Часть 17. Бремя

Цзиньлинтай. Восточное крыло Цзинь Цзысюань шел быстрым шагом впереди Лань Сиченя, его плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. — Невообразимо! — вскрикнул он, резко разворачиваясь к Лань Сиченю. — Просто абсурд какой-то! — Цзинь Цзысюань, подожди, — Лань Сичень схватил его за плечо, останавливая. — Ты идешь против слова главы ордена. Это действительно измена. Он может изгнать тебя, несмотря на родство. — Кто сказал, что я захочу остаться, если встанет этот вопрос, господин Лань? — Цзинь Цзысюань резко выдохнул. — Мне нужно собрать верных людей и забрать госпожу Цзян отсюда. Вы сами слышали — соглашение аннулировано. Теперь ей оставаться здесь небезопасно. Ваш брат и господин Вэй уже уехали в Цинхэ. Мне нужно было ехать с ними еще тогда. — Брат… Ванцзи уехал в Цинхэ? — Лань Сичень нахмурился, помня письмо дяди. Они разминулись по дороге? — Когда? — Неделю назад. — Цзинь Цзысюань провел рукой по лицу. — Они приехали из Мэйшань Юй, прося убежище для Цзян Яньли. Мэйшань Юй — их малая союзная секта на границе с Юньмэном. Сейчас там уже небезопасно. Лань Сичень обернулся, ища взглядом господина из Мэйшань Юй, но того уже не было. — Завтра я ухожу в Гусу, оттуда поеду в Цинхэ. Спасибо, Цзинь Цзысюань, — сказал он. — Твоя помощь ценна. — Слишком рано для благодарностей, господин Лань. — Цзинь Цзысюань усмехнулся без радости. — Скорее всего, мы все поляжем в схватке. Но это лучше, чем сидеть здесь. — он кивнул в сторону дворца. — Хорошего пути. И… Зайдите в покои восточного крыла — это моя часть дворца. Вы можете переночевать там со своим… — он взглянул на человека позади Лань Сиченя, — …другом. Встретимся в Цинхэ. *** Вечер. Покои восточного крыла Цзян Чэн сидел у окна, сняв маску. В руках он сжимал кружку с обезболивающим отваром от целителей Цзинь. Лань Сичень вошел, держа в руках мазь для ран. — Держи. Обработай раны, — сказал он, опускаясь на стул рядом. — Спасибо. — Твоя сестра здесь, как я и предполагал. Ты… Не пойдешь к ней? Вэй Усянь ищет тебя. Ты мог бы сказать хотя бы ей. Костяшки побелели на кружке. Яньли… Мысль о сестре пронзила апатию острой тоской и леденящим стыдом. Она увидит… Почувствует? Губы сжались в тонкую нить. А Вэй Усянь… Тошнота подкатила к горлу. Нет. Не сейчас. Стыд перевесил любовь. — Слишком много глаз и ушей, Сичень, — ответил Цзян Чэн, не поднимая взгляда. Цзыдянь блестел на его пальце, отражая лунный свет. Лань Сичень хотел возразить, но в дверь постучали. Цзян Чэн резко вскинул голову, схватив маску. — О чем я и говорю, — пробормотал он, натягивая ее на лицо. — Останься здесь. Я сам открою. Лань Сичень подошел к двери, положив руку на рукоять меча. На пороге стоял господин из Мэйшань Юй — тот самый, что был на аудиенции. — Господин Лань, — он поклонился. — Позволите? Мне нужно поговорить с вашим… Спутником. — Почему не поговорили после аудиенции, раз так хотели? — Лань Сичень не сдвинулся с места. — Слишком много ушей. А как я понял, молодой господин с вами скрывает свою личность. Я союзник, господин Лань. У меня благие намерения. — Впусти его, Сичень. Хватит стоять в дверях, — раздался глухой голос Цзян Чэна из глубины комнаты. Лань Сичень нехотя пропустил гостя внутрь, но рука его так и не отошла от меча. Господин из Мэйшань Юй вошел и снова поклонился, на этот раз — Цзян Чэну, чье лицо все еще скрывала маска. — Я не представился. Меня зовут Юй Цин. Я главный ученик ордена Мэйшань Юй. Мы с еще двумя учениками приехали с юной госпожой Цзян, чтобы не