13. Уилл

Уилл чувствовал, что не мог нормально дышать, пока не вернётся в их квартиру. День тянулся долго, боль во всём теле пробирала до костей. Прошло так много времени с тех пор, как он работал полный день в галерее, что успел позабыть, насколько всё это выматывает: постоянный шум, часы на ногах, вечные авралы, игра в вежливость и улыбки до боли в щеках. Весь день он только и хотел, что вернуться домой. Как только он переступил порог, внутри что-то отпустило. Облегчение было почти осязаемым; оно таяло и разливалось в груди чем-то тёплым. Уилла почти раздавило – так сильно он скучал по этому: по Майку, по квартире. Они были так поглощены друг другом неделями, и в нём росло осознание, что, несмотря ни на что, – а может быть, даже из-за всего этого, – он стал любить Майка сильнее после происшествия. Раньше он ни за что не поверил бы, что такое возможно. Уиллу казалось, где-то должен быть предел, какая-то точка, где в его груди просто перестанет хватать места. Но, видимо, предела не было. Это было и волшебно, и пугающе. – Привет, – позвал Уилл в тишине. – Вот и я. Дно коробки уже промокло насквозь, картон размяк от оранжевого масла с пиццы. Уилл осторожно поставил её на кухонную стойку и приподнял, чтобы проверить, не протекло ли на столешницу. Ещё нет. И слава богу, потому что Майк явно убирался. Квартира выглядела потрясающе. Измученный, он плюхнулся на диван, отодвигая брошенную сумку Майка. Долгое мгновение он просто сидел, откинув голову, безучастно глядя в потолок, позволяя дню медленными волнами проходить сквозь него. Потом он наклонился. Ботинки, которые он натянул сегодня утром, натирали пятки, жёсткие, неудобные, непривычные после недель, проведённых в основном в старых свитерах, кроссовках и перепачканных краской штанах. Медленно, неуклюжими от усталости пальцами, он начал развязывать шнурки. Весь день предвкушение, волнение и страх нарастали в его груди в равной степени, сплетённые так тесно, что он больше не мог их разделить. Этим вечером многое изменится. Может быть, изменится всё. Но что бы он ни делал, его мысли постоянно возвращались к той ночи, когда Майк сидел рядом с ним на диване, пока пульс Уилла сбивался, и держал его за руку, их колени прижаты друг к другу под одеялом. Когда Майк посмотрел на него и сказал: «Я хочу знать». Уилл тоже хотел, чтобы Майк знал. Боже, как он хотел, чтобы он знал. И что бы ни случилось, по крайней мере, они больше не будут в этом тупике, в этом ужасном промежуточном состоянии. Майк будет знать. Майк будет знать. Внезапный приступ тошноты скрутил его желудок. Может быть, пицца была хреновой идеей. Он точно не сможет ничего съесть. К этому времени он ожидал увидеть Майка, выходящего из спальни – возможно, после кофе с Нэнси он прилёг вздремнуть, – помятого, угрюмого, протирающего глаза и издающего эти громкие, протяжные зевки. Но было тихо и пусто. – Майк? – позвал он, вставая. Тут же, внизу, Боуи восьмёрками закрутился у его ног, жалобно мяукая, будто умирал с голоду. Уилл закатил глаза, присел на корточки и почесал ему под подбородком. – Где же твой папа, а? Боуи скорбно мяукнул. – Такой трюк перестал работать месяцы назад, – прошептал Уилл, проводя большим пальцем по мягкому месту между ушками Боуи. – Хочешь получить еду от нас обоих. Этого не будет. Мы тебя раскусили. Вздохнув, Уилл снова выпрямился, стряхивая куртку и разматывая шарф с шеи. – Майк? – снова позвал он, на этот раз громче. Ничего. Нахмурившись, Уилл взглянул в коридор. Свет был включён, но не было ни движения, ни звука. Кровать была пуста, не заправлена, как они её и оставили тем утром. Затем, прежде чем беспокойство успело полностью завладеть им, он заметил, что дверь в его студию была приоткрыта, ровно настолько, чтобы сквозь щель проникал жёлтый свет. В животе ухнуло, и какое-то время он просто продолжал там стоять. Нервная энергия, которая копилась в нём весь день, внезапно хлынула через край, бешено затрепетав под рёбрами, дурманящая смесь волнения, страха и надежды. Он даже не был до конца уверен, как начнёт разговор. Как вообще должен проходить такой разговор? Правил не существовало. Он понятия не имел, и сколько ни прокручивал это в голове, легче не становилось. Ему просто нужно было доверять себе. И доверять Майку. Доверять самим себе. Каждый шаг к студии заставлял его пульс биться сильнее. Осторожно он толкнул дверь. Сначала он не заметил Майка – только саму комнату, где беспорядок был сглажен, будто деревянные ворота с трудом удерживали приливную волну. Майк прибрался. Затем он увидел его; сидящим на полу у стеллажа, спиной к дверному проёму, плечи слегка ссутулены. Что-то блеснуло в его руках. Облегчение захлестнуло Уилла так быстро, что у него закружилась голова. – Вот ты где, – мягко сказал он. – Ты меня напугал. Майк не ответил. Улыбка Уилла дрогнула. Он сделал шаг вперёд. – Как прошёл день? – снова попытался он. – Как твоя сестра? Тишина. – Майк... – Нормально всё с ней, – перебил он. У Уилла кровь застыла в жилах. В голосе Майка было что-то... Уилл никогда не слышал, чтобы он звучал так отстранённо; никогда его голос не звучал так пусто, так холодно. По крайней мере, в его адрес. Сглотнув, Уилл сделал ещё шаг. – Майк? Одним быстрым движением Майк выпрямился во весь рост. Только тогда Уилл увидел, что он держит. Рамку. У него упало сердце. – Майк... – Что это, Уилл? – Майк спросил пугающе спокойно, и каждое слово резало, как ножом. Только лёгкая дрожь в его руках выдавала, что он чувствует на самом деле. Он не отрывал взгляда от фотографии, и Уиллу не нужно было смотреть, чтобы знать, что именно нашёл Майк. На долгую секунду в сознании Уилла воцарилась полнейшая пустота. Звенящая. – Это правда? – тихо спросил Майк. Наконец он поднял взгляд, и от выражения в его глазах хотелось рыдать. Он выглядел потерянным, испуганным и злым, и всё это разыгрывалось с тошнотворной ясностью на его красивом лице. Уилл не мог солгать ему. Не снова. Не больше. Он кивнул. Майк издал странный смешок. В нём не было ни капли веселья. – Ясно. – Майк... – Нет, – прервал его Майк. Он провёл рукой по лицу. – Не надо. Не сейчас. – Его дыхание звучало неровно. – Что вообще