Глава 19. Контракт с дьяволом.

   Я бежал по утреннему парку, и холодный воздух резал лёгкие, будто внутри меня кто-то водил наждачкой. Асфальт был влажный, скользкий, серый, как всё в последнее время, и кроссовки стучали по нему слишком громко, будто я хотел, чтобы меня услышали. Или чтобы сам себя заглушил.

Бежал быстро, изредка цепляясь взглядом за скамейки с пожилыми парочками.  Они сидели неподвижно, укутанные в шарфы, с термосами и газетами, словно мир для них давно стал чем-то медленным и необязательным.

Мимо шли люди с собаками. Раздражающе живые, бодрые и слишком настоящие. Кто-то смеялся, кто-то пил кофе, а кто-то романтично держался за руки.

   Все они выглядели так, будто у них нет нулевого этажа в голове. А я бежал именно от него. На улице было холодно. По-настоящему, с пронизывающим ветром, который пробирался под кожу и заставлял зубы слегка стучать. Но на мне был только чёрный лонгслив, темно-серые шорты, тонкая шапка и мне было жарко.

Не просто тепло, именно душно внутри собственного тела. Пот стекал по спине, сердце колотилось где-то в горле, а дыхание выходило рваным паром, как у загнанного зверя. Пульсометр на запястье начал пищать ещё на третьем круге. Потом снова и снова.

— Сбавьте темп, — издевался электронный голос.

Я не сбавил и делал вид, что не слышу. Как делал вид, что не слышу всё остальное. Что нет никакого нулевого этажа и «чёрный мешок» — это просто чья-то дурная шутка.

Что Арина — это всего лишь пациентка, а не самое теплое воспоминание. Что слово «кураторство» не звучит как приговор. Я забежал на седьмой круг.Ноги уже горели, будто их облили кипятком. В груди жгло так, словно внутри разрастался пожар. Каждый вдох был резким, болезненным, а каждый выдох злым, с хрипом, с ощущением, что я выдыхаю не воздух, а себя.

Я бежал не для повышения выносливости и не за формой. Я бежал, потому что если остановлюсь, то придётся думать. А думать было опасно. В голове всплывали образы, против которых не помогала никакая скорость. Серые глаза в углу палаты. Улыбка, которая знала обо мне больше, чем я сам. Голос Ларисы Петровны, шепчущий про мешок так, будто говорила о мусоре.

И главное осознание, что если с нуля не переводят никуда... значит, ноль — это не этаж, а удручающий финал для каждого пациента. У меня есть только сплетни, но они уже звучали незаконно. Я пытался вытряхнуть всё это движением, болью, адреналином. Заставить тело кричать громче, чем память. Но память бежала рядом. На восьмом мир стал плоским, будто картонным. Лица прохожих расплылись, звуки приглушились, и вдруг меня накрыла мысль, такая тихая и страшная, что я даже замедлился:

«А если просто упасть?»

  Лечь на холодный асфальт и закрыть глаза. И пусть кто-нибудь решает, что со мной делать дальше. Эта мысль напугала меня сильнее всего, а звучала крайне бредово. Возможно, сумасшествие действительно передается воздушно-капельным.

Я резко сбавил темп, почти споткнулся, согнулся, упёрся руками в колени и жадно хватал воздух, как человек, который только что вынырнул с глубины и не уверен, что вынырнул окончательно. Пульсометр истерично мигал красным.

— Да заткнись ты... — прошептал, не зная, кому именно: прибору, телу или собственной голове.

Стоял посреди парка, среди живых людей, собак, кофе, разговоров, и чувствовал себя самым изолированным существом на планете. Потому что у них было утро. А у меня нулевой этаж.

  Я вытер лоб рукавом и медленно пошёл по дорожке, чувствуя, как дрожат ноги. Бежать больше не получилось. А убегать тем более.

Понял это отчётливо и окончательно:что бы ни происходило дальше, Арина, больница и эта странная «работа» уже не были внешними обстоятельствами.

Они были внутри меня. А сам я не заметил, как уже находился в самом настоящем девятом кругу Ада.

***

Дома меня встретила тишина. Такая правильная, квартирная тишина без шёпотов, шагов за спиной, ламп дневного света, которые жужжат как насекомые. И на секунду мне показалось, что если я сейчас просто вымою пол, вытру пыль, разложу вещи по местам, то всё станет... нормальным.

