Глава 7: Возвращение

Лина не знала, сколько просидела на полу. Время в этом ледяном зале текло иначе — может быть, минуты, а может быть, часы. Она смотрела на отпечаток детской ладони на пульте и не могла заставить себя встать. Катя. Девочка, которая пришла к ней ночью, босая, в тонкой рубашке. Которая светилась в темноте. Которая сказала: «Дом сказал, что вы вернётесь. Про меня он ничего не говорил». Она знала. Она всё знала с самого начала. — Прости меня, — прошептала Лина. — Прости. Отпечаток ладони на пульте чуть заметно пульсировал — тёплым, розоватым светом. Как будто Катя всё ещё была здесь. Как будто она стала частью этого места — не страшной частью, не пожирающей, а тёплой, живой, согревающей. Лина поднялась на ноги. Колени дрожали, зубы стучали от холода — куртка промокла насквозь от воды, которой залило зал. Чистильщики исчезли. Уползли, убежали, испарились — их нигде не было видно. Остались только лужи, пар от горячих труб и тишина. Лина подошла к пульту, коснулась отпечатка пальцем. — Я вернусь за тобой, — сказала она. — Обещаю. Пульт мигнул в ответ. Один раз. Словно подмигнул. --- Обратная дорога заняла меньше времени. То ли потому, что Лина уже знала путь, то ли потому, что дом помогал ей — стены в старом туннеле теперь слабо светились, указывая дорогу. Тёплым, молочным светом. Катин свет. Когда она добралась до железной двери, та открылась сама, даже не скрипнув. А за ней ждали. Главный зал подвала встретил Лину гулом. Спящие в стенах люди не спали — все до одного смотрели на неё. Десятки, сотни глаз в полумраке. И в этих глазах не было угрозы. Было что-то другое. Благодарность? Лина медленно пошла вдоль стены, и взгляды провожали её. Один из мужчин — тот самый, в рабочем комбинезоне — поднял руку. Ту, что не вросла в стену. Поднял и помахал. Чуть заметно. Как ребёнок. У Лины защипало в глазах. — Я вернусь, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Я вас не брошу. Стены вздохнули. Тёплый воздух прошёл по залу, пахнущий травами и чем-то ещё — чем-то сладким, успокаивающим. Дом убаюкивал своих детей. В самом конце зала, в нише, где спала Аля, что-то изменилось. Лина подошла ближе и замерла. Сестра не спала. Она сидела, прислонившись спиной к стене, и смотрела на Лину. Её ноги по-прежнему были врощены в пол, руки — в стены, но лицо... лицо было живым. Настоящим. С выражением. — Ты вернулась, — сказала Аля. Голос шёл из неё, а не из стен. Впервые за пять лет. — Я обещала. — Я думала, ты не справишься. — Я тоже думала. Аля улыбнулась — той самой улыбкой, которую Лина помнила с детства. Тёплой, чуть насмешливой, родной. — Там, наверху, сейчас утро. Чистильщики уехали. Они не рискнули продолжать после того, что случилось в туннеле. У нас есть время. — Сколько? — Не знаю. Дом говорит — немного. Дом говорит — они вернутся. С подкреплением. С другой техникой. Они не любят проигрывать. Лина опустилась на корточки рядом с сестрой, взяла её за руку. Рука была тёплой, мягкой, живой. Пальцы шевельнулись, сжали ладонь Лины. — Я чувствую, — прошептала Лина. — Ты здесь. Ты настоящая. — Я всегда была настоящей. Просто ты не могла до меня достучаться. — А теперь? — А теперь ты привела жертву. Ты показала, что готова отдавать. Дом это ценит. Лина вздрогнула. — Катя не жертва. Она... она сама захотела. — Она захотела спасти тех, кого любит. Это и есть жертва. Самая чистая. Самая сильная. Дом принял её. Теперь она часть его. Навсегда. Лина молчала, глядя в пол. — Ты злишься на меня, — сказала Аля. — Думаешь, я рада, что девочка погибла? — Я думаю, что этот дом пожирает людей. — Этот дом даёт людям то, чего у них нет. Кате не хватало любви. Родители вечно работали, вечно спешили, вечно не замечали её. А дом заметил. Дом слышал, как она плачет по ночам. Дом приходил к ней во сне. Дом стал ей матерью. — Ты говоришь