это такое? Уилл тяжело сглотнул. Объяснение было простым: квартира Джонатана и Нэнси в Бостоне, новая камера Джонатана и званый ужин, после которого все были сыты и слегка навеселе, и ещё два человека, которые теперь знали, что они не просто Майк и Уилл, лучшие друзья и соседи по квартире, но Майк и Уилл, всё ещё лучшие друзья и всё ещё соседи по квартире, но также и парни. Или возлюбленные. Партнёры. Они так и не определились с названием. Майк и Уилл всегда казалось достаточным. Майк ничего не сказал. Медленно, осторожно Уилл шагнул ближе и протянул руку к рамке. После секунды колебания Майк позволил ему взять её, хотя выглядел при этом оцепенело, будто больше не до конца осознавал, где находится. Уилл прижал рамку к груди. – Я знаю, это, должно быть, слишком… – Слишком? – резко перебил Майк. Это, похоже, привлекло его внимание, и он снова встретил взгляд Уилла, в его глазах вспыхнуло. – Слишком? – эхом повторил он, на этот раз громче. – Ты вообще собирался мне сказать, что мы... что мы... мы... Майк даже не мог этого произнести. У Уилла упало сердце. – Я собирался сказать тебе, – быстро сказал Уилл. – Я просто хотел сделать это в подходящее время, Майк. Я хотел быть осторожным. Майк уставился на него, и Уилл прижал рамку к себе крепче, будто она могла защитить его от всей тяжести недоумения, злости и страха, которые волнами накатывали от Майка. – Я клянусь, Майк, – попытался он, его голос дрожал, – Клянусь, я... – Господи Иисусе, – Майк резко отвернулся, сделал два неровных шага, прежде чем ему пришлось остановиться в маленькой тесной студии. – Господи Иисусе, Уилл. Уилл смотрел на него, сердце колотилось так сильно, что было больно. Майк выглядел ошеломлённым; Уилл сразу узнал это: мысли неслись слишком быстро, сталкиваясь и перегружая его. – Ты позволил мне сидеть там, – внезапно сказал Майк, поворачиваясь обратно к нему, его глаза яркие и дикие от смятения. – Ты позволил мне сидеть там и болтать о том, что я твой сосед, твой лучший друг, и всё это время... – Майк потёр лицо ладонью. – Они смеялись надо мной? Все смеялись? – Никто не смеялся, – перебил Уилл, голос срывался. – Никто, Майк. Майк коротко рассмеялся. – О, вот он, Майк Уилер, такой же беспечный и глупый, как и всегда, никогда не знает, что, чёрт возьми, происходит... – Я не знал, как сказать тебе, – только и смог вымолвить Уилл. – Как ты мог не сказать мне? Глаза Уилла обожгло. – Майк, – выдавил он. – Прости. Взгляд Майка метался между его глазами. Уиллу хотелось сказать ему так много: «Мне так жаль», и «Я так боялся», и «Я не мог тебя потерять». Но даже для него самого это всё звучало как оправдания. Я, я, я. В животе свернулся ком отвращения к самому себе. Затем Майк остановился. – Подожди. – Что-то начинало доходить до Майка. Уилл наблюдал за этим разворачивающимся медленно, в реальном времени; тем, как его мозг жужжал, как его глаза расширились. – Это... Подожди, – Майк недоверчиво покачал головой. – Поэтому я больше не разговариваю с родителями? Горло Уилла сжалось. Не успел он даже попытаться заговорить, выдавить из себя тот клубок слов, что застрял в горле, как Майк снова заговорил: – А больница? – всё, что было цветом лица Майка, исчезло. – Ты сказал им? Ты сказал им, что я могу быть болен? Уилла резко скрутило внутри. Мысли о друзьях, которых не стало, о минутах молчания и протестах – от этого хотелось рухнуть в обморок. Для Майка сейчас был 1989 год, он учился в колледже, и всё, что он знал об этом кризисе, он, скорее всего, узнал от Теда Уилера: статистика в вечерних новостях и ворчание за ужином – отвращение и осуждение, пропитывающие каждое слово. Но ведь с тех пор они оба потеряли друзей. В их кругу не осталось никого, кого бы это не затронуло. Майк не помнил ничего из этого. – Ты не болен, Майк, – голос дрожал, и слова спотыкались об эту дрожь. Майк уставился на него, тяжело дыша. – Были только мы, – поспешил Уилл. – Только мы. Мы никогда... никто из нас... – его горло болезненно сжалось. – Только мы. Майк выглядел разъярённым. Уилл видел его таким раньше: он чувствовал жар его гнева так же, как человек, греющий руки у костра, ощущает жар пламени на ладонях. Но никогда прежде это не было направлено на Уилла. Никогда он сам не оказывался в огне. – Это неважно, Уилл, – отрезал Майк. – Это всё равно пиздец как безответственно. Уилл вздрогнул и инстинктивно сделал шаг назад, его сердце подпрыгнуло. Слёзы, которые копились, наконец вырвались наружу, затуманивая зрение и обжигая щёки. Дрожащими руками он попытался вытереть их, но падали всё новые. – Прости, – прошептал Уилл, дрожа. «Как ты мог?». Впервые его голос поднялся громче разговорного – достаточно, чтобы реакция Уилла стала инстинктивной, вытащенной откуда-то из глубины: он вздрогнул. Но как быстро вспыхнула злость Майка, так же быстро и погасла. Напряжение в его плечах понемногу уходило, яростно сжатые губы расслабились, прищуренные глаза смягчились. Он покачал головой – и внезапно выглядел просто обессиленным. – Я не хотел... – голос Майка сорвался. – Я просто... я... Потом Майк обхватил голову руками, закрыл глаза, всё его тело согнулось – и вот Уилл снова почувствовал себя пятнадцатилетним. Он смотрел, как кто-то, кого ты любишь, рассыпался на части. Его захлёстывало от огромной силы эмоций, что ныли в собственной груди, таких телесных, будто он мог запустить руку внутрь себя и дотронуться до них. Страх, вина, стыд – всё сплелось в тугой узел в животе. Осторожно, дрожащими руками Уилл поставил фоторамку обратно на полку. Не зная, куда деть руки, он обнял себя. Уилл едва мог говорить. – Прости меня, – сказал он, его голос был чуть громче дыхания. – Я не хотел делать тебе больно. Впервые с тех пор, как Уилл вошёл в студию, Майк затих. Тишина была густой, неподвижной, душащей их обоих. Неуверенный, Уилл продолжил, отчаянно пытаясь заполнить её. – Я собирался сказать тебе, я обещаю. Момент должен был быть... должен был быть подходящим, – Уилл попытался сделать ровный вдох. – Тогда, впервые, это было для тебя тоже непростым, ладно? Ты... ты был напуган, сначала, когда понял, что, возможно... что ты гей. Майк вздрогнул – едва уловимое движение, но