  Как будто хаос снаружи можно вымыть вместе с грязной кружкой.Раздраженно стянул идиотский пульсометр прямо у двери и, не переодеваясь, прошёл на кухню. В квартире пахло остывшим кофе и чем-то застоявшимся. Не грязью, а запущенностью. Я сам её создал, ведь последние недели жил будто не здесь.

Взял тряпку и начал протирать пыль со столешницы. Каждое движение было механическим. Смахнуть, сильно выжать и снова провести по поверхности.Но пыль не исчезала, а только размазывалась, оставляла серые полосы, как следы пальцев на протоколе допроса. Меня это раздражало. Слишком много усилий ради ничтожно маленького результата.

— Да блять... — процедил сквозь зубы.

  Бросил тряпку в раковину и включил воду. Решил начать с посуды. Хотя бы с этого простого дела. Грязные тарелки, чашки с засохшим кофе, ложки, на которых остался сахарный налёт.

  Вода показалась слишком горячей. Я повернул кран всего на сантиметр в сторону, как она стала ледяной. Снова повернул и снова не то. Либо обжигает, либо сводит пальцы.

  Как будто даже вода не могла определиться кем ей быть. Я резко выключил кран. Капли ещё несколько секунд стучали по раковине, и этот звук действовал на нервы хуже, чем писк пульсометра утром. Мне хотелось порядка, контроля или хоть чего-то стабильного.

  Но проблема была не в грязной посуде, а в информации. Я медленно оглядел квартиру. Папки лежали на кухонной столешнице, на кофейном столике, на подоконнике и даже на моей кровати там, где я должен был спать, а не анализировать отчёты.

  Будто не осталось ни единого места, куда бы не пробралась больница. Она была в бумагах, кривых заметках, выцветших фотографиях и в моей голове.

  Подхожу к стене в гостиной и на несколько секунд замираю напротив картины. Она висела здесь с первых недель нашей жизни в этой квартире. Тогда комнаты ещё казались чужими, слишком пустыми и гулкими. Мы только перевезли вещи, спорили из-за мебели, собирали кухонный стол по инструкции, в которой, кажется, не хватало половины деталей, и привыкали к мысли, что теперь живём вместе.

  А потом Арина вдруг решила, что квартире срочно нужна «жизнь».Именно так она и сказала. Картина появилась не сразу. Несколько вечеров подряд Арина запирала балконную дверь и категорически запрещала мне туда выходить.

«— Даже не думай курить рядом с красками, Сафрин, — заявляла она, тыкая в меня кисточкой. — Ты мне всё провоняешь никотином.

  Я только закатывал глаза и делал вид, что страшно страдаю без сигарет. Хотя правда заключалась в другом. Наблюдать за ней было интереснее, чем курить.

  Она сидела на полу балкона в старой растянутой футболке и домашних штанах, перепачканных краской так, будто пережили маленький взрыв художественной мастерской. Волосы были кое-как собраны наверх карандашом, который постоянно выпадал, и тогда тёмные пряди рассыпались по плечам, заставляя её раздражённо выдыхать.

  Арина щурилась, смотря на холст, пачкала пальцы, ругалась себе под нос, смешивала краски в пластиковых стаканчиках и выглядела в эти моменты удивительно живой. Такой живой, что рядом с ней даже воздух в квартире будто становился теплее.

  Иногда я специально задерживался в дверном проёме подольше, просто чтобы смотреть, как она рисует. Как прикусывает губу, когда выводит очередную линию. Как недовольно морщит нос, если оттенок получается не таким, как она задумала.»

Тогда мне казалось, что впереди у нас ещё целая жизнь. Картина получилась тёплой. Летнее поле с высокой травой, уходящее к линии леса, и закатное небо в золотисто-медовых оттенках. Светлая, почти уютная работа. Совсем не похожая на то, что обычно называют «современным искусством».

«— Хочу, чтобы дома всегда было лето,» — сказала Арина в тот вечер, когда мы повесили её на стену.

Иронично.

  Потому что после её ухода в этой квартире будто началась бесконечная осень.Я почти перестал смотреть на картину. Иногда взгляд случайно цеплялся за знакомые мазки, и внутри неприятно ныло что-то старое, плохо зажившее. Но снять её со стены я так и не смог.

