела эту короткую сцену. Она ничего не сказала, но её пальцы чуть заметно сжали край кофты. *** День тянулся медленно. После обеда они втроём — Сандроне, Коломбина и Серёжа — отправились в библиотеку. Вожатые не возражали: библиотека считалась «культурным досугом», и никто не проверял, что именно они там читают. Библиотека встретила их привычным запахом пыли и старой бумаги. Солнце пробивалось сквозь немытые окна, рисуя на полу золотые квадраты. Пахло сушёными яблоками — наверное, вожатые хранили здесь запасы на зиму. Сандроне чихнула. — Ищите всё, что связано с лагерем, — сказала она. — Старые газеты, журналы, отчёты. Особенно за те годы, когда были пропавшие. Они разошлись по углам. Сандроне перебирала подшивки местной газеты — пожелтевшие, пахнущие временем. Серёжа листал журналы. Коломбина опустилась на колени у самой дальней полки, где лежали самые старые книги. — Смотрите, — позвала она минут через пятнадцать. В руках у неё был старый журнал учёта смен. Потрёпанный, с выцветшей обложкой и пожелтевшими страницами, исписанными разными почерками. Она раскрыла его где-то посередине. — Это записи вожатых. За разные годы. Вот, слушайте: «Июль, смена третья. Двое учащихся ушли ночью и не вернулись. Поиски результатов не дали. Причины неизвестны». А вот ещё: «Август, смена четвёртая. Один пропавший. Тело не найдено». И дальше — почти каждое лето. Иногда двое, иногда один. И ни слова о том, почему. — Можно? — Сандроне взяла журнал и пролистала. На полях были пометки — торопливые, сделанные разными почерками. Одна привлекла её внимание: «Она снова здесь. Я слышал её прошлой ночью. Она зовёт. Она знает моё имя. Я не пойду». Дата — восемь лет назад. — Ещё, — сказала Коломбина. Она перевернула несколько страниц. — Вот: «Он пошёл. Мы не успели. Прости». И подпись — просто буква «М». Они переглянулись. — Они знали, — тихо сказал Серёжа. — Все эти годы. Знали и ничего не делали. — А что они могли сделать? — спросила Коломбина. — Вызвать полицию? Сказать, что дух мёртвой девушки забирает людей? Кто бы им поверил? — Повторив слова Сандроне. — Никто, — ответила Сандроне. — Поэтому они молчали. И поэтому она всё ещё здесь. Коломбина перевернула ещё несколько страниц и вдруг замерла. Её пальцы, державшие журнал, побелели. — Что там? — спросил Серёжа. — Здесь список. — Голос у неё стал странным, напряжённым. — Имена. Фамилии. Годы. Это... это список тех, кто пропал. Кто-то вёл его. Кто-то пытался запомнить. Она повернула журнал к ним. На последних страницах, аккуратным, почти ученическим почерком были выписаны имена. Десятки имён. Напротив каждого — дата и короткая пометка: «ушёл ночью», «не вернулся с прогулки», «пропал без вести». И все они — каждое лето, из года в год. — Сколько их? — спросила Сандроне. — Много, — прошептала Коломбина. — Очень много. Они молчали. Пыль танцевала в солнечном свете. Где-то за стенами библиотеки лагерь жил своей обычной жизнью — смех, крики, плеск воды из душевых. А здесь, в этой пыльной комнате, лежал список мёртвых. — Мы должны остановить её, — сказала Сандроне. — Не просто спасти себя... Остановить... Чтобы этот список не пополнялся... — Но как? — спросил Серёжа. — Не знаю. Но мы что нибудь придумаем. Когда они вышли из библиотеки, вечернее солнце уже золотило верхушки сосен. День клонился к закату, и тени стали длиннее. На крыльце сидела Вика. Она поднялась, увидев их. — Долго вы там. — Ты следишь за мной? — спросила Сандроне. — Нет. Просто ждала. — Вика отряхнула джинсы и пошла рядом с ней — не с Коломбиной, не с Серёжей. Только с ней. — Что нашли? — Ничего хорошего. — Расскажешь? — Зачем тебе? — Затем, что я тоже была у того костра. Я тоже слушала легенду. И у башни! И если эта тварь решит прийти за мной, я хочу знать, с чем имею дело! Сандроне покосилась на неё. Вика говорила серьёзно — без обычного ехидства, без игры. И всё же было в её взгляде что-то ещё. Что-то личное, что Сандроне не могла пока расшифровать. — Список, — сказала она