оставлять ее одну в чужом ордене. — А от меня вы что хотите? — Цзян Чэн устало откинулся на спинку стула. Юй Цин вздохнул. — Будет проще, если молодой господин Цзян снимет маску. — Как вы… — Цзян Чэн замер, но потом взгляд его упал на Цзыдянь. Черт. Глупец. Кулак сжался, ногти впились в ладонь. — Да. — Юй Цин кивнул. — Будьте осмотрительнее. Цзыдянь передается лишь по кровной линии. И хотя я рад, что вы все же живы… Будьте осторожнее в будущем. Об этом знают не только люди из Мэйшань Юй. Цзян Чэн медленно снял маску, избегая чужого взгляда, синяки на лице пожелтели, но еще не до конца сошли. — Это все? — Нет. — Юй Цин повернулся к Лань Сиченю. — Я приехал сюда с той же целью, что и вы. И хотя я огорчен отказом главы Цзинь, я рад, что все же приехал. Он снова посмотрел на Цзян Чэна, затем потянулся к рукаву, доставая сверток ткани. Цзян Чэн насторожился, следил за каждым движением. Юй Цин заметил это и мягко сказал: — Вы удивительно похожи на мать с таким выражением лица, господин. Я уже сказал вам — я и моя секта ваш союзник. Не забывайте, что Мэйшань Юй — родина покойной госпожи Юй. И союзник Юньмэн Цзян. — Юньмэн Цзян пал. Никого из людей не осталось, ордена больше нет — глухо ответил Цзян Чэн. Юй Цин удивленно поднял брови. — Ах, вы же были с моим покойным братом в Цишань Вэнь и не знаете. Ученик, находившийся с вами, рассказал о пещере и водном гуле. — Юй Цин поклонился. — Я благодарен за вашу помощь моему брату и ученику, даже если все закончилось так, как закончилось. — Я не знаю о чем? — резко перебил его Цзян Чэн. — Госпожа Юй, как и для дочери — вашей сестры — попросила убежище и для детей, женщин, стариков, части простого населения у Мэйшань Юй. Ваши люди у нас. Они переждали резню на Пристани Лотоса. Цзян Чэн замер. Слова обрушились как удар. Он чуть покачнулся, схватился за стол. Люди… Живы? Первой волной накатила вина: Я не защитил… Я был у… Ком перехватил горло. А если они увидят меня сейчас… Стыд сжал сердце — Приношу вам мои соболезнования, господин. Но ваш орден не пал, пока люди целы. Цзян Чэн глухо кивнул, не в силах говорить. Лань Сичень видел, как пальцы Ваньиня сжались в кулаки. Люди живы. Орден разрушен, но не уничтожен. Пока он был в плену у Вэнь Сюя, его народ выживал. Юй Цин протянул сверток. — Ваша мать передала нам через молодую госпожу Цзян. Она предвидела худший исход. Я взял это с собой, надеясь встретить вас по дороге. Мне повезло. Цзян Чэн колебался. Рука дрогнула, но он медленно развернул ткань. Цзыдянь на его пальце вспыхнул фиолетовой молнией. Лань Сичень застыл. На куске ткани лежали колокольчик ясности его матери — серебряный, с выгравированным девятилепестковым лотосом, фиолетовая кисточка свисала с нижнего края. И… Гуань главы ордена его отца. Тишина в комнате стала оглушительной. Дыхание перехватило. Мать… Отец… Слезы выступили, туманя взгляд, он яростно смахнул их. Взял колокольчик — знакомый вес, запах пыли. Потом коснулся гуаня — символ власти. Как я смею? Я… Юй Цин опустился на одно колено, прервав ход его мыслей. — Я понимаю, что вы молоды, господин. Очень молоды. — его голос был твердым. — Ни в одном ордене еще не было столь… Юного главы без регента. Но… Он поднял голову, смотря прямо на Цзян Чэна. — Мой орден помнит заключенные соглашения с Юньмэн Цзян. Несмотря на смерть госпожи Юй и бывшего главы Цзян, мы не отречемся от своих слов. — это был прямой вызов словам Цзинь Гуаншаня днем. — Мой орден обязан Пристани Лотоса. Благодаря их обороне Мэйшань Юй уцелел. И за