  Наверное, потому что вместе с ней пришлось бы признать: всё действительно закончилось. Подхожу ближе и провожу пальцами по деревянной раме. Пыли почти нет. Значит, я всё это время машинально протирал её, даже не замечая.

Смешно.

  Тяжело выдыхаю и осторожно снимаю картину с креплений. В груди что-то болезненно дёргается, словно я собственными руками ломаю последний нетронутый уголок прошлого.

— Прости, — тихо говорю в пустую квартиру.

  Холст опускается к стене, а на его месте остаётся светлый прямоугольник.Совсем скоро здесь появятся фотографии, схемы, нити и чужие тайны. И от этой мысли становится почти физически мерзко. Потому что ещё недавно на этой стене висело лето.

— Ну всё, — сказал я вслух, сам себе, не находя странным этот монолог с самим собой.

  И в этот момент меня осенило. Это выглядело абсолютно глупо. Как дешёвый фильм про шпионов, где герой обязательно развешивает фотографии и соединяет их нитками, чтобы потом, драматично прищурившись, сказать: «Всё сходится».

Я даже усмехнулся.

— Только музыки тревожной не хватает, — вновь пробормотал сам себе.   Но идея не отпускала и начал собирать всё. Украденные выписки, сделанные исподтишка фотографии, сомнительная отчётность, ксерокопии историй болезней и снимки заведующего с его заместителем.

  Имена писал на стикерах быстро, почти не глядя, вспоминая всех, с кем успел познакомиться. Мозг судорожно прокручивал внешность, бейджи и должности. Самое главное и значимое имя написал маркером и подчеркнул. Оглушающий смех залил бы всю квартиру, увидь Арина, чем я тут занимаюсь.

  Я лепил всё это на стену, крепил разноцветные кнопки-гвоздики, а потом достал из ящика белые нитки.

— По канону, — усмехнулся, общаясь со своей же шизофренией, —  они должны быть красными.

  Но красных у меня не нашлось, а жаль. Только белые. Начал методично натягивать их между кнопками, соединяя имена, подозрительные даты, фотографии и отчёты. От одного к другому. От диагноза к переводу. От перевода к пустоте.

  Нитки переплетались, создавая паутину, поглощавшую меня все сильнее. Я отступил на шаг, любуясь собственным трудом. Это было безумно.

Но впервые за долгое время —  понятно.

  Я составлял карту к собственному безумию. Кто и что делает? Кто от кого зависит? Кто может скрывать больше, чем говорит? А кто просто винтик и мелкая сошка, некий перекладыватель бумажек.

  Я двигался всё быстрее, снимая уже вторую картину. Стена постепенно превращалась в досье. В доказательство того, что может быть, я и не сошел с ума. Ну, или наоборот. Сошел окончательно. Я даже не заметил, как начал говорить вслух.

— Если Вавилов ставит на кураторство, значит, он видит во мне ресурс...

— Если нулевой этаж существует, он должен быть физически доступен...

— Если документы исчезают, то возможно ли найти куда именно?

  Неожиданно даже для самого себя, рассмеялся коротко и нервно. Это действительно выглядело как сцена из идиотского шпионского фильма. Только вместо героической музыки был гул холодильника. А вместо напарника пришибленный парень с растрепанной прической в отражении зеркала.

  Но видеть всё это на стене было легче. Лучше, чем бесконечно листать бездушный экран, увеличивать фотографии, открывать вкладки и чувствовать, как информация расплывается.

  Здесь она была осязаемой и конкретной. Прибитой к стене, чтобы наверняка не убежала. Я стоял посреди комнаты, окружённый нитками, исписанными стикерами, фамилиями, и вдруг понял, что не пытаюсь навести порядок в квартире. А просто доказать себе, что у этого хаоса есть структура и у меня получится в ней разобраться.

***

  Проснулся неожиданно, но не от будильника, а от тихого, почти стыдливого звука уведомления. Сердце громко клокотало в груди от такого резкого пробуждения.

  Телефон лежал где-то под локтем, и экран вспыхнул так ярко, что я зажмурился. Свет полоснул по глазам, будто кто-то включил операционную лампу прямо надо мной. Я даже не сразу понял, утро это или ещё ночь.

  Голова гудела, во рту пересохло и секунду я вообще не вспомнил, где нахожусь. А потом увидел время, от которого вся сонливость сошла на нет. Я уже давно должен быть в больнице, а не сопеть здесь в пыли и с засохшими на губах слюнями.

