III. Непредвиденная беда.

Сандроне почти не спала. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, сбивая простынь в комок. Подушка казалась то слишком жёсткой, то слишком мягкой. Одеяло душило. Она сбрасывала его, потом мёрзла, и натягивала обратно — и так по кругу, час за часом, пока за окном не начал сереть рассвет. Перед глазами всё ещё стояла сцена у башни: Дима, Вика, и их поцелуй. Она прокручивала её снова и снова, как заезженную плёнку. Вот Вика выскальзывает из комнаты, думает, что никто не видит. Вот она идёт через лес — уверенно, не оглядываясь, будто знает дорогу наизусть. Вот Дима ждёт её у подножия башни, привалившись плечом к ржавой опоре. Вот Вика уже подходит, говорит что-то — слов не разобрать, — и целует его. А он отвечает. Жадно, по злому... Как будто мстит кому-то. И лицо Коломбины — растерянное, бледное. «Да... Нет? Не знаю. Я сама не понимаю, что чувствую». Эти слова звучали в голове снова и снова, как эхо. Сандроне знала, что должна рассказать. Это было правильно. Но от мысли, что придётся причинить ей боль, внутри всё сжималось в тугой, холодный ком. На рассвете, когда небо за окном стало из чёрного окончательно серым, она села на кровати. Вика спала, свернувшись калачиком под одеялом, и даже во сне выглядела уставшей — морщинка между бровей, губы плотно сжаты. Сандроне посмотрела на неё и почувствовала что-то странное — не злость с призрением, нет. Скорее, усталую жалость? Ведь она тоже запуталась, как и все. Сандроне натянула толстовку, сунула ноги в кроссовки и тихо вышла из комнаты. Дверь прикрыла за собой почти беззвучно — сказалась привычка. Утро было холодным. От травы поднимался туман — густой, белёсый, он стелился по земле, как молоко. Где-то вдалеке, над лесом, чернела водонапорная башня. Сандроне поёжилась и направилась к корпусу второго отряда. Окно Коломбины было крайним. Сандроне постучала — костяшками, тихо, но настойчиво. Раз. Два. Три. Ничего. Она уже собиралась постучать снова, когда шторка дрогнула, и в проёме показалось заспанное лицо. Малиновые пряди растрепались, очи девушки были ещё затуманены сном. — Сандроне? — Коломбина приоткрыла створку. — Что-то случилось? Пожар? Наводнение? — Нет... Одевайся, мне нужно тебе кое-что рассказать... Это важно. Коломбина моргнула, прогоняя остатки сна, и кивнула. Через три минуты она уже выходила из корпуса, на ходу завязывая волосы в небрежный хвост. На ней были джинсы и лёгкая кофта — явно первое, что попалось под руку. — Что за срочность? — спросила она, подходя. — Ты выглядишь так, будто не спала вообще... — Я и не спала, — призналась Сандроне. — Пойдём... О таком надо говорить не здесь. *** Они встретились на скамейке за столовой — той самой, где вчера обсуждали поход в библиотеку. Место было тихое, скрытое от посторонних глаз разросшимися кустами сирени. Туман здесь был ещё гуще, и казалось, что они сидят внутри облака. Сандроне села первой. Коломбина — рядом, повернувшись к ней вполоборота. Несколько секунд она ждала, но Сандроне молчала, глядя куда-то в землю и сжимая, и разжимая пальцы в замок. — Сандроне, — позвала Коломбина. — Ты меня пугаешь... Что случилось? — Слушай. — Сандроне подняла голову и встретилась с ней взглядом. — Это нелегко сказать... Но ты должна знать. Сегодня ночью я видела кое-что... — Что? — Я не спала... Ну там, лежала, думала о... о разном. И вдруг слышу — Вика встаёт. Одевается и выходит. Я подумала: «Куда это она на ночь глядя?» И пошла за ней. Коломбина напряглась. Её пальцы, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки. — Куда она