как сектантка. — Я говорю как та, кто пять лет живёт в стене и наконец-то поняла, что такое быть нужной. Аля высвободила руку и коснулась стены рядом с собой. Та отозвалась — засветилась, загудела, прильнула к её ладони. — Ты не представляешь, каково это — когда тебя обнимают миллионы стен. Когда весь город дышит с тобой в такт. Когда ты никогда не бываешь одна. Никогда. — Ты не одна? — горько усмехнулась Лина. — Ты прикована к стене. Ты не можешь выйти на улицу, не можешь вдохнуть свежего воздуха, не можешь съесть яблоко. — Зачем мне яблоко, если стена кормит меня нектаром? Зачем мне воздух, если стена дышит за меня? Зачем мне свобода, если я и так дома? Лина смотрела на сестру и понимала: она не шутит. Она правда счастлива. — Я не могу тебя оставить, — тихо сказала Лина. — Ты и не оставишь. Ты будешь приходить. Я знаю. И однажды, когда ты устанешь от того мира, наверху, ты тоже придёшь к нам. Насовсем. — Нет. — Посмотрим. Аля улыбнулась и закрыла глаза. Её дыхание стало ровным, глубоким — она уходила обратно в сон, в питательный сон стен. — Подожди, — встрепенулась Лина. — А как же родители Кати? Они здесь? Ты их знаешь? — Квартира двадцать три, — не открывая глаз, ответила Аля. — Они дальше по стене. Справа от входа. Спят уже год. Не просыпаются даже днём. — Они знают, что Катя... — Они чувствуют. Они всегда чувствуют своих детей. Иди к ним. Они ждут. Аля замолчала. Её лицо разгладилось, стало спокойным, отрешённым. Она снова стала частью стены. Лина постояла ещё минуту, глядя на родные черты, а потом пошла вдоль стены — туда, где спали родители Кати. --- Она узнала их сразу. Мужчина и женщина лет тридцати пяти, вросшие в стену рядом, почти касаясь плечами. У женщины длинные тёмные волосы, рассыпавшиеся по груди. У мужчины — шрам на подбородке, старая детская травма. Катя рассказывала: «Папа упал с велосипеда, когда был маленький». Лина опустилась перед ними на колени. — Проснитесь, — позвала она тихо. — Пожалуйста. Ваша дочь... Они не шевелились. Веки не дрогнули. Дыхание было ровным, глубоким — они спали тем особенным сном, в который уходят люди, сросшиеся со стеной больше года. — Катя спасла нас всех, — продолжала Лина. — Она остановила Чистильщиков. Она стала частью сердца города. Она просила передать вам, что любит вас. Ничего. Ни движения. Ни звука. Лина опустила голову. И вдруг женщина открыла глаза. Медленно, как сквозь сон, она посмотрела на Лину. Губы шевельнулись, но звука не было. Тогда она подняла руку — ту, что не вросла в стену, свободную — и коснулась щеки Лины. Пальцы были тёплыми. И мокрыми. Женщина плакала. — Она... она... — голос не слушался, выходил хриплым шёпотом. — Она жива? — Она стала светом, — сказала Лина. — Она теперь везде. В каждой стене. В каждой трубе. Она смотрит на вас. Женщина улыбнулась сквозь слёзы. Рядом зашевелился мужчина — тоже просыпался, тоже тянулся к свету, к голосу, к вести о дочери. — Мы... мы чувствовали, — прохрипел он. — Вдруг стало тепло. Очень тепло. И пахло её волосами. — Это она, — кивнула Лина. — Она здесь. Они сидели втроём в полумраке подвала, среди спящих людей, и плакали. А стены вокруг светились мягким, тёплым светом. Катя была с ними. --- Наверх Лина поднялась, когда часы показывали полдень. Солнце светило ярко, по-весеннему. Двор был пуст — Чистильщики эвакуировали жильцов, но, видимо, не всех успели вывезти. Кое-где в окнах мелькали лица. Лина села на лавочку у подъезда и достала из кармана маленький тёплый камешек — тот самый, что дала ей Катя. Он пульсировал. Тихо, ровно, как сердце. Как сердце дома. Как сердце города. Как сердце девочки, которая стала светом. Лина сжала камешек в ладони и посмотрела на небо. — Я вернусь, Катя, — сказала она. — Мы ещё не закончили. Где-то далеко, в глубине стен, тихо зазвенел детский смех. --- Конец седьмой главы.