Уилла как будто ударили. Он заставил себя продолжить. – С твоей головой и всем остальным, что случилось после травмы... Врач посоветовала нам не перегружать тебя. Я просто не хотел, чтобы тебе было больно. Я не хотел, чтобы ты боялся. Я не хотел усугублять твою потерю памяти, – Уилл закрыл глаза из-за слёз. – Пожалуйста, можем мы просто... Можем мы сесть... Майк не пошевелился. На секунду Уилл подумал, что Майк не слышал его. Затем Майк издал долгий, неровный выдох, его плечи поднялись и опустились, а руки упали с лица. – Меня тошнит, – пробормотал он, опираясь на стол. – Ладно, – сказал Уилл, нарочно выравнивая голос, делая его мягче – так, как Майк всегда делал для него. – Просто… давай присядем, хорошо? Давай сядем, мы можем… – осторожно, медленно Уилл шагнул вперёд, протягивая к нему руку. Майк отшатнулся. Сердце Уилла разбилось. Было такое чувство, будто Майк утекает сквозь пальцы, как вода. Это, должно быть, отразилось на его лице, потому что Майк почти сразу остановился, что-то дрогнуло в его выражении – что-то, чего Уилл не мог прочесть, сырое и шаткое. Долгое мгновение они оба стояли, застыв, глядя друг на друга, словно никто из них не знал, что делать дальше. Затем Майк покачал головой. – Я просто… – он зажмурился, прижав ладони к лицу. Брови сведены, и Уилл задался вопросом, не больно ли ему. – Мне нужна минута, хорошо? Потом он опустил руки и посмотрел на Уилла. – Я не… – он замолчал, с трудом сглотнув. – Я не пытаюсь на тебя кричать. Уилл издал влажный, удушенный смешок. – Ты имеешь на это полное право. – Нет, я... – Майк покачал головой. – Мне просто нужна минута, хорошо? Мне нужно... Мне нужно сделать паузу. Уилл кивнул, потому что не мог сделать ничего больше. На мгновение Майк, казалось, колебался. Его глаза метнулись к полке, где всё ещё стояла рамка, перевёрнутая так, чтобы картинки не было видно. Уилл был рад. Он не был уверен, что смог бы вынести вид этого в тот момент. Затем, без слов, Майк пересёк комнату, чтобы уйти. Сбежать. Не желая мешать, Уилл шагнул назад, пропуская его, и отступал до тех пор, пока край стола не впился в поясницу. Студия в тот миг казалась почему-то ещё меньше, чем обычно, сжимая их в своих тисках. Её переполняли вещи, здесь было так тесно, что едва хватало места для него одного, не то что для двоих. На мгновение они оказались слишком близко. Достаточно, чтобы Уилл почувствовал знакомый жар его тела, уловил слабый запах лимонного мыла. Достаточно, чтобы пересчитать веснушки на его щеках, если бы только Майк позволил. И увидеть, как его дыхание сбивается, неровное, поверхностное. Теперь, когда гнев выжег его изнутри, в его взгляде было что-то пугающе открытое: смятение, горечь, и ещё кое-что, то, что Уилл не решался назвать даже про себя. Майк замер. Уилл слышал, как бешено колотится его сердце. Взгляд Майка нашёл его – изучающий, словно он пытался что-то понять. Уилл не двигался; он не был уверен, что способен, даже если бы хотел. Майк скользнул взглядом по его глазам, по раскрасневшимся щекам, по слезам, что всё ещё влажно блестели на ресницах. А потом – ниже, к губам. Уилл почувствовал, как перехватило дыхание. Его губы приоткрылись сами собой – под тяжестью чужого взгляда. Щёки вспыхнули жаром. На короткое, захватывающее дух мгновение Уилл подумал – понадеялся, – что Майк сделает это. Что одной мышечной памяти будет достаточно, чтобы преодолеть ужасную, зияющую пропасть, которую травма вырезала между ними. Вместо этого Майк моргнул, словно поймал себя на краю, прежде чем сорваться. Его челюсть сжалась, и он отпрянул, на этот раз отворачиваясь окончательно, одной рукой уже опираясь на дверь. – Мне просто нужно немного времени, – эхом отозвался Майк, голос был хриплым, чуть громче шёпота. – Мне просто... нужно немного времени. Грудную клетку Уилла разрывало от силы всего, что он пытался не чувствовать. Потери. Облегчения. Желания. И стыда за то, что он вообще чего-то хочет – сейчас, из всех возможных моментов, когда Майк стоял перед ним разбитым на части. Не говоря ни слова, он кивнул. Потом Майк ушёл, и на миг Уиллу стало страшно, что он уйдёт из квартиры совсем. Но дверь спальни – их спальни – закрылась за ним, отгораживая его от мира, и Уилл медленно, дрожа выдохнул. Какое-то время Уилл просто стоял там. Онемение медленно расползалось по нему – глухое и тяжёлое. Он всё ещё чувствовал призрачное тепло Майка, стоявшего слишком близко, и прикосновение его дыхания на своей щеке. Он знал, есть сотни разных способов всё сделать правильно. Он мог бы сказать Майку правду в ту же секунду, как он очнулся – наперекор советам врачей и каждому инстинкту внутри, который кричал ему не делать этого. Он мог бы выбросить все доказательства того, что они вообще существовали: кассеты, письма, фотографии, спрятанные в коробке на книжной полке. Мог бы закопать всё так глубоко, чтобы ничего не осталось – ничего, что могло бы всплыть и причинить боль одному из них. Он мог бы вообще съехать из квартиры, сказать Нэнси вернуться обратно, дать Майку пространство для восстановления – без тени несбывшихся ожиданий, тени них. Но всё это в итоге приводило его обратно туда, где он был в этот самый момент. Онемевший, одинокий и полный боли. Громкое возмущённое мяуканье разрезало спираль мыслей. Уилл вздрогнул, опуская руки. Боуи стоял в дверях студии и смотрел на него с укором, хвост резко дёргался из стороны в сторону. Какое-то мгновение Уилл просто смотрел на него, и Боуи смотрел в ответ, не моргая. Потом Боуи мяукнул снова. На этот раз дольше. Уилл издал звук, похожий одновременно на смех и всхлип, и быстро вытер лицо обеими руками. – Ты хочешь есть? – спросил Уилл, и его голос был хриплым. – Сейчас? Боуи безразлично развернулся и побежал по коридору, не проверив, идёт ли за ним Уилл, полностью уверенный, что ему подчинятся. Мир продолжал вращаться. Дверь спальни оставалась закрытой. Уиллу было больно думать о Майке, который был прямо за ней, одинокий, растерянный и страдающий. Уилл делал всё механически. Покормил Боуи, потом вымыл его миску. Заварил себе чай и дал ему остыть на журнальном столике. Уставился в телевизор, не воспринимая ничего оттуда, даже