пошла? — спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ. — К башне. — Сандроне говорила медленно, подбирая слова. — Я шла за ней через лес. Она не оглядывалась — как будто знала дорогу... Но не суть, самое главное... У башни её ждал блядь Дима. Имя упало между ними, как камень в воду. Коломбина не шевельнулась. Только её глаза — светло-голубые с фиолетовым отливом — стали на тон темнее. — Они... — Сандроне запнулась. — Они целовались... Это был не дружеский поцелуй, и не случайный тем более! Они, кажется, договаривались заранее. Вика подошла к нему, что-то сказала, а потом... — Хватит. — Голос Коломбины прозвучал глухо. — Я... Я поняла. Повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно потрогать. Сандроне смотрела на Коломбину, ожидая слёз, крика, чего угодно — но та просто сидела, выпрямив спину, и смотрела в туман. — Я не хотела тебе говорить, — сказала Сандроне тише. — Думала, может, само рассосётся... Может, это была случайность, может, они... — Это не случайность, — перебила Коломбина. — Я чувствовала... Уже несколько дней что он стал другим. Смотрел на меня иначе... Или не смотрел вообще? А вчера, когда показывал ту фотку... он был такой злой. Не на тебя — на меня. За то, что я не оправдываюсь. За то, что я не борюсь за него. — А ты? Ты хочешь бороться? Коломбина долго молчала. Потом покачала головой. — Нет. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Я устала... Я не хочу бороться за того, кто уже выбрал другую... Кто целуется с ней за моей спиной, а потом приходит и обвиняет меня в том, чего нет! — Ты не виновата. — Я знаю. — Она подняла глаза на Сандроне. — Но всё равно больно... Понимаешь? Не потому, что я его люблю там, а потому что он... он даже не сказал мне... Просто взял и... Она не договорила. Вместо этого вдруг подалась вперёд и обняла Сандроне — не так, как в прошлый раз, когда прыгнула от страха. По-другому. Медленно, и осознанно. Её руки обвили плечи Сандроне, и она уткнулась лицом в изгиб её шеи. От неё пахло чем-то цветочным — может, шампунем, может, духами, — и этот запах почему-то успокаивал. Словно, она была уже на грани. Сандроне опешила. Она не ожидала, и вообще никогда не знала, что делать, когда её обнимают. Её тело застыло на секунду — спина прямая, руки висят вдоль туловища. Но что-то внутри — какая-то струна, о существовании которой она даже не подозревала, — дрогнуло... Она почувствовала, как дрожит Коломбина от сдерживаемых слёз. Её руки, помедлив, легли на спину Коломбины. Осторожно, неуверенно. Как будто она впервые в жизни кого-то обнимала. Может, так и было. — Ты не одна, — сказала она, и слова прозвучали неловко, угловато, но искренне. — Ээ... Я здесь... И я не уйду. Коломбина не ответила. Только прижалась крепче. Они сидели так, на холодной скамейке в утреннем тумане, и никто не говорил ни слова. Слова были не нужны. *** Позже, когда лагерь проснулся — горн, голоса, топот ног по деревянным дорожкам, — они встретились у беседки. Как договаривались вчера. Но из всей компании пришли только трое: Сандроне, Коломбина и Серёжа. Серёжа сидел на перилах беседки, болтая ногами, и вертел в пальцах незажжённую сигарету — видимо, стрельнул у Сандроне. — Где остальные? — спросил он, оглядываясь. — Мы вроде впятером договаривались. — Миша и Аня не пришли, — сказала Сандроне. — Я стучала к ним перед завтраком. Никто не открыл. — Может, проспали? — предположил Серёжа. — Или передумали. После вчерашнего неудивительно.... Коломбина молчала. Она стояла рядом с Сандроне — не вплотную, но заметно ближе, чем обычно. После утреннего