наконец. — Мы нашли список. Тех, кто пропадал здесь за последние годы. Их много. Очень много. Вика побледнела. — И... все они?.. — Да. Она забирает людей. Каждое лето. Уже много лет. Вика молчала. Потом тихо сказала: — Значит, мы все в опасности. — Да. По пути к корпусу Вика вдруг коснулась рукава Сандроне. — У тебя нитка, — сказала она и легко смахнула невидимую пушинку с её плеча. Жест был быстрым, почти незаметным. Но Коломбина, шедшая чуть позади, это видела. И Сандроне заметила, что Коломбина заметила. Но ничего не сказала. *** Вечером лагерь устроил костёр. Не страшный, как в первый раз, а обычный — с песнями, с гитарой, с хором на два голоса. Вожатые явно старались создать ощущение нормальности: «Ничего не случилось, всё хорошо, лагерь как лагерь». Почти получалось. Пламя костра вздымалось высоко, рассыпая искры в тёмное небо. Пахло дымом, хвоей и чем-то сладким — наверное, маршмеллоу, которые жарили младшие отряды. Вокруг костра собрался почти весь лагерь. Кто-то сидел на брёвнах, кто-то на траве, кто-то стоял, прислонившись к соснам. Их компания заняла место с краю. Сандроне, Коломбина, Серёжа, Аня и Миша — он уже вышел из медпункта и выглядел лучше, хотя всё ещё был бледным и молчаливым. Вика сидела чуть поодаль, не с ними, но и не с Димой. Сама по себе. — Коломбина, спой! — крикнул кто-то из младшего отряда. — Как в прошлый раз! Она взяла гитару — старую, с потёртыми струнами, которую кто-то принёс к костру. Пальцы легли на струны — сначала неуверенно, потом твёрже. И она запела. Это была та самая колыбельная, которую она пела в первый вечер. Голос у неё был тихий, чуть дрожащий, как пламя свечи на ветру. Он плыл над костром, над соснами, над всем лагерем, и даже те, кто не слушал, замолкали. Сандроне смотрела на неё, не отрываясь. На то, как свет костра играет на её лице. На то, как малиновые пряди падают на плечи. На то, как её пальцы перебирают струны — медленно, почти невесомо. Вика сидела с другой стороны костра и смотрела на Сандроне. На то, как та смотрит на Коломбину. И в этом взгляде читалась не ревность — скорее, холодная решимость. «Я тоже так могу! Я тоже хочу!». Когда песня закончилась, раздались аплодисменты. Коломбина смущённо улыбнулась и вернула гитару. Вика поднялась и, обойдя костёр, села рядом с Сандроне. Их плечи почти соприкасались. — Она красиво поёт, — сказала Вика тихо, наклоняясь к самому уху. — Но ты на неё так смотришь... — Как? — Как будто она — единственная здесь. Сандроне не ответила. Вика не отодвинулась. *** После костра Сандроне и Коломбина отошли к реке. Сели на старую скамейку у воды. Луна висела над соснами — круглая, бледная, как глаз, который смотрит и всё видит. Они долго молчали. Потом Коломбина тихо сказала: — Я боюсь. — Я тоже. — Но ты не показываешь... — Кто-то должен. Снова молчание. Ветер шевелил ветки сосен, и где-то далеко ухала сова. — Как ты думаешь, она правда не ушла? — спросила Коломбина. — Аля. Мы ведь узнали правду. Мы можно сказать рассказали её между собой... Спасли Мишу. Почему она злится? — Потому что правда — это не то, что ей нужно, — ответила Сандроне. — Она хочет справедливости? Такой, как она её понимает. Кто-то должен заплатить за то, что с ней случилось. А мы просто разбередили старую рану. — Значит, мы сделали только хуже? — Нет. Мы сделали то, что должны были. Просто этого оказалось недостаточно. Коломбина вздохнула и обхватила плечи руками. Сандроне заметила, что она дрожит — то ли от холода, то ли от напряжения. — Держи, — сказала она, стягивая с себя толстовку, как в тот раз. — Ты же замёрзнешь. — Я не замёрзну... Забыла? У меня же ещё футболка. А ты дрожишь вся. —Фраза «у меня же ещё футболка» с каждым её использованием звучала комично Коломбина усмехнулась, но надела толстовку. Она была велика, но тёплая. И пахла Сандроне — сигаретами, хвоей, чем-то ещё, чему не было названия, всё как и в тот раз. — Спасибо, — сказала Коломбина. Сандроне кивнула. Её пальцы коснулись пальцев