самую громкую и яркую рекламу. Вместо этого его взгляд сам собой беспомощно блуждал по комнате: плед на подлокотнике дивана – под ним Майк прожил практически все последние недели; их стопка видеокассет, аккуратно сложенная рядом с телевизором; недовязанная вещь, торчащая из-под журнального столика; свитер Майка, повешенный на дверь. Их жизнь – повсюду, улики можно было отыскать в каждом углу. С самой аварии Уилл не мог нормально смотреть на стены, где раньше висели их фотографии. Пустые места слишком сильно его тревожили: бледные прямоугольники на краске там, где раньше были рамки. Но сейчас он позволил себе посмотреть. Даже когда глаза защипало, он смотрел. Ему ничего не хотелось сильнее, чем пойти в их спальню и свернуться калачиком рядом с Майком – в безопасности и тепле, чтобы они оба стали меньше бояться, меньше недоумевать. Но это была эгоистичная мысль, и он отогнал её. В восемь вечера, как и всегда, позвонила Нэнси. Уилл не взял, дал звонку уйти на автоответчик. Он не мог вынести этого. Пока нет. К тому времени, как наступила полночь, усталость в теле Уилла стала слишком тяжёлой, чтобы её нести – глаза слипались, голова то и дело клонилась вперёд. Ближе к вечеру Уилл постучался в спальню, оставив у двери воду и пару кусков холодной, безжизненной пиццы. Когда он вернулся через час, поднос исчез. Вечер тянулся странно – густой и вязкий, как кисель. Квартира казалась невыносимо тихой, застывшей и спёртой. Тихо, осторожно Уилл прошлёпал в студию, к выдвижной кровати. Он отодвинул её от стены и разложил – старая механика жалобно заскрипела в знак протеста. Поморщившись, он покосился на дверь – ничего. Только тихое гудение опустевшей квартиры. Одна только мысль о том, чтобы снова вернуться на выдвижную, заставляла грудную клетку Уилла ныть. Дело было не в тонком, бугристом матрасе, убивающем спину, и не в колючих одеялах. А в том, что Майк не станет последним, что он почувствует перед тем, как провалиться в сон, и первым, что увидит, проснувшись. Однажды это ощущение уже чуть не убило его. Второй раз казался невыносимым. Он медленно опустился на край матраса. Кровать жалобно застонала под ним. Уилл бессмысленно уставился в пол, пытаясь найти в себе силы, чтобы залезть под одеяло. – Ты не можешь спать здесь. Уилл поднял взгляд. Майк застыл у двери в студию. Он выглядел ужасно – мешки под глазами, кудри спутаны и торчат, губы искусаны в кровь. На нём была одна из его старых университетских толстовок и клетчатые пижамные штаны, и он хмурился на Уилла, на кровать. На секунду Уилл безучастно уставился на него. Его усталый разум пытался осмыслить, что говорит Майк, что это значит. Затем у него упало сердце. – Я могу пойти в отель, – быстро сказал Уилл, уже выпрямляясь. – Я просто не хотел оставлять тебя одного сегодня ночью, на случай, если ты... – Нет. – Майк, я... – Уилл, – Майк звучал искренне обеспокоенно, его лицо исказила хмурая гримаса. – Я не хочу... Не глупи, – он потёр лицо рукой. – Я хочу сказать, ты можешь спать в спальне. Это тоже твоя кровать, разве нет? «Тоже твоя кровать». Слова ощущались, как физический удар. Горло болезненно сжалось. – Майк, тебе нужно пространство. Я не могу просто... – Уилл. Что-то в голосе Майка заставило его замолчать. Уилл медленно поднял взгляд. Майк смотрел на него с тем же выражением, что и раньше; открытым, неуверенным и глубоко измученным, но в нём появилась небольшая робость. – Ты не будешь спать на этой штуке, – тихо сказал Майк. – Ладно? У Уилла заныло в груди. Ему хотелось спорить. Хотелось настаивать, что всё в порядке, что он спал на этой штуке больше раз, чем мог сосчитать, что Майк заслуживает пространства. Но под взглядом Майка слова умерли в его горле. Медленно, неохотно Уилл кивнул. – Ладно. – Хорошо, – Майк колебался ещё секунду, словно хотел сказать что-то ещё, но что бы это ни было, казалось, замерло, не дойдя до рта. Вместо этого он просто неопределённо указал на коридор за спиной. – Увидимся через минуту? Молча Уилл кивнул. Обессиленный, Майк уснул. Уилл – нет. Вместо этого он уставился в потолок. Часы на тумбочке Майка мучительно медленно тикали. Майк оставил окно приоткрытым, и шторы танцевали на ветру, впуская вспышки света из внешнего мира. Отдалённо он слышал сирены и неумолимые гудки автомобилей. Майк спал вопреки этому. Повернувшись, Уилл позволил себе посмотреть на него. Может быть, в последний раз. Майк привык спать на боку – мышечная память, оставшаяся после того, как он научился избегать позы на сломанной руке. Одна рука была засунута под подушку, другая вытянута поперёк матраса – будто он тянулся к чему-то. Синяки на лице и груди почти полностью сошли. Но даже с ними он был таким восхитительно красивым. Уилл всегда так считал. Ему отчаянно хотелось, чтобы Майк притянул его ближе, обнял так крепко, чтобы стало трудно различить, где заканчивается один и начинается другой. Каждый раз, закрывая глаза, он чувствовал призрачное прикосновение пальцев Майка на своей коже. Несмотря на то, что Майк был всего в одной вытянутой руке от него, он никогда не казался таким далёким. Не в той больничной палате – стерильной и холодной. Не тогда, когда их разделяли измерения, или границы штатов, или само время. «Умоляю», – думал про себя Уилл, его зрение затуманивалось. «Пожалуйста, вернись ко мне». Утром они молча ели холодную пиццу. Это было странное сочетание: они завтракали пиццей и яблочным соком, как на каком-то детском пикнике. Солнце ещё не взошло. Майк казался неуклюжим – таким же неловким, как когда только вернулся из больницы: разливал кофе, спотыкался о Боуи, когда тот влетал на кухню за своим завтраком. Всё словно замедлилось, будто тело Майка всё ещё не поспевало за его мыслями. Молча, Уилл переживал. То и дело он ловил на себе взгляд Майка – пристальный, любопытный, будто тот пытался его раскусить. В другие моменты Майк просто смотрел в пустоту – в стену или в потолок – расфокусированно, будто находился где-то далеко. Всё внутри Уилла чесалось от желания снова извиниться, на этот раз объясниться как следует – с ясностью, которую принесли время, сон (пусть и короткий), горячий душ. Умолять Майка понять, что всё это