разговора между ними что-то изменилось. Как будто невидимый барьер, который они обе возводили с первой встречи, наконец рухнул. И теперь они не знали, что с этим делать. — Тогда, может, не пойдём? — предложил Серёжа. — Без них как-то... не по-честному... И вообще, после библиотеки мне как-то расхотелось лезть на эту башню. Может, ну её? Он не успел договорить. Из-за угла вышли Дима и Вика. Они шли вместе — не держась за руки, но слишком близко друг к другу, чтобы это было случайно. Плечо к плечу. Синхронно. Как будто они уже были... парой? Или почти парой? Серёжа, ничего не знавший о ночном происшествии, приветственно махнул рукой. Он вообще был не в курсе всей драмы. — О, вы вовремя! Мы как раз думали, идти или нет! Без Миши и Ани как-то стрёмно. — Идти куда? — спросила Вика, и её взгляд скользнул по Сандроне — быстрый, оценивающий, с каким-то новым выражением. Не враждебным. Скорее, изучающим. — На башню. Мы вчера договорились с Мишей и Аней... Но они не пришли. — А, точно. — Вика перевела взгляд на Коломбину, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на... вину? Или неловкость? — Мы с вами, если что. Раз уж компания собирается. — Отлично! — Серёжа, всё ещё не чувствовавший напряжения, повернулся к Коломбине и Сандроне. — Они с нами. Идём? Коломбина едва заметно кивнула. Она держалась. Из последних сил. Сандроне видела, как напряжены её плечи, как побелели костяшки на сжатых кулаках, как мелко дрожит жилка на шее. Дима шагнул было к ней — протянул руку, попытался взять за локоть: — Коломбина, послушай... Она отступила. Один шаг в сторону — к Сандроне. Просто, молча, без слов. И проигнорировала его. Даже не посмотрела. Как будто он был пустым местом. Дима замер. Его рука повисла в воздухе. Он медленно опустил её и сжал в кулак. На скулах заиграли желваки, словно он не понимал что не так. — Ладно, — сказала Сандроне, переводя взгляд с Димы на Вику и обратно. — Тогда ждём Мишу и Аню. Если не придут через десять минут — то переносим. Без них не идём. — Почему это? — спросил Дима. — Потому что мы договаривались все вместе. И потому что я так сказала. Дима хотел возразить, но осёкся под её взглядом. Сандроне не повышала голоса. Она вообще редко его повышала. Но что-то в её тоне — спокойном, холодном, как сталь, — заставляло замолчать даже самых упрямых. В итоге решили пока разойтись. Зарядка, завтрак, обычная лагерная рутина. Аня с Мишей так и не появились. *** Аня прибежала после обеда. Они сидели в столовой за дальним столиком — Сандроне, Коломбина, Серёжа. Дима и Вика сидели отдельно, через два стола, но то и дело поглядывали в их сторону. Аня влетела в столовую, даже не закрыв за собой дверь. Её волосы растрепались, глаза были красными — то ли от слёз, то ли от бега, то ли от того и другого сразу. Она тяжело дышала, хватаясь за край стола. — Миша пропал! — выпалила она. Все замерли. Даже на соседних столах обернулись. — Что значит «пропал»!? — Серёжа поднялся первым, отодвинув стул так резко, что он заскрежетал по полу. — Его нет... Вообще. — Аня говорила быстро, сбивчиво, глотая слова. — Я... Я думала, он проспал... Пошла к нему в корпус — его кровать не тронута. Одеяло сложено, подушка холодная. На зарядке его не было, на завтраке тоже. Я у вожатых спрашивала — никто его не видел. Он не ночевал. Понимаете? Не ночевал! — Так, спокойно. — Сандроне встала и подошла к ней. — Когда ты видела его в последний раз? — Вчера вечером. После ужина. Мы разошлись по корпусам, он сказал, что пойдёт спать. Он... он выглядел странно. Задумчивый. Я ещё спросила: «Ты в порядке?» А он