  Книга, лежавшая у меня на груди, соскользнула и глухо упала на пол. Я дёрнулся так резко, что чуть не свалился с дивана, на котором уснул под утро, прямо здесь, среди бумажек, распечаток, ниток, стикеров и собственных теорий.

  На кофейном столике всё ещё мерцал ноутбук. Экран с открытым текстовым файлом. Вторая статья полностью закончена, а третья только выстраивалась, с жёсткими формулировками, аккуратными намёками и опасно точными абзацами.

   Я протёр глаза и наклонился за книгой. Осторожно положил ее на столик, будто она могла обидеться. Фолиант лег среди хаоса совершенно органично. Как якорь или как доказательство того, что даже упрямство может быть красивым.

Любимая книга Арины.

  Натягивая брюки и наспех поправляя прическу, я вдруг поймал себя на мысли: почему именно эта книга? Почему именно она была для неё важна?

  На полях всегда были едва заметные вмятины от ногтей. Будто она держала страницы слишком крепко и переживала так сильно, что не могла справиться иначе. Будто шторм был не только в тексте.

  Страницы изъеденные временем, пожелтевшие и тонкие шуршали. Я всегда ей говорил, что это какая-то детская книжка. С наивными фразами, простыми истинами и почти сказочными диалогами.

  Если бы она не была последним оплотом памяти, связывающим меня с прошлым,то я бы никогда не открыл её во второй раз. Прочитал бы однажды, пожал плечами и поставил на полку.

Упрямство.

Бессмысленность борьбы и её необходимость одновременно. Но сейчас я знал почти каждую строчку и это пугало. Знал, где именно старик сжимает канат. Где говорит сам с собой, а где понимает, что остался один против огромной, равнодушной воды. И почему-то это знание ощущалось слишком личным.

  Я затянул галстук, хлопнул себя по лбу, возможно, сильнее, чем хотелось. Сообщение, разбудившее меня, так и осталось непрочитанным. Разблокировал экран и даже не удивился, когда увидел сразу два уведомления. От разных людей, но с одинаковым тоном и похожим характерами.

«Вавилов И.В.»

«Доброе утро, Вадим Андреевич. Надеюсь, вы всё же разделяете рабочие часы с личным временем и уже на месте. Через 15 минут жду вас у себя. Вопрос о вашем кураторстве окончательно решён. Постарайтесь не опаздывать. Я не люблю повторять дважды.»

Я хмыкнул, перечитывая вновь.

«Не люблю повторять дважды.»

  Как будто я не сотрудник, а должник. И задолжал не деньги, а собственную душу. Провел пальцем по дисплею, открывая второе, не менее «приятное»сообщение.

«Фролов О.М.»

  «Доброе утро, если для тебя оно вообще существует.Я по-прежнему не наблюдаю на своей почте исправленный вариант статьи. Искренне надеюсь, что в психиатрическом учреждении ты ещё не утратил способность понимать простой дедлайн и человеческий язык. Удиви меня. Хотя бы сегодня :)»

  Издевательский смайлик взбесил сильнее, чем весь текст в целом. Это было так в стиле начальника, что хотелось засмеяться. Две разные сферы раздирали меня. Я был чем-то вроде куска мяса, от которого оба руководителя старались оторвать побольше.

  Они не были знакомы, но так четко противостояли друг другу, что скрежетали зубы. Один требовал дисциплины, другой быстрого результата, а вместе им необходимо было подчинение. Я посмотрел на стену с нитками и кнопками, на ноутбук, страдающий от нехватки заряда.

  И вдруг понял, что в моей жизни больше нет границы между «работой» и «остальным». Всё перемешалось. Больница лезла в статьи. Статьи переплетались с больницей. Арина погружалась в оба мира сразу.

Я взял пальто, уже у двери обернулся. Книга все также лежала на столике, среди бумаг, как остров среди мусора. Задержал взгляд и прочитал название.

«Старик и море».

  Потом открыл дверь, покидая квартиру даже не представляя, какая именно роль мне уготована сегодня. Я буду упрямым стариком, бушующим морем или съеденным в итоге марлином?   Нервная улыбка сама заиграла на губах когда понял, что не хотел бы примерять на себя ни одну из этих ролей.

***

Ехал в больницу быстро под ледяным, бесконечным дождём.