было не от желания ему лгать. Но стоило словам подступить к горлу, как перед глазами вставало лицо Майка прошлой ночью – обескровленное, с широко распахнутыми от страха и предательства глазами. И он замолкал. Уилл думал, что это было бы похоже на то, как лить соль на открытую рану. Он прикусывал язык. День тянулся так же странно, как и прошлый вечер – искажённый формой того, что случилось. Их мир раскололся надвое, но у Уилла всё ещё были дедлайны, а у Майка – его рукопись. Они сосуществовали в тишине. Пальцы Уилла болели. Так же болели и глаза, горячие и сухие после нескольких часов, проведённых в согнутой позе над холстами под резким светом лампы. Он почти ничего путного не нарисовал за весь день – в основном просто пялился, кисть беспомощно зависала в руке, а мысли улетали куда-то в сторону. Фоторамка, лежащая лицом вниз, маячила на периферии – постоянное напоминание. Дразнила его. Наконец боль в плечах стала слишком сильной, чтобы её игнорировать. С тихим стоном Уилл приподнялся с табурета и потянулся – ноющая спина мягко хрустнула, вставая на место. Всё тело было затекшим, скрученным от напряжения. Несколько минут спустя из коридора показался Майк – с влажными после душа волосами, наспех натягивая на голову толстовку. Один вид его вызвал внизу живота Уилла что-то болезненное, скручивающееся в узел. Майк замедлился, заметив, что Уилл смотрит на него. Секунду оба молчали. Затем Майк прошёл на кухню, открывая шкафы, на самом деле не зная, что ищет, спиной к Уиллу. Уилл смотрел, прикусив нижнюю губу. Через мгновение Майк захлопнул дверь шкафчика слишком громко и опёрся обеими руками на стойку; плечи напряжены. – Майк? – осторожно сказал Уилл, зависнув у двери. Майк стоял к нему спиной, опустив голову, и Уилл едва расслышал, когда тот спросил: – Все знали? Уилл затаил дыхание. – Все? – О нас. Раньше. Нас. Уилл не видел лица Майка, но так хотел бы. – Близкие нам люди знали. Майк кивнул, уставившись на кухонную стойку. Долгое мгновение Уилл не знал, скажет ли он что-то ещё. – Нэнси? – спросил он через некоторое время. – Холли? Уилл кивнул: – Да. – Партия? – Да. – Наши родители? Уилл закусил нижнюю губу. Пауза, затем он кивнул. – Да. – Господи, – прошептал Майк. Он всё ещё опирался на стойку и долгое мгновение не двигался. После чего он медленно повернулся, прислоняясь к ней спиной. Волосы на висках всё ещё были влажными и вились колечками. Он выглядел таким уставшим. В тусклом свете дня выражение лица Майка было так трудно читать. Снаружи – гул машин. – Что они думали? – затем Майк быстро покачал головой, словно пожалел о вопросе, как только тот сорвался с губ. – Не... не мои родители. Мне всё равно на них. Я имею в виду всех остальных. Партию. Моих сестёр, – его голос слегка сорвался. Внезапно в его выражении появилось что-то болезненно уязвимое, что-то молодое. – Они... одобряли? Уилла переполняла боль. Осторожно он поставил чай и прошёл на кухню, чтобы встать напротив Майка, лицом к нему. – Одобряли, – просто сказал Уилл. Конечно, он мог бы сказать больше. Партия одобряла, если не считать всех тех моментов, когда они стонали, что Майк и Уилл до тошноты одержимы друг другом. Все эти подколы про то, как они исчезают вдвоём на вечеринках, или сидят слишком близко, или про то, как их застукали за поцелуями у озера, как каких-то подростков. Дастин громко жаловался, что они превратились в одну из тех парочек, а Лукас закатывал глаза каждый раз, когда Майк рассеянно целовал Уилла в макушку – посреди общего сбора. Но всё это было по-доброму. Так же, как они подкалывали Лукаса и Макс. Секретно, Уиллу это нравилось. И Нэнси тоже полностью одобряла – её глаза подозрительно заблестели, когда Майк наконец сломался и рассказал ей всё за ужином. Уилл до сих пор помнил, как однажды вечером она зашла в квартиру и застала Майка, развалившегося на диване с Уиллом, свернувшимся калачиком у него на коленях. Майк прижимался губами к его шее, а Уилл задыхался от смеха. Нэнси замерла на пороге, а потом заверещала: «О боже, мои глаза, блять!» – так громко, что Майк чуть не свалился с дивана, в панике отпихивая Уилла. После они так сильно смеялись, что у Уилла болел живот. Ему вдруг стало интересно, что бы подумал Майк, если бы Уилл рассказал ему эти истории сейчас. Улыбнулся бы он. Вспомнил бы что-нибудь из этого. Напугало бы его это. – Точно, – Майк опустил голову, нахмурившись. – Точно. Майк постоял с минуту, двигая челюстью. Всё его тело было напряжено – будто он хотел заходить кругами, или будто у него было какое-то дело, или он хотел что-то сказать. Он казался туго скрученной пружиной, готовой распрямиться в любую секунду. Уилл наблюдал за ним, скрестив руки на груди. И на миг ему показалось, что Майк сейчас заговорит, скажет что-нибудь. Но Майк покачал головой, словно самому себе – и отошёл от стойки. Уилл ожидал, что он выйдет из кухни, но вместо этого он принялся делать себе чай. Он двигался с отработанной лёгкостью, доставая кружку, ложку, сахарницу. Уилл взглянул на пол, собираясь с духом с дрожащим вздохом, прежде чем сказать: – Я тут подумал. Майк не взглянул на него, но Уилл знал, что он слышал, по тому, как он выпрямился, совсем чуть-чуть. – Когда ты только попал в больницу, – продолжил Уилл, – Нэнси сказала, что, если станет слишком тяжело для... для кого-то из нас, она может приехать и пожить здесь. Какое-то время, понимаешь? – Уилл закусил нижнюю губу. – Точно, – сказал Майк почти рассеянно, будто был где-то в другом месте. – И она сказала, что мы можем пожить у них, в Бостоне, тоже. Чайник начал закипать, гудеть. Майк всё ещё стоял к нему спиной. – Я могу поехать и пожить там несколько дней, – сказал Уилл, наблюдая за Майком, за тем, как он двигается по кухне. – А ты мог бы остаться здесь. Нэнси могла бы приехать, как я сказал вчера вечером, и у тебя было бы немного времени. Подумать и... – Нет. Выражение лица Уилла дрогнуло. – Нет? – его внутренности, казалось, сжались. – Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно. – Нет, – Майк повернулся к нему лицом, снова хмурясь, его губы сжаты в тонкую линию. – Я не хочу, чтобы ты уезжал. – Но... – Нет, Уилл. Прежде чем Уилл успел