ответил: «Да, просто устал». И ушёл. И всё. Больше я его не видела. Повисла пауза. Тяжёлая. Страшная. — Книга, — вдруг сказала Коломбина. Все повернулись к ней. — Та книга. Из библиотеки. Миша её читал. Он последний, кто её держал. Помните, что там было написано? «Я иду. Простите». А потом — «Ты придёшь. Все приходят. Я жду». — Думаешь, он пошёл туда? — спросила Аня. — Ночью? Один? — Я не думаю... Я знаю. — Коломбина поднялась. — Мы должны идти. Сейчас! — Вы уверены? — Дима подошёл к их столу. Вика маячила за его плечом. — Может, он просто сбежал? Или пошёл в деревню? Или... — Заткнись, — сказала Коломбина. Тихо. Без крика. Но так, что Дима осёкся на полуслове. — Ты не веришь. Твоё право. Но мы идём. С тобой или без тебя. Дима переглянулся с Викой. Та чуть заметно пожала плечами. — Мы с вами, — сказал он. — Если что — поможем искать. — Отлично. — Сандроне взяла со стола фонарик, который предусмотрительно захватила с собой. — Тогда выдвигаемся. Сейчас. Времени нет. *** Они вышли сразу, не дожидаясь вечера. Башня была недалеко — минут тридцать ходьбы через лес, если идти по прямой. Но шли они дольше. Намного дольше. Лес будто сопротивлялся. Тропинка, ещё вчера знакомая, сегодня казалась чужой. Ветки цеплялись за одежду — не просто задевали, а именно цеплялись, как пальцы. Корни вылезали из земли там, где их раньше не было, и Сандроне дважды споткнулась, прежде чем стала смотреть под ноги. Солнце клонилось к закату, пробиваясь сквозь кроны косыми золотыми лучами, и тени становились длиннее, гуще, страшнее. — Почему так долго? — спросила Аня. Она шла рядом с Серёжей, вцепившись в его рукав обеими руками. — Мы должны были уже дойти... Башня была ближе. — Лес не хочет нас пускать? — тихо сказал Серёжа. — Я не знаю, как это объяснить. Но он... сопротивляется. — Лес не может сопротивляться, — бросил Дима через плечо. Он шёл впереди, раздвигая ветки. — Это просто деревья. Просто мы в прошлый раз шли быстрее. — Мы шли тем же маршрутом, — возразил Серёжа. — Значит, мы ошиблись маршрутом. — Я не ошибаюсь маршрутом. Я лесник. Ну, почти. Мой отец — лесник. Я с детства по лесам хожу. И я тебе говорю: здесь что-то не так. Дима только плечами пожал. Он не верил. Это было видно по его лицу — скептическое, почти насмешливое. «Пропал», «дух», «башня» — для него были просто слова. Вика держалась спокойно, но её взгляд то и дело возвращался к Сандроне. Она наблюдала. За тем, как та идёт — уверенно, не оглядываясь. За тем, как она держится рядом с Коломбиной, но не навязывается. За тем, как она отвечает на вопросы — коротко, по делу, без лишних эмоций. Что-то в ней изменилось. Или, может, Вика просто впервые увидела её по-настоящему. — И долго нам ещё? — снова подал голос Дима. — Мы уже больше часа идём. Башня должна была быть вон за тем холмом, а за холмом — снова лес. — Может, ты замолчишь? — не выдержала Коломбина. — Если тебе тяжело — возвращайся. — Я не говорил, что мне тяжело. Я просто... — Ты просто не веришь. — Она остановилась и резко развернулась к нему. — Ты вообще зачем с нами пошёл? Чтобы доказать, что ты выше всего этого? Что духи — это сказки? Что Миша просто сбежал? Или чтобы следить за мной? Думаешь, я не замечаю, как ты на меня смотришь? — Я... — Ты врёшь! — Её голос сорвался на крик, и эхо прокатилось между деревьями. — Всё время врёшь! Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я слепая? Думаешь, я не поняла, почему ты вчера был такой злой? Почему ты показывал мне ту дурацкую фотку и требовал оправданий? Ты уже тогда всё решил! Ты уже тогда был с ней! Она ткнула пальцем в сторону Вики. Вика замерла, но не отвела взгляда. Не стала оправдываться. Просто стояла и смотрела — то ли с вызовом, то ли с виной. Было непонятно. — О чём ты? — Дима попытался сделать голос ровным, но получилось плохо. — Я не... — О Вике! О вас двоих! Я всё знаю! — Она почти задыхалась, слова вылетали из неё, как пули. — Ты предал меня. С ней. С той, которая всё это время надо мной издевалась. Которая называла меня странной. Которая флиртовала с тобой у меня на глазах. И ты... ты повёлся! Ты даже не попытался! Ты просто взял и... Её голос сорвался. Она замолчала, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только, как ветер шумит в кронах. — Это правда? — спросил Серёжа, глядя на Диму. — То, что она говорит? Дима молчал. Вика молчала. И это молчание было громче любого признания. — Ты больше не мой парень, — сказала Коломбина тихо. — Ты больше никто мне, Дима. Всё. Мы расстались. Всё кончено. Она выдохнула, будто сбросила с плеч тяжёлый груз. И в этот самый момент раздался крик. Он донёсся с башни — высокий, полный ужаса, пронзительный, как сирена. Крик Миши. Он прокатился по лесу, отражаясь от стволов, и затих где-то вдалеке, оставив после себя звенящую тишину. Все замерли. Даже Дима побледнел — впервые за весь день с его лица исчезло скептическое выражение. Аня вцепилась в Серёжу обеими руками, и её лицо стало белым как мел. — Это он, — прошептала она. — Это Миша! Сандроне среагировала первой. Она шагнула к Коломбине, взялa её за плечи и мягко, но настойчиво развернула к себе. — Оставь его на потом, — сказала она твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Сейчас у нас дела важнее. Миша там. Ему нужна помощь. Слышишь? Всё остальное — потом. Разберётесь, когда вернёмся. А сейчас — бегом! Коломбина посмотрела на неё. В глазах стояли слёзы — но она кивнула. Коротко. Решительно. — Бегом! — скомандовала Сандроне, и они побежали. Все. Даже Дима и Вика. Даже те, кто не верил. Потому что крик Миши был настоящим. Потому что страх — это то, что объединяет даже врагов. *** У подножия башни они остановились перевести дыхание. Ржавая громада возвышалась над ними, и в сумерках она казалась ещё более зловещей, чем днём. Где-то наверху, на смотровой площадке, мелькнул слабый свет — может, фонарик Миши. А может, что-то другое. — Так, — сказала Сандроне, — наверх идут трое. Я, Коломбина и Аня. Серёжа, Дима, Вика — вы внизу. Если что-то пойдёт не так — кричите. — Почему это я внизу? — возмутился Дима. — Потому что я так блядь сказала! И потому что ты до сих пор не веришь. А мне нужны там те, кто не будет тратить время на споры. Дима хотел возразить, но Вика неожиданно положила руку ему на плечо. — Останься, — сказала она. — Так будет лучше. Он удивлённо посмотрел на неё, но спорить не стал. Вика перевела взгляд на Сандроне — долгий, изучающий. В её глазах читалось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Уважение? Интерес? Сложно было сказать. — Будьте осторожны, — сказала она. Сандроне кивнула и первой шагнула к лестнице. *** Подъём был долгим. Лестница — ржавая, скрипучая, с провалившимися ступенями — уходила вверх, в темноту. Фонарики выхватывали из мрака то граффити на стенах, то старые трубы, то свисающую паутину. Пахло сыростью, металлом и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Как тогда, в библиотеке, от книги. Они поднимались молча, экономя дыхание. Ступени стонали под ногами. Где-то внизу хлопнула дверь — может, ветер, а может, и нет. — Долго ещё? — прошептала Аня. Её голос дрожал. — Почти пришли, — ответила Сандроне. И правда — ещё