  Дворники лениво скребли по лобовому стеклу, оставляя прозрачные дуги среди серой, размазанной воды. Капли падали неровно, с каким-то упрямым ритмом, будто небо тоже не могло определиться плакать ему или просто капризничать.

  Город был размытым, блёклым, словно его кто-то стёр ластиком. Светофоры расплывались красными и зелёными пятнами, фары встречных машин резали глаза, асфальт блестел мокрым, предательским блеском.

И мне вдруг показалось, что я привык к этому состоянию постоянной нестабильности. К тому, что почва под ногами зыбкая, как палуба во время шторма. Что планы меняются быстрее, чем прогноз погоды. Что люди, которые улыбаются тебе утром, вечером могут решить твою судьбу одним сухим «решено».

  Я ехал слишком спокойно. Телефон, лежащий на пассажирском сиденье, периодически вспыхивал. Сообщения от Вики летели одно за другим.

Не открывал ведь снова не знал, что ей написать. Мне не хотелось писать банальщину по типу: «Все в порядке. Как твои дела».

  Хотелось быть искренним, но сейчас было не до этого. Однако привычной вины за это уже не ощущалось. На общение с ней нужно найти силы, внутреннюю социальную батарейку, которая сейчас у меня была на нуле.

Успел ответить Фролову, что уже нахожусь в больнице, а статью вышлю вечером. Печатал быстро, чтобы эта язвительная скотина не вздумала вдруг написать мне очередное ядовитое сообщение. Начальник прочитал моментально, будто только и ждал, когда же я соизволю ему ответить.

«Фролов О.М.»

«Безусловно. Когда человек по-настоящему занят, он, конечно, теряет способность нажать кнопку «отправить». Надеюсь, больничная атмосфера не слишком мешает вспоминать о собственных обязательствах.» Я усмехнулся холодно и без веселья, скорее даже истерично. Он наседал и Вавилов не уступал ему. Каждый со своей стороны. Один давил официальной тяжестью, второй топил саркастичной насмешкой. Два разных стиля, но одинаковое давление. И всё же я не хотел сдаваться. Желание довести дело до конца было сильнее, чем изнуряющая работа.

Вновь вспомнил старика из Арининой книги. Его упрямое, почти болезненное: «я всё равно выйду в море», иссохшие руки, вцепившиеся в канат, даже когда пальцы уже не слушались. Эту бессмысленную, но необходимую борьбу. Возможно, мы даже были чем-то похожи, пускай и метафорически.

Образ Арины сам проплыл перед глазами, пускай успевший мне изрядно надоесть, но все равно красивый. Её упрямство было другим, каким-то тихим, внутренним и почти незаметным. Но не менее твёрдым. Она могла молчать так, что этим молчанием рушила чужую уверенность. Могла смотреть так, будто знала, что выдержит дольше.

Понял, что в этой книге Арина любила не столько сюжет, сколько отражение самой себя на выцветших страницах. Жгучее упрямство и желание добиваться своего бурлили в венах вместо крови. Она никогда не сдавалась, пытаясь сделать все, чтобы достигнуть желаемого, а значит у меня тем более не было такой возможности.

Сдаться всегда проще, а опустить руки удобнее. Сидеть в безопасности, прикрываясь фразами по типу: «Это не мое дело». Но тогда зачем всё это? Для чего эти бессонные ночи, титанический труд, пьяные галлюцинации, карты на стене и ее зачитанная до дыр книжка?

Дождь усилился. Машина мягко скользила по мокрой дороге, шины шипели по лужам, как раздражённые змеи. Я чувствовал странное, болезненное спокойствие. Будто буря уже началась и теперь остаётся только держаться. Ехал быстро, понимая, что уже давно прошли пятнадцать минут, выделенные мне заведующим.

Решил позвонить, чтобы как-то объясниться, но палец сам собой отказался нажимать на его контакт и пролистал ниже. Туда, где в записной книжке числился контакт: «Мама». Я не был маменькиным сынком, но отчего-то так сильно захотелось услышать именно ее голос.

Мы не говорили уже долго. В последний раз она попросила перезвонить, но я ведь так этого и не сделал. Каждый раз, когда хотел набрать, останавливал себя: не знал, что сказать. Как объяснить им, куда я влез? Что я теперь в этой больнице, где стены хранят больше тайн, чем живые люди? Пара гудков и мне наконец отвечают.