себя остановить: – Почему нет? Между бровями Майка появилась лёгкая впадинка, едва заметная хмурость, словно он сам пытался это понять. – Просто не хочу. Чайник вскипел и щёлкнул, выключаясь. Это было то, с чем Уилл всегда боролся: доверять, когда ему говорили, что хотят, чтобы он был рядом. Но Майк смотрел на него, и в их маленькой кухне, казалось, что они единственные два человека во всём мире. Поэтому Уилл кивнул. – Ладно, – выдохнул он, словно говорить слишком громко могло заставить Майка передумать. – Я не уеду. – Хорошо. Когда Майк взглянул на него, глаза его всё ещё были полны эмоций, бурных, как океан, пенящихся от смятения. Но они также были и самыми мягкими с прошлого вечера. Майк отвернулся и вернулся к завариванию чая. Сон не наступал. Уилл старался изо всех сил; лежал на боку с закрытыми глазами, слушая, как квартира успокаивается вокруг них, старые трубы тикают в стенах, за окном слышался далёкий гул машин. Боуи тихо посапывал, вытянувшись во всю длину поперёк их ног. Майк под одеялом был неподвижен и безмолвен, но Уилл чувствовал исходящее от него бодрствование; он был напряжён, как оголённый провод. Каждые несколько минут мысли Уилла беспомощно возвращались в студию. К лицу Майка. К боли в его голосе. Каждый раз, когда рука сна протягивалась к нему, его разум возвращался к тому расколотому, уязвимому взгляду в глазах Майка. Это было невыносимо. Уилл открыл глаза. По комнате разлилась темнота – сине-серая. Первое, что он увидел, – большие, тёмные глаза Майка, смотрящие на него. При любых других обстоятельствах то, что за ним так наблюдают, могло бы его испугать, но глаза Майка всегда заставляли его чувствовать себя в безопасности. – Привет, – прошептал Уилл, голос хриплый от усталости. Майк не ответил сразу. Он просто продолжал смотреть на него, не двигаясь под одеялом. Они лежали лицом друг к другу, но не касались. Достаточно близко, чтобы Уилл мог разглядеть очертания губ Майка в темноте, мягкую прядь волос, упавшую на лоб. Достаточно близко, что, если бы Уилл протянул руку, он мог бы преодолеть расстояние между ними. Но он не протянул. Уилл чувствовал себя так, будто смотрит на дикого зверя в клетке; будто даже малейшее движение, малейшая перемена в выражении его лица могли спугнуть Майка. Уилл не мог заставить себя отвести взгляд от изгиба его челюсти, от линии его губ. Нарочно он выровнял дыхание, пытаясь унять бешеную дробь пульса, который всё равно сбивался при виде лица Майка так близко к своему. За окном – гул машин. – Не спится? – наконец прошептал Майк. Уилл покачал головой на подушке. – Не очень. Тебе? Майк вздохнул, затем произнёс: – Нет. Прошлой ночью Уилл проспал всего пару часов, урывками, беспокойно. Он был вымотан, но также чувствовал себя так, будто его ударило током: каждая клетка тела гудела, бодрая, напряжённая. В углу комнаты щёлкнул обогреватель. Скоро его нужно будет выключать. Дни становились всё теплее. Затем Майк сказал очень тихо: – Я всё ещё думаю об этом. Уилл уже знал, о чём. Тем не менее, он спросил: – О чём? – О фотографии, – голос Майка слегка сорвался. – О той коробке. Пульс Уилла затрепетал. Ему хотелось снова извиниться, но, казалось, Майк собирался что-то сказать, его челюсть задвигалась, и Уилл не мог вынести мысли о том, чтобы перебить его. – И о нас, – продолжил Майк, понижая голос. – Обо всём этом, – он моргнул, и его глаза расфокусировались, будто он пытался дотянуться до чего-то, что было вне его досягаемости. – О том, каково это было. – В каком смысле? – Ну... Знаешь. Быть нами. Уилл решил не лезть сейчас, хотя слова тяжело осели на языке: это было правильно. Что любовь к Майку перекроила всю его жизнь – и только в лучшую сторону. Взгляд Майка снова сфокусировался, и он посмотрел на него – наконец-то, по-настоящему, прямо в глаза, так пристально, что Уилл не мог заставить себя отвести взгляд. В лице Майка больше не осталось злости. Только растерянность и страх – неприкрытые, резкие на его бледных чертах. При виде этого у Уилла заныло в груди.. – Ты сказал, что собирался мне рассказать, – сказал Майк. – Это правда? Горло внезапно сжалось, Уилл кивнул. – Когда? Уиллу захотелось рассмеяться. – Вчера вечером, – сказал он, и встретил взгляд Майка, ровно, надеясь, что Майк увидит, что он говорит правду, просто по выражению его глаз. Он всегда был открытой книгой для Майка, и он научился читать его ещё лучше за эти годы. – За пиццей? На этот раз Уилл рассмеялся, слишком сбивчиво и слишком грустно. – Да. Я подумал... – он закрыл глаза. Сейчас это казалось глупым. Что он ждал. – На диване, наверное? С пиццей. Расслабленно. Я хотел, чтобы... Он даже не был уверен, чего он хотел на самом деле. Чтобы Майку было комфортно? Да разве такое вообще возможно, когда реальность, которую Майк знал, выбили у него из-под ног? Уилл знал, каково это. – Это очень странный план, – прошептал Майк в темноту, и, несмотря ни на что, Уилл не мог не рассмеяться. – Я даже не знаю, о чём думал, – признался он немного погодя. – Я хотел, чтобы это ощущалось как мы. Просто мы, болтаем, валяясь на диване. Тогда, может быть, ты не... – он заколебался, но Майк всё ещё смотрел на него сквозь темноту, выжидая. Уилл прочистил горло. – Может быть, ты бы не боялся. Если бы ты видел, что это всё ещё просто... Мы. Уголок рта Майка едва дрогнул. Не то чтобы улыбка. Майк смотрел на него, так пристально изучая его лицо, что Уилл чувствовал, будто его разрывают на части. – Мы были... – Майк тяжело сглотнул. – Мы были счастливы? Майк уже спрашивал об этом раньше. Разница заключалась лишь в том, что теперь у Майка были все факты. На секунду Уилл не мог говорить. Потому что правда была довольно сложной. Прежде чем они стали «ими», было так много лет горя, страха и нужды прятаться, скрываться, от мира и друг от друга. Были сомнения и неверие, а иногда, в самые отчаянные моменты Уилла, была ярость. Он до сих пор помнил, как она выжигала его изнутри, оставляя грудь пустой, а челюсть – сведённой. Но были и они. Майк, задыхающийся от смеха, уткнувшись в шею Уилла в два часа ночи, потому что Уилл пошутил слишком смешно семь часов назад, а они всё ещё не могли успокоиться. Майк, ворующий