Коломбины — легко, почти неощутимо. И на этот раз Коломбина ответила. Их руки переплелись — нежно, осторожно, как будто они обе боялись спугнуть этот момент. Они просидели так до темноты. А потом разошлись по корпусам. И ночь опустилась на лагерь — тихая, звёздная, обманчиво спокойная. *** Ночью Коломбина проснулась от того, что кто-то плакал. Это была Маша. Она сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и тихо всхлипывала в подушку. Лунный свет падал на её лицо, и оно казалось белым, как мел. — Маша? — Коломбина села на край её кровати. — Что случилось? Маша подняла голову. Её глаза были красными, а губы дрожали. — Она... она стучала в окно. Я думала, это ветка... Но это была не ветка... Это была рука! Белая, прозрачная...Она стучала — тук-тук-тук, — а потом я услышала голос...Она... Она сказала моё имя. Она знает моё имя, Коломбина! — Кто? — спросила Коломбина, хотя уже знала ответ. — Женщина? Девушка. У неё была... — Маша запнулась, прижала руку к своему горлу, — у неё была сломана шея... Она висела как-то... неправильно... И глаза... Точнее их. даже не было! Просто две чёрные впадины! Она смотрела прямо на меня и неразборчиво что-то шептала... но я услышала только это: «Ты следующая.» Коломбина обняла Машу за плечи. Та дрожала, как замёрзший воробей. Кристина и Настя, две другие соседки, спали — им повезло, они ничего не слышали. — Это был сон, — сказала Коломбина, гладя Машу по спине. — Просто сон... Ты перенервничала после вчерашнего. Это нормально. — Это был не сон..! — Маша подняла голову, и в её глазах был такой ужас, что Коломбине стало холодно. — Я не спала... Я видела её! Она стояла прямо там, за стеклом... Коломбина не знала, что сказать. Она просто сидела рядом, держа Машу за руку, пока та не перестала дрожать. — Я никому не скажу, — прошептала Маша. — Мне никто не поверит... — Я верю, — ответила Коломбина. Маша посмотрела на неё долгим взглядом и слабо кивнула. Потом легла и отвернулась к стене. Коломбина посидела ещё немного, убедилась, что та задышала ровнее, и накинув толстовку Сандроне, вышла из комнаты. Она не могла оставаться внутри. Воздух в корпусе был душным, пропитанным страхом. Ей нужно было на улицу... Или к ней. Она постучала в окно Сандроне — тихо, костяшками, три раза. Через минуту шторка дрогнула, и Сандроне, даже не спрашивая, кто это, открыла створку. — Что случилось? — Маша... Она видела духа... Она стучала в наше окно. Сказала Маше, что она «следующая». Сандроне вышла из корпуса. Они стояли в темноте друг напротив друга, и луна серебрила их лица. Сандроне была без худи — только футболка. Да и любимую толстовку она дала Коломбине. и её плечи покрылись мурашками от ночной прохлады. — Судя по историям... Оно опять началось, — тихо сказала она. — Сначала Миша, теперь Маша... Но походу она идёт по списку тех кто слушал тогда легенду... — Я боюсь... За всех, за тебя особенно. — Последние слова вырвались без предупреждения, слишком легко, от чего Коломбина даже опешила. Сандроне взяла её за руку. Просто, без слов. Её пальцы были холодными, но держала она её крепко, уверенно. Коломбина почувствовала, как внутри что-то расцветает, словно цветок. Она здесь, со мной. — Если что — сразу стучи, — сказала Сандроне. — А если спать будешь? — А я всё равно рано не ложусь. Коломбина слабо улыбнулась. Они стояли так, держась за руки, и луна светила им в лицо. Коломбина набрала в грудь воздуха. — Сандроне, я... Я хотела тебе сказать... Ну давно хотела... И в этот самый момент раздался голос. — Эй! Они вздрогнули и обернулись. У окна их комнаты стояла Вика. Она была в пижаме, волосы растрёпаны, но взгляд — прицельный, острый. Даже в лунном свете было видно, как странно и ярко блестят её глаза: один — зелёно-янтарный, с золотистыми искрами вокруг зрачка, а второй — тоже зелёно-янтарный, но с вкраплением карего, будто кто-то плеснул в расплавленное золото каплю тёмного шоколада. Гетерохромия делала её взгляд ещё более пронзительным, почти