— Алло, Вадим? — голос матери сразу окутал теплом, которое я не чувствовал уже давно.

— Привет, мам.

— Сынок... наконец-то вспомнил о нас, — сказала она с легким укором, но без злости. — Как ты там?

— Работаю, — ответил коротко. — Всё как обычно.

— А отец твой, — засмеялась она мягко, — снова взялся за свой старый мотоцикл. Помнишь, тот, что ещё с восьмидесятых? Так вот, решил восстановить. Полдня крутит гайки, потом ругается и бросает. Но всё равно возвращается. Упрямый, как всегда. Я невольно улыбнулся, находя забавным тот факт, что оказывается, упрямые люди были рядом со мной с самого детства.

— Да, похоже на него.

— А я вот... — продолжила она, — вышивкой занялась. Нашла старые нитки, схемы, теперь вот вечерами сижу. Думаю, если приедешь на Новый год, обязательно сошью тебе свитер. Тёплый, настоящий. Как в детстве.

Свитер и дом. Слова, пропитанные чем-то светлым и чистым, эхом прозвучали, кажется, по всей машине. Где-то внутри кольнуло. Я представил родителей седых, добрых и уставших, живущих своей размеренной жизнью. Не зная, что их сын втянут в расследование, которое может обернуться бедой.

Мама продолжала что-то рассказывать про соседку, про погоду, про то, как снег выпал у них рано в этом году, а я слушал вполуха, думая, что втянул их в то, чего они не заслужили. Но я был дипломированным юристом, который сделает все, только бы эта история не затронула мою семью.

А сейчас мне просто было спокойно от одного лишь звука маминого голоса. Он был особенно приятным, пока сам я ехал в место где истина бродит рядом, но путей так много, что верного не видно. Будто стою в коридоре с сотней закрытых дверей и ни одной ручки.

— Вадим, ты меня слушаешь? — вдруг сказала мама.

Я вздрогнул, случайно дернув руль в сторону и машина обиженно заскрежетала по мокрому асфальту.

— Прости, задумался.

— Всё у тебя в порядке?

— Да. Просто устал.

— Отдохни, сынок. Ты слишком много на себя берёшь.

Хотел сказать, что да, мама, я слишком много на себя взял, и не факт, что теперь смогу сбросить. Но не сказал.

— Всё хорошо, — только и выдохнул я.

  Мы ещё немного поговорили о мелочах, о доме, о том, что отец скоро поедет за новыми запчастями. Когда звонок закончился, я уже стоял перед больницей и даже не представлял, что меня ждёт здесь сегодня.

  Слушая скрип голых деревьев, морось дождя по асфальту и завывание ветра поймал четкое убеждение, что пока есть хотя бы один человек, которому хочется слышать мой голос, то я буду держаться.

***

Я сидел в кабинете заведующего и смотрел не на него, а на себя. Стеклянная дверца шкафа отражала меня чётко, почти беспощадно. Будто зеркало собственной души.

Белый, выглаженный халат, полностью застёгнутый. Ни единой складки, чтобы не привлекать лишнего внимания со стороны Преображенской. Чёрные брюки с теми же привычными, идеальными стрелками, словно я вычерчивал их линейкой. Прямой воротничок рубашки лишь слегка выглядывал из-под халата.

Образ собранный, выверенный и отточенный до мелочей.Только волосы предательски выбивались из этой картины. Растрёпанные, чуть взъерошенные и непослушные.

  Дождь сделал своё дело пока я бежал с парковки. Не прикрываясь и не замедляясь, холодные капли так и норовили впиться в кожу, скатиться за воротник и запутаться в волосах.

Теперь они ершились, как будто сопротивлялись остальному порядку. Я смотрел на себя и вдруг понял, что это не просто неаккуратность, а трещина. Маленькая, едва заметная, но настоящая.

Будто мой выстроенный, аккуратный, идеальный образ начал давать сбой. Как лакированная поверхность, под которой проступают первые неровности. Как фасад, на котором появилась тонкая, почти невидимая линия раскола.

Я выглядел правильно, но не чувствовал себя таким.

Под халатом клокотало напряжение, под спокойным выражением лица залегли отпечатки бессонной ночи, а под отработанной осанкой кусались сомнения, которые не вписывались ни в один должностной регламент.

Процесс трансформации личности уже был запущен. Не громкий и эффектный. Без взрывов и признаний, а просто медленное смещение.