один пролёт, и они оказались на смотровой площадке. Это было круглое помещение, открытое всем ветрам. Старые перила, местами обрушенные. Пол из бетонных плит, потрескавшийся, поросший мхом в углах. На стенах — следы старой краски и чьи-то инициалы, выцарапанные ножом. Под потолком висели остатки какого-то механизма — может, старого насоса. В углу, у стены, лежал старый матрас — видимо, кто-то из лагерных когда-то устроил здесь тайное место для встреч. Всё это освещалось только их фонариками да слабым светом луны, пробивавшимся сквозь облака. Миша сидел в дальнем углу, прижавшись спиной к стене. Его колени были подтянуты к груди, а руки сжимали ту самую книгу — дневник в тёмно-синем переплёте. Он раскачивался взад-вперёд и что-то бормотал — быстро, неразборчиво, как молитву. Его глаза были дикими, безумными, а губы искусаны до крови. — Миша! — Аня бросилась к нему первой. Она упала на колени рядом с ним и схватила его за плечи. — Миша, это я! Аня! Мы пришли! Слышишь? Он поднял голову. Его взгляд прояснился — на секунду, всего на секунду, — и в нём мелькнуло узнавание. — Аня? — Его голос был хриплым, как будто он кричал несколько часов подряд. — Ты пришла? Вы все... пришли? — Да. Мы здесь. Вставай. Мы уходим. — Нет! — Он вдруг задрожал и вцепился в книгу ещё крепче. — Она не отпустит. Она сказала... она сказала, что я должен остаться. Что здесь лучше. Что здесь нет предательства, нет боли, нет... — Кто «она»? — спросила Коломбина, приближаясь. — Аля... Дух! Она говорит со мной. — Миша поднял книгу. — Через это. Она говорит, что я не должен уходить. Что я должен остаться с ней. Навсегда... Сандроне и Коломбина переглянулись. Потом Сандроне присела рядом с ним на корточки. — Миша, — сказала она спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Посмотри на меня. Эта книга — просто бумага. То, что в ней написано — это чьи-то слова. Может, духа, может, нет. Но ты живой. Ты здесь. И ты можешь сделать выбор. Уйти с нами — или остаться. Что ты выбираешь? Миша посмотрел на неё. На Коломбину. На Аню, которая всё ещё держала его за плечи. И вдруг заплакал — горько, по-детски. — Я хочу домой, — прошептал он. — Я хочу уйти. Но она... она не даст. — Даст, — сказала Коломбина. — Мы не спрашиваем разрешения. Аня подхватила Мишу под руку и потянула к выходу. Он не сопротивлялся. Только оглянулся через плечо — в темноту, где, может быть, кто-то стоял. — Идите, — сказала Сандроне. — Мы сейчас. Аня и Миша скрылись на лестнице. Сандроне и Коломбина остались на площадке одни. Они постояли молча, водя фонариками по стенам, по углам. Сандроне подошла к старому матрасу, наклонилась, осмотрела. Ничего. Только пыль и запах сырости. Коломбина подошла к стене, где были выцарапаны инициалы, провела по ним пальцами. — Как ты думаешь, — тихо спросила она, — она правда здесь? Аля? Или это всё... игра воображения? — Я не знаю, — честно ответила Сандроне. — Я до сих пор не знаю, во что верю. Но Миша был здесь. И он слышал её. Этого достаточно. — Ты изменилась, — вдруг сказала Коломбина, поворачиваясь к ней. — Раньше ты бы сказала: «Это просто галлюцинации». — Раньше я много чего говорила. — Сандроне пожала плечами. — Может, я ошиблась. Они замолчали. Потом Коломбина вдруг сказала: — Я хотела спросить... ты и Вика. Я видела, как она на тебя смотрит. Иногда. И в лагере, и сегодня. Что между вами? Сандроне вздохнула и прислонилась спиной к перилам. — Ничего. Она флиртовала, да. В первый день. Поправляла воротник, говорила комплименты. Я думала, это просто игра. А потом она призналась, что запуталась. Что