каждого павшего Цзяна… — его взгляд скользнул по синякам на лице Цзян Чэна, по мази на столе, — Цишань Вэнь заплатит. Цзян Чэн неосознанно сжимал гуань отца так, что пальцы побелели. — Цишань Вэнь не дошел до Мэйшань Юй. Мой дом уцелел. Примите это бремя. Больше некому. Но не сомневайтесь в верности моего ордена. Мы — и лично я — поможем всем, чем сможем. Мои люди и люди Юньмэна, что сейчас возвращаются на Пристань Лотоса, пойдут за молодым главой. Цзян Чэн сжал гуань так, что металл впился в ладонь. Боль пронзила, стала якорем. Бремя. Но в нём — цель. Стыд начал кристаллизоваться во что-то иное. Лань Сичень запомнит этот момент навсегда. Как что-то блеснуло в серых глазах Цзян Ваньиня, когда он, в свои пятнадцать, держал в ладонях символ власти главы ордена. — Собирайте людей Мэйшань Юй. Через два дня я буду дома. — его голос был тихим, но твердым. — Через три приду в Мэйшань Юй. А после, к концу недели, мы поедем в Цинхэ. Цзыдянь вспыхнул ярче в вечерней темноте комнаты. — Я думаю, главе Цзян понадобится и это, — сказал Юй Цин. Он потянулся к ремню, где висели ножны. Но меч внутри был не его. Он протянул Цзян Чэну Саньду. Цзян Чэн поднял на него глаза в немом вопросе. — После того как вы выбрались с молодыми мастерами из пещеры, они не пошли сразу в Цзиньлинтай. Когда вы с господином Вэем и вторым молодым господином Ланем ушли… Со слов моего ученика, господин Не Хуайсан предложил воспользоваться незнанием Вэнь Чао и его людей о том, что вы выжили, и забрать духовное оружие, что у вас отобрали по прибытии в Цишань Вэнь. Основная часть армии Вэней была в Гусу или по дороге в Юньмэн. Так что все удалось. Этого было слишком много для одного дня. Цзян Чэн молча взял свой меч, пальцы обхватили рукоять с дрожью. Знакомый вес. Баланс. Часть его самого. Его меч. Он поднял взгляд на Юй Цина — прямо, впервые. Боль в глазах сменилась сталью. — До встречи в Мэйшань Юй, — сказал Юй Цин. Он повернулся к Лань Сиченю: — Удачного пути в Гусу, господин Лань. Низко поклонившись, он ушел. Дверь закрылась. Цзян Чэн сидел, сжимая гуань отца и Саньду. Плечи его дрожали от сдерживаемого цунами — горя, стыда, вины и прорывающейся наружу ярости. Лань Сичень видел, как пламя в его глазах разгоралось. Это был не просто огонь решимости, а чистая, неразбавленная ярость. Щит от стыда. Мертвые не могут отомстить. Живые — могут. И он был жив. *** Тишина. После ухода Юй Цина в комнате воцарилась тягучая, почти осязаемая тишина. Лань Сичень опустился на стул рядом с Цзян Чэном, чувствуя, как усталость наваливается на него, словно свинцовый плащ. Слишком много событий за один день. За одну неделю. Месяц. Слишком много боли. Он посмотрел на Цзян Ваньиня. Тот все еще сидел, сжимая в руках гуань отца, его пальцы белели от напряжения. Лицо, обычно такое выразительное — то вспыхивающее гневом, то озаряющееся редкой улыбкой, — сейчас было каменным. Лишь в глазах, серых и глубоких, как омут перед грозой, бушевали чувства, которые он не решался выпустить наружу. Лань Сичень хотел сказать что-то. Но что можно сказать? Юй Цин был прав — это бремя. Его старый друг… Мог ли он сейчас его так называть? Не Минцзюэ. Возглавил Цинхэ в восемнадцать, сейчас ему было двадцать лет, и даже его Цзинь Гуаншань не воспринимал всерьёз. А Ваньиню… Пятнадцать. Пятнадцать. Без отца. Без матери. Без опоры, кроме разрозненных остатков ордена, да пары таких же израненных подростков — Вэй Усяня, Цзян Яньли. Лань Сичень вспомнил, как впервые увидел его в Гусу, во время учёбы. Тот