неестественным — как у кошки, которая заметила добычу. — Коломбина! — крикнула она, и в её голосе звенел вызов. — Ты опять? Ты каждый вечер её уводишь! Может, хватит? Дай другим шанс! Коломбина замерла. Её рука, только что сжимавшая руку Сандроне, дрогнула. Но Сандроне не отпустила. Наоборот — сжала крепче. — Вика блядь, — сказала она. Голос у неё был спокойным, но в нём зазвучал металл. — Ты чего творишь? Сейчас ночь. Весь лагерь спит! — А ничего! — Вика упёрла руки в бока. Она явно была на взводе. — Просто интересно: она тут стоит, глазки строит, а ты ведёшься. А я чем хуже? Я, между прочим, тоже могу! И глаза у меня красивее! — Вика, прекрати. — Нет, пусть она знает! — Вика ткнула пальцем в сторону Коломбины. — Ты думаешь, ты одна такая? Что ты самая загадочная? Что если молчать и смотреть в небо, то всё само получится? А я вот не молчу! Я говорю прямо: ты мне нравишься, Сандроне! И я не собираюсь сидеть и ждать, пока ты наконец заметишь! Повисла тишина. Такая, что было слышно, как ветер шевелит листья на деревьях. Коломбина не стала отвечать. Она просто развернулась и ушла в корпус — быстро, почти бегом. Сандроне осталась стоять, всё ещё чувствуя тепло её пальцев в своей ладони. — Ты это блядь специально? — спросила она, глядя на Вику. Голос у неё был ледяной. — Конечно, специально! — Вика даже не думала оправдываться. Её разноцветные глаза сверкали в лунном свете. — Ты всё время с ней! А я чем хуже? Я красивая, я смелая, я говорю то, что думаю. А она только молчит и смотрит в небо. Что ты в ней нашла? — Это не твоё дело. — Моё! Потому что ты мне нравишься. И я не отступлю. — Вика скрестила руки на груди. — Пусть она знает. Пусть она видит, что у неё есть соперница!Настоящая! Сандроне смотрела на неё. Вика стояла в проёме окна, вздёрнув подбородок, и в её глазах горел огонь. Она не собиралась извиняться. Она собиралась бороться. — Ты можешь бороться сколько угодно, — сказала Сандроне. — Но это ничего не изменит. — Посмотрим, — ответила Вика. И захлопнула окно — резко, так, что стёкла задрожали. Шторка задёрнулась, и свет в комнате погас. Сандроне осталась одна на дорожке. Она посмотрела на окно Коломбины. Там тоже было темно. Она постояла ещё минуту, глядя на тёмное окно, и пошла к себе. Ночь была тихой. Но где-то вдалеке, над лесом, чернела водонапорная башня. И на её вершине, возможно, кто-то ждал. *** Утром на линейке вожатые объявили новость. — Сегодня — пляжный день! — объявила Марина, и по рядам прокатился радостный гул. — Едем на озеро. Купание, волейбол, печёная картошка. Никаких занятий, никаких мероприятий. Просто отдых. Сбор через час у ворот. Лагерь ожил. Ребята захлопали, засвистели, начали обсуждать, кто что наденет, кто с кем будет играть, кто возьмёт мяч, а кто — гитару. Обычная лагерная суета. Обычная жизнь. Их компания переглянулась. — Пляжный день, — сказал Серёжа. — Это... хорошо. Нам всем нужно развеяться. — Особенно Мише, — добавила Аня. — Ему нужно на воздух. Он уже третий день как из склепа вышел. — Я не против, — слабо улыбнулся Миша. — На солнце. С людьми. Может, поможет. Коломбина молчала. Сандроне тоже. Они отошли в сторону, пока остальные обсуждали детали. — Ты правда думаешь, что это поможет? — спросила Коломбина. — Пляж, волейбол, картошка? — Нет, — честно ответила Сандроне. — Но им нужно. Хотя бы один день. Без башни, без духов, без книг. Просто побыть нормальными. — А тебе? — Мне? — Сандроне посмотрела на неё. — Мне нужно что-то другое... Она не сказала, что именно. Но её взгляд сказал всё за неё. Коломбина чуть покраснела и отвела глаза. Но улыбка осталась. — Сегодня — пляж, — сказала она. — А завтра... завтра мы идём на башню. — Да... Завтра. Они стояли рядом, глядя на суетящийся лагерь. Солнце поднималось над соснами, обещая жаркий день. Где-то вдалеке чернела водонапорная башня — но сейчас, в это утро, она казалась далёкой и почти нестрашной. Это было затишье. Последний день покоя. И обе знали: оно не продлится долго.