сама не знает, чего хочет. Что ей просто... одиноко. — И ты? — Что я? — Ты к ней что-то чувствуешь? — Нет. — Сандроне покачала головой. — Она интересная. Сложная. Но я не... она не та, кто мне нужен. — А кто тебе нужен? Сандроне подняла глаза и встретилась взглядом с Коломбиной. В тусклом свете фонарика её лицо казалось вырезанным из мрамора — бледным, красивым, с этими странными, невероятными глазами. — Я пока не знаю, — сказала она. — Но, кажется, начинаю понимать. Коломбина не отвела взгляд. Что-то промелькнуло между ними — не слово, не жест. Что-то на уровне дыхания. — Нам пора, — сказала она наконец. — Да. Пора. Они пошли к лестнице. И когда уже спускались, Коломбина вдруг остановилась. — Сандроне. — Что? — Спасибо. За то, что рассказала мне. О Диме... С Викой. Я знаю, тебе было трудно. Сандроне помолчала. — Это было правильно. Ты имела право знать. — Не все бы рассказали. — Коломбина слабо улыбнулась. — Некоторые бы просто... промолчали. Или сделали вид, что ничего не было. — Я не «некоторые». — Я знаю. — И она первой начала спускаться. *** У подножия башни их ждали. Серёжа и Аня поддерживали Мишу — тот всё ещё дрожал, но уже не выглядел безумным. Дима стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы. Вика — ещё дальше. Она смотрела на Сандроне, и в её взгляде читалось что-то новое. Не враждебное. Не ревнивое. Скорее, задумчивое. Дима — отвергнутый, жалкий, оправдывающийся — больше не интересовал её. А вот Сандроне... Сандроне, которая взяла всё в свои руки, которая успокоила Коломбину, которая повела всех за собой, — она была другой. Настоящей. Сильной. — Уходим, — сказала Сандроне. — Быстро. Они двинулись обратно. Миша, всё ещё взъерошенный, дрожащий, но живой, шёл впереди, поддерживаемый всё так же Аней и Серёжей. Дима и Вика — позади, молча. А Сандроне и Коломбина — рядом. Пока все шли впереди, Коломбина вдруг остановилась и обернулась. — Что такое? — спросила Сандроне. Коломбина не ответила. Она смотрела вверх, на смотровую площадку. И её лицо побелело. Сандроне проследила за её взглядом — и увидела. Там, наверху, на фоне лунного неба, стояла фигура. Женская. Сотканная из лунного света и тумана. Аля. Но теперь она не выглядела печальной или благодарной. Она стояла прямо, неподвижно, и её прозрачные руки сжимали перила с такой силой, что, казалось, металл должен был застонать. Её лицо — размытое, призрачное — было искажено гневом. Не скорбью... А чистым гневом. Она не махала рукой. Она смотрела на них сверху вниз — и в этом взгляде не было ни благодарности, ни покоя. Только холодная, древняя ярость. Такая, какая копится не годами — десятилетиями. — Она не прощается, — прошептала Коломбина. — Она... она злится? — Почему? — Аня попятилась. — Мы же спасли Мишу... Мы узнали правду. Почему она... — Потому что этого походу блядь мало, — сказала Сандроне, не отрывая взгляда от фигуры на башне. — Правда не вернула ей жизнь... Не наказала виновных? Мы просто... разбередили старую рану. И теперь ей больно. Ещё больнее, чем раньше. Фигура на башне вдруг запрокинула голову и закричала. Это был не тот крик, что они слышали раньше — полный боли и отчаяния. Это был крик ярости. Чистой, незамутнённой, всепоглощающей ярости. Он прокатился по лесу, отражаясь от стволов, и затих где-то вдалеке, оставив после себя звенящую тишину. А потом она исчезла. Не растворилась плавно — а будто её вырвали из реальности. Раз — и нет. Остался только холод. Коломбина вжалась в Сандроне. Её трясло. — Мы не закончили, — прошептала она. — Мы только начали... — Надо уходить, — сказала