смеялся тогда, откинув голову, над какой-то глупой шуткой Вэй Усяня, и Лань Сичень понял. Понял, что влюбился. Понял и решил — не давить. Не обременять его своими чувствами. Лишь дружба. Лишь поддержка. А потом… Потом был Юньмэн в огне. Потом — слухи о том, что Вэнь Сюй держал его в плену. Потом — тот лагерь, где он нашел его, полуживого, с пустым взглядом. Был ли это тот же человек, в которого он влюбился? Нет. Но любил ли он его меньше? Нет. Он хотел обнять его. Взял бы за руку, если бы мог. Но Ваньинь все еще вздрагивал от резких движений, все еще отстранялся от прикосновений. Слишком рано. — Я помогу, — наконец проговорил Лань Сичень, тихо, но твердо, разрушая безмолвие. — Всем, чем смогу, Ваньинь. Ты не будешь один. Цзян Чэн медленно поднял на него взгляд. — У тебя свой сожжённый орден, Сичень. Ты должен быть дома. Помогать отцу и дяде. — Вот именно. У меня есть отец. Пусть и в уединении, но он остаётся главой ордена. Я… Не обременён. А у дяди есть не только я, но и Ванцзи. Я смогу помочь вам обоим. Цзян Чэн отложил гуань на стол, не ответив, потянулся за кружкой и допил остывший отвар. И вдруг… Усмехнулся. Тихо. Потом засмеялся. Тихий, почти беззвучный смех, больше похожий на стон. Лань Сичень смотрел на него, не понимая. После дней молчания совсем недавно это… — Теперь двадцатилетний глава Не уже и не такой уж молодой, а? — Цзян Чэн хихикнул в кружку, будто это была самая смешная шутка на свете. Лань Сичень тоже усмехнулся, хотя в его глазах не было веселья. — Ложись спать, Ваньинь. Завтра тяжёлый день. Он встал, снял верхний слой ханьфу, готовясь ко сну. Цзян Чэн распустил низкий пучок, положил ленту рядом с гуанью и колокольчиком. — В последний раз, когда я видел отца… Перед отъездом в Цишань с Вэй Усянем… Мы с ним поругались. — его голос был ровным, но в нём дрожала какая-то странная, горькая ирония. — Так же, как Цзинь Цзысюань со своим сегодня. Только без зрителей. Лань Сичень опустился на кровать, слушая. — Я просил его написать в Гусу, в Цзиньлинтай и в Цинхэ. Просил объединиться против Цишань Вэнь, пока не поздно. Мать меня поддержала. А отец… — он замолчал на секунду, будто перебирая в памяти те слова. — …сказал: «В Цинхэ Не Минцзюэ только принял должность главы после смерти родителей. Как молодой глава, он не пойдет против Вэней. Даже если Гусу нас поддержит — этого будет недостаточно». Он провёл рукой по коротко остриженным волосам, сжал пальцы в кулак на затылке. — Он сказал, что не пойдёт против Вэней. Не будет подвергать орден риску. Лань Сичень молчал. — И смотри, что вышло. — Цзян Чэн указал на гуань и колокольчик ясности, лежащие на столе. — Мать назвала его трусом. И вот мы здесь. Он поднял глаза, начав перечислять на пальцах: — Цзинь Цзысюань. — Не Минцзюэ. — Я. — Ты. — Твой отец — один немолодой глава… И кучка подростков. Он рассмеялся снова, но в этом смехе не было радости. — Собираем силы против Цишань Вэнь. Лань Сичень молчал. Да, так оно и было. Но… — Мы живы, — ответил он наконец. — И пока мы живы — у них есть проблема. Цзян Чэн посмотрел на него. Он вздохнул, откинулся на спинку стула. — Завтра будет тяжелый день. И послезавтра. И через три дня. И через месяц. Лань Сичень смотрел на него. — Да, — просто сказал он. Но в этом одном слове было больше, чем в сотне других. Да, будет тяжело. Да, мы будем бороться. Да, я с тобой. Цзян Чэн закрыл глаза. — Спокойной ночи, Сичень. — Спокойной ночи, Ваньинь. Они легли. Но оба знали — спать не будут. Потому что завтра… Завтра начинается война.