картошку фри с тарелки Уилла, и Уилл, отпивающий из стакана Майка. Спасение Боуи и долгие ночи под его жалобный писк, когда они пытались – пытались! – не пустить его на их кровать. Они оба, втиснувшиеся в студию – Майк пишет, Уилл рисует, локти и колени сталкиваются, просто потому что им хотелось быть рядом, близко, всегда. Фальшивое пение во время готовки. Сериалы, которые они смотрели вместе. Свидания, прогулки, музыка, смех и любовь – всё это, вместе. Слёзы навернулись на глаза Уилла, и горло обожгло. – Да, – прошептал он, и голос его охрип. – Мы были очень счастливы, Майк. Пиздец как счастливы. Майк долго смотрел на него. Затем, медленно, осторожно, он протянул руку через разделяющее их пространство. У Уилла перехватило дыхание, когда рука Майка легла на его руку – тёплая, дрожащая. Каждый мускул в теле Уилла напрягся. Майк не отдёрнул руку. Спустя долгое мгновение Уилл перевернул ладонь и переплёл их пальцы. Майк резко вдохнул. Никто из них не двигался. – Уилл, – прошептал Майк, в голосе такая же дрожь, как и во всём теле Уилла. – Можешь рассказать мне об этом? Уилл начал с истоков: качели, подвал, долгие велопрогулки по Хокинсу. Замок Байерс, грязные кроссовки и солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. А следом перешёл к тому, где всё рухнуло: задняя часть пицца-фургона, давящая пустота и картина, в которую он вложил всего себя без остатка. А затем – годы спустя – воссоединение. Там, где им всегда и было место: друг с другом. Их первый разговор после долгой разлуки, их первая встреча. Он уже рассказывал Майку эти истории, но теперь у Майка был весь контекст. И это ощущалось иначе. Он рассказал Майку про утиный пруд. Про суши. Про то, как Майк впервые поцеловал его по-настоящему – в лестничном пролёте у дверей его квартиры, неловко и неуклюже, оба потом тряслись, задыхаясь. О том, как они съехались. О долгих ленивых воскресеньях и вечерах после тяжёлых рабочих дней – когда они сворачивались клубком друг в друге, отгородившись от всего мира. Майк смотрел на него сквозь темноту. – Кажется, я кое-что из этого помню, – прошептал он, его рука была тёплой в руке Уилла. – Сны и дежавю, и всякое такое. Может быть. Я не знаю. Всё это... как каша в голове. – Всё в порядке. – Уилл сжал его руку. – Тебе не обязательно помнить это, Майк. Всё в порядке. – Я хочу помнить, – пробормотал Майк, и он звучал почти грустно. Уилл тоже хотел этого. Так сильно, что становилось больно. Почти рассеянно большой палец Майка провёл по костяшкам Уилла. Пульс Уилла сбился. – Можешь рассказать ещё? – Что ты хочешь знать? – Всё. Уилл выдавил робкую улыбку. – Когда ты впервые увидел Жака, – начал он, понижая голос, – ты его возненавидел. На самом деле... На следующее утро, за завтраком, Уилл то и дело ловил на себе взгляд Майка. Из-за края кружки или с другого конца кухни. Уилл чувствовал его раньше, чем видел – жар его пристального взгляда, тёплый на коже. И каждый раз, стоило Уиллу поймать его, Майк тут же отводил глаза, переключаясь на Боуи, или телевизор, или стену. Уилл чувствовал себя под этим взглядом обнажённым. Гиперосознающим самого себя: свои движения, звук собственного дыхания, прикосновение футболки к коже. Майк продолжал искать его взглядом, и Уилл не мог не замечать этого снова и снова. Даже когда Майк исчезал в спальне, рано или поздно он всё равно выходил обратно, притянутый в ту комнату, где находился Уилл – беспокойный и неуверенный. Они всё ещё двигались друг вокруг друга инстинктивно, и даже в их крошечной кухне никогда не сталкивались. Майк делал шаг в сторону от холодильника, когда Уилл шёл убрать молоко, а Уилл протягивал ему тряпку, чтобы протереть столешницы ещё до того, как Майк успевал попросить. Мышечная память. Спустя некоторое время Майк снова исчез, запершись в спальне, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Уилл долго смотрел на эту дверь, и в груди у него низко и глубоко разлилась боль. К тому моменту, как он зашёл в душ, он чувствовал себя выжатым досуха. Они почти не спали прошлой ночью, шептались далеко за полночь, как в детстве, пока их пальцы были переплетены на простынях. В тот момент это казалось прогрессом, но теперь всё казалось хрупким, тонким, как выдувное стекло. Уилл упёрся одной рукой в кафельную стену и прерывисто выдохнул. Вода была включена на максимум, чтобы компенсировать слабый напор, и она текла по нему ручьями, быстро наполняя комнату густым паром. Уилл откинул голову назад, закрывая глаза, пока тепло впитывалось в его напряжённые, туго скрученные мышцы. Его голова не останавливалась. Мысли разбегались, и он не мог удержать ни одной, не мог заставить их перестать кружить по кругу – прямо как воду, уходящую в сливное отверстие. Наконец вода начала остывать, а кожа под струёй стала розовой и сверхчувствительной, кончики пальцев сморщились от долгого пребывания в воде. Неохотно он выключил её и шагнул в холодный воздух ванной. Он протянул руку и протёр круг в запотевшем зеркале. Его отражение смотрело на него; мокрые волосы прилипли ко лбу, тени залегли под уставшими глазами. Он выглядел старше. Уилл никогда по-настоящему не боялся стареть. Он перестал бояться этого, когда у него самого едва не отняли такую привилегию – когда он был ещё ребёнком, который не верил, что проживёт достаточно долго, чтобы вообще однажды стать взрослым. Но сейчас, в этот самый момент, почему-то, старение, будущее – пугали его. Потому что внезапно, впервые за долгое время, он смог представить себе будущее, в котором рядом с ним нет Майка. Всё было таким пугающим без Майка. Уилл закрыл глаза, вцепился в раковину, чтобы удержаться на ногах, пытаясь отдышаться. В дверь ванной тихо постучали. Уилл моргнул, возвращаясь в реальность, и взгляд метнулся к двери. – Я выйду через минуту, – крикнул он, голос был хриплее, чем он хотел. – Прости, просто... Одна минута. – Хорошо, – глухо послышался голос Майка, приглушённый жужжанием вытяжного вентилятора. Уилл быстро вытерся, промокнул капли, стекающие с волос, растёр лицо. Потом стянул с крючка халат и накинул его, завязав пояс. Когда он открыл дверь ванной, Майк стоял так близко, что Уилл чуть не