Аня. — Быстрее... Пожалуйста! И они побежали. Назад, через лес — и обратный путь снова был долгим. Как будто лес снова не хотел их пускать. Как будто он злился вместе с ней. Коломбина дрожала от холода — её кофта была слишком тонкой для ночного леса. Сандроне заметила это, остановилась на секунду и стянула с себя толстовку. — Держи. — Но ты... — Я не замёрзну... У меня ещё футболка. — Сандроне сунула толстовку ей в руки и пошла дальше, не дожидаясь возражений. Коломбина надела толстовку. Она была велика — рукава свисали ниже пальцев, — но тёплая. И пахла Сандроне. Сигаретами, хвоей, чем-то ещё, чему не было названия. Коломбина вдохнула этот запах и почувствовала, как внутри что-то разжимается. Дима смотрел на них. Ревновал. Но уже понимал: он проиграл. Давно. Может, ещё в прошлом году. Может, в тот самый момент, когда Коломбина впервые посмотрела на Сандроне не как на чужачку. *** Они дошли до лагеря, но ощущение покоя так и не пришло. — Мы думали, что спасли его, — сказала Коломбина, когда они сидели в беседке. Миша уже был в безопасности, в медпункте. — Но мы не спасли. Мы просто... напомнили ей. О том, что она потеряла. О тех, кто её предал. О тех, кто так и не ответил за это. — Она хочет мести, — тихо сказала Аня. — Не помощи... Не понимания... Мести. — И теперь она знает, что мы здесь. Что мы верим... Что мы можем её слышать... — Серёжа потёр лоб. — Это плохо, очень и очень плохо... Все замолчали. Каждый думал о своём. О том, что они натворили. О том, что их ждёт дальше. *** Позже, когда все разошлись по корпусам, Сандроне и Коломбина остановились у дверей второго отряда. — Я думала, всё закончилось, — тихо сказала Коломбина. — А теперь... теперь мне страшно... Сильнее, чем раньше! — Мне тоже, — призналась Сандроне. — Что мы будем делать? — Не знаю. — Сандроне посмотрела на башню, которая чернела вдалеке. — Но мы что-нибудь придумаем... Все вместе. Коломбина шагнула вперёд и обняла её. Сандроне ответила — крепко, не раздумывая. Они стояли так в темноте, и башня смотрела на них с другого конца леса. — Спокойной ночи, — прошептала Коломбина. — Спокойной. Они разжали руки. Коломбина скрылась за дверью корпуса. Сандроне постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь, и пошла к себе. В комнате было темно. Вика лежала лицом к стене и не шевелилась. Сандроне легла в кровать и закрыла глаза. Но сон не шёл. Что-то изменилось. Что-то висело в воздухе — тяжёлое, невысказанное. Как затишье перед грозой, когда небо ещё чистое, но воздух уже пахнет озоном. Они думали, что конец истории с Алей. Но это было только начало. Этой же ночью, когда луна стояла высоко, а лагерь спал, книга в тёмно-синем переплёте сама собой раскрылась на смотровой площадке. Ветер не трогал страницы. Чернила проступали сами — не рваные, не безумные. Спокойные. Холодные. Полные решимости. «Вы думали, что спасли его. Вы думали, что правда освободит меня. Но правда не вернула мне жизнь. Правда не наказала тех, кто меня убил. Правда не залечила мою боль. Вы просто разбередили старую рану. И теперь я здесь. И теперь я не уйду. Я ждала двадцать лет. Я больше не хочу ждать». Пауза. Новая строка. Буквы темнее, острее. «Теперь моя очередь. Я заберу то, что принадлежит мне по праву. Души тех, кто виновен. Тех, кто предаёт. Тех, кто лжёт. Вы все — виновны. Каждый из вас». И в самом низу страницы, медленно, как выдох: «Я иду». Книга захлопнулась. Ветер взвыл за стенами башни. И где-то далеко, в лагере, Сандроне проснулась от того, что кто-то постучал в окно. Но за стеклом никого не было. Только луна. И тишина. И холод.