  Наконец Игорь Викторович перестал перекладывать бумаги.До этого он делал это с нарочитой медлительностью, лист к листу, папка к папке, словно каждая бумажка была важнее моего присутствия. Демонстративное, холодное пренебрежение ко времени.

Моему времени.

Я сидел ровно, но внутри нарастало глухое раздражение.

Он поднял взгляд.

— Как я уже писал, вопрос о вашем кураторстве решён, Вадим Андреевич. С сегодняшнего дня на вас возлагаются дополнительные обязанности.

  Голос ровный и сухой. Без намёка на поздравление, хотя было ли это хорошей новостью?

— Не стоит, однако, воспринимать это как грандиозное повышение, — добавил мужчина, чуть прищурившись. — Это временная мера. Принятая мной достаточно быстро, за неимением иных вариантов решения задачи.

— Какие именно обязанности? — спросил я.

Он протянул мне лист молча. Плотная белая бумага зашуршала в руках. Шапка с реквизитами учреждения. Ни одной лишней детали все формально и официально.

В рамках исполнения обязанностей куратора пациентки №13 В.А. Громов обязан:

— осуществлять ежедневное посещение пациентки в установленное администрацией время (за исключением выходных и праздничных дней);

— строго соблюдать регламент нахождения в палате, не превышая установленной продолжительности контакта;

— не допускать телесного контакта с пациенткой без предварительного разрешения заведующего отделением либо его заместителя;

— не осуществлять введение медикаментозных препаратов, а также не передавать пациентке какие-либо предметы, не предусмотренные перечнем разрешённых;

— фиксировать сведения о состоянии пациентки исключительно в служебном планшете в соответствии с утверждённой формой отчётности;

— придерживаться утверждённого списка допустимых вопросов, исключая любые импровизации, выходящие за рамки протокола;

— являться без опозданий на сеансы, назначаемые Преображенской Т. Л., и исполнять её методические указания в пределах утверждённой программы;

— осуществлять посещения исключительно в присутствии одного или нескольких уполномоченных сотрудников;

— незамедлительно информировать руководство отделения о любых нестандартных поведенческих, физиологических или эмоциональных реакциях пациентки.

— являться в учреждение по первому требованию или в случае возникновения чрезвычайных ситуаций, касающийся курируемого пациента;

— куратор обязуется находиться в режиме постоянной доступности для связи с медицинским персоналом учреждения, а также своевременно реагировать на обращения, связанные с состоянием курируемого пациента;

— куратор имеет право на посещение курируемого пациента вне зависимости от срока действия временного пропуска. Нарушение установленного регламента посещений сроком не более чем на семь календарных дней допускается исключительно при наличии письменного разрешения заведующего отделением либо его заместителя;

Список продолжался дальше, расползаясь по бумаге бесконечными запретами, обязанностями и формулировками, написанными таким сухим канцелярским языком, будто человеческую жизнь можно уместить в несколько абзацев и печать внизу страницы.

  Но среди всей этой бюрократической шизофрении я всё же замечаю несколько лазеек. Таких, на которые обычный человек никогда бы не обратил внимания.

Право на экстренный вызов. Возможность посещения вне установленных часов. Доступ к пациенту в случае ухудшения состояния. Формулировки были размыты настолько, что при желании через них можно было протащить половину грузовика.

  И, что самое забавное, договор явно составляли второпях.

  Повторы пунктов, юридически кривые обороты, отсутствие уточнений в нескольких местах и слишком широкие формулировки там, где обычно всё прописывают до последней запятой. Кто-то торопился закрыть бумажку и сунуть её мне на подпись, не особо задумываясь о последствиях.

Плохая идея.

  Всё-таки несколько лет на юрфаке не прошли совсем уж впустую. Даже если большую часть времени я успешно делал вид, что ненавижу эту профессию.Такие лазейки были мне только на руку.

Проблем теперь станет в разы больше. Придётся постоянно быть на связи, отвечать на звонки среди ночи, подписывать какие-то бумаги, терпеть врачей, санитаров и этот пропахший хлоркой ебнутый ад.

Но зато я смогу видеть её чаще. От одной этой мысли сердце вдруг ударяется о рёбра быстрее, тяжело и гулко, будто внутри грудной клетки кто-то начал ломиться в запертую дверь. В какой-то момент в голове мелькает совершенно нездоровая мысль.