врезался в него. У него перехватило дыхание. – Прости, – сказали они оба одновременно. Затем Уилл начал: – Тебе нужна ван... В тот же самый момент Майк выпалил: – Мне нужно с тобой поговорить. Оба замолчали. Уилл нервно усмехнулся, пальцы тут же нащупали пояс халата и затянули его потуже, просто чтобы занять руки. – Ты первый, – мягко сказал он. Майк выглядел странно напряжённым, стоя в коридоре: плечи сжаты под толстовкой, пальцы сжимаются и разжимаются по бокам – будто он не знал, куда их деть. Нервная энергия исходила от него волнами. Из-за чего – Уилл не понимал. – Ты в порядке? – спросил Уилл, пытаясь отойти в сторону, чтобы пропустить Майка в ванную. Он не двигался. – Майк? Майк сглотнул. – Я просто... – он едва заметно нахмурился, и на его лице мелькнуло раздражение, словно он не мог подобрать слова даже для самого себя. – Мне нужно было тебя увидеть, наверное. Выражение лица Майка продолжало меняться, застряв где-то между решимостью и страхом. Уилл наблюдал за всем этим, сердце колотилось в груди. – Ладно, – мягко сказал он. Потом, потому что вдруг перестал доверять своему голосу – вдруг тот задрожит: – Ладно. Давай я оденусь только, и... Он повернулся, чтобы проскользнуть мимо него, но не успел – Майк протянул руку и поймал его за запястье. Осторожно, но крепко. Тепло. Удержал на месте. Уилл замер. Подушечка большого пальца Майка лежала прямо на его пульсе, и Уилл задался вопросом: чувствует ли Майк, как бушует его сердцебиение? Медленно Уилл снова поднял взгляд на лицо Майка. Взгляд Майка опустился. Не совсем на губы Уилла. Но достаточно близко, чтобы жар немедленно прилил к лицу, а дыхание перехватило. Внезапно он так остро осознал своё тело – халат, его пояс, свободно обмотанный вокруг талии, и свои губы, приоткрывшиеся под вниманием Майка. – Прости, – тихо сказал Майк. Уилл тяжело сглотнул. – За что? На мгновение Майк прикрыл глаза. – За то, что думаю об этом. – О... чём? Майк не ответил сразу. Его большой палец двинулся, рассеянно, по внутренней стороне запястья Уилла. Он приблизился, и Уилл автоматически отступил назад, пока дверь ванной не упёрлась ему в спину своей прохладой. На один замерший миг Уилл ждал, что Майк заметит, как близко они оказались — и отстранится, издаст свой нервный, неловкий смешок, уйдёт обратно в спальню или проскользнёт мимо него в ванную. Но Майк шагнул ближе. Уиллу не хотелось ничего сильнее, чем наклониться вперёд и поцеловать Майка. Это было бы так просто – сократить разделяющее их расстояние, почувствовать мягкость его губ на своих, как он делал это уже сотни раз. Но если Уилл поцелует первым – он знал – это разрушит его. Потому что если после этого Майк отшатнётся, запаникует, пожалеет или поймёт, что это не то, чего он хочет… Уилл не думал, что переживёт эту потерю во второй раз. «Я бы ждал тебя вечно», – хотел сказать он, но смелости не хватало. Что-то нарастало в животе Уилла; неконтролируемый трепет, головокружение, будто он шагнул в пустоту с высокого уступа. – Я не могу перестать думать о... – дыхание Майка было тёплым на лице Уилла. Майк тяжело сглотнул, и Уилл проследил за движением его кадыка, наблюдая, застыв. – Майк? – прошептал он, и его голос дрожал. – В чём дело? В тот момент Майк, казалось, принял решение, его пальцы сжались на запястье Уилла. Взгляд скользнул вверх, тёмные глаза Майка смотрели прямо на него. – Не могу перестать думать о том, чтобы поцеловать тебя. На мгновение Уилл забыл, как дышать. – Не знаю почему, – быстро добавил Майк. – Или – может быть, знаю, я просто... – Тебе не надо ничего объяснять, – сказал Уилл, может быть, немного слишком быстро. Внезапно застеснявшись, он опустил голову, но всё равно чувствовал взгляд Майка на себе. – Всё... всё в порядке. Если ты растерян. Всё в порядке. Майк наклонился, снова встретившись с ним взглядом. В его выражении было что-то невыносимо уязвимое. Что-то расколотое и ищущее. Уиллу захотелось дотянуться до него. Хватка Майка на его запястье снова усилилась, и Уилл чувствовал это всем телом – прикосновение пальцев на своей коже. – Не по-настоящему, – быстро прошептал Майк, словно ему нужно было, чтобы Уилл понял. – Это просто... вспышки. Дежавю, или сны, или... не знаю, – его глаза отчаянно вглядывались в лицо Уилла. – Но когда я смотрю на тебя, я чувствую... я чувствую... Тогда Майк наклонился ближе, достаточно медленно, чтобы Уилл успел отстраниться, если бы захотел. Их носы легко соприкоснулись. Тёплое дыхание смешалось между ними. – Я хочу... – прошептал Майк. – Майк, – выдохнул Уилл, и его руки так сильно тряслись, что пришлось вцепиться ими в рукава халата. Одним движением губы Майка накрыли его губы. Не сразу. Сначала – чуть ниже носа, потом уголок рта, потом сами губы – несмело и мягко; так, что при желании Майк мог бы отстраниться и сделать вид, что ничего не случилось. Он не отстранился. Наконец. Спустя столько недель. Наконец. Наконец-то. Внутри Уилла что-то окончательно рухнуло, и мягкий, надломленный звук сорвался с его губ прежде, чем он успел его остановить. Это было мучительно похоже на их первый поцелуй. Майк отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Одну ужасную секунду Уилл думал, что всё: что Майк понял, что он делает, или... хуже – что он осознал, что ему это не нравится. Что он отступит, поджав хвост, убежит обратно в спальню, запрётся... Но глаза Майка были тёмными и мягкими, когда они изучали лицо Уилла, словно он сам не верил, что это происходит. Затем его выражение переменилось, что-то почти благоговейное промелькнуло на его лице. – Уилл, – выдохнул Майк, и внезапно снова целовал его, будто не мог ничего с собой поделать, словно гнался за чем-то. Низкий звук зарокотал в его горле, когда он поднял обе руки и взял лицо Уилла в ладони. Они были такими тёплыми – и такими невероятно нежными для того, кто держал так крепко. Уилл растаял под этим прикосновением с тихим вздохом, пальцы наконец нашли опору на запястьях Майка. Уилл чувствовал, как бешено колотится пульс Майка под кончиками его пальцев. – Уилл, – прошептал он прямо в его губы, – дрожа, благоговейно, – и Уилл чувствовал это всем своим существом, до самой души. – Уилл.