Кажется, я становлюсь глубоко одержим этой девушкой.

Но имело ли это хоть какое-то значение, когда речь шла об Арине? Медленно поднял взгляд, отрываясь от прочтения и задавая, пожалуй, единственный волнующий вопрос.

— Что за сеансы? Вавилов сцепил пальцы, смерил меня взглядом и наконец заговорил.

— Тамара Львовна участвует в процессе лечения и прямого наблюдения за пациенткой №13. От неё давно поступали предложения использовать дополнительный инструментарий: датчики ЭЭГ, пульсометры и иные средства объективной фиксации состояния. Ранее мы делали это редко и прибегали только в крайних случаях.

Он говорил спокойно, будто речь шла о плановой модернизации оборудования.

— Вопрос не стоял остро. Сдвигов не наблюдалось. Сейчас же... с появлением реакции на вас, введение подобных сеансов является необходимостью.

Реакции на вас.

Фраза прозвучала как выстрел, поразивший в самое сердце.

— Разумеется, — добавил заведующий, — в присутствии ведущих доцентов и самой Тамары Львовны.

— Это похоже на эксперименты, — сказал я. — И законно ли это вообще?

Игорь Викторович едва заметно усмехнулся, закуривая сигару и посматривая на наручные часы.

— Вам стоит задавать меньше глупых вопросов, Вадим Андреевич.

— А раньше были кураторы?

— Экспериментальная должность была придумана давно, — сухо ответил он. — Однако необходимости в её фактическом применении не возникало. Пациенты с подобным поведением – исключительная редкость.

Я снова посмотрел в лист. Вавилов откинулся в кресле, выдыхая плотное облако дыма и прикрывая глаза, будто на него напала дикая усталость.

— Пока посещения контролируются Преображенской, с вас временно снимаются ограничения. Это касается исключительно палаты №13. Доступ на иные закрытые участки по-прежнему запрещен. И являться в палату одному строго запрещено.

  Я смотрел на него. И заметил, как мужчина крутит между пальцев одной руки ручку. Уже не первую минуту. Металл тихо щёлкал, вызывая у меня непреодолимое желание сыграть в наблюдательного психолога.

— Вы нервничаете, Игорь Викторович? — спросил спокойно. — Неужели вам настолько не хочется, чтобы именно я занимался пациенткой, что вы уже две минуты крутите ручку?

Он приподнял бровь, ехидно улыбнулся и медленно положил ручку на стол. И сказал то, чего я никак не ожидал услышать.

— Ограничение на посещение я снимаю под свою личную ответственность, Вадим Андреевич. Да, там прописано, что вам будет требоваться мое письменное разрешение, но с этим проблем не будет. Однако, не пренебрегайте безопасностью, потому что в прошлый раз, когда мы пошли на подобный шаг... пациентка №13 отправила одного медбрата в долгосрочную кому. Помните эту историю?

Тишина стала осязаемой. Оседала на кожу, как старая пыль.

— Тут есть о чём волноваться, не правда ли?

  Я замер, не находя слов. Удивление было почти физическим. Я слышал эту историю от самого же заведующего, но даже узнав, что Арина заперта в этих стенах, не мог допустить мысль, что именно она является частью этого рассказа.

  Наверное я должен был испугаться. Но вместо страха я почувствовал другое, сбивающее дыхание чувство. Глубокое потрясение, но не сдавливающий горло ужас. Если в ней хватило силы и ярости, внутреннего стержня, чтобы противостоять обстоятельствам или тому же медбрату.

Значит, она не сломана и не опустошена. Не стерта с лица земли как личность и внутри неё всё ещё есть сопротивление. А значит у нас может быть шанс, пусть и крошечный. Возможно, я не испытывал жалости к этому парню еще и потому, что прекрасно помнил причину возможной агрессии Арины.

«Медбрат, как говорится в обществе, спятил или влюбился. Хотя, это практически одно и тоже.»

  Давно забытое чувство воспрянуло духом и вылезло из ящика, запертого в самых потаенных уголках разума. Ревность подкралась незаметно, как невидимый зверь, пожирающий все остальные чувства.

  Прикусив внутреннюю сторону щеки и ощутив металлический привкус, постарался успокоиться, а затем отнял взгляд от бумаг, задавая последний вопрос, на который уже знал ответ.

— И вы не спросите, согласен я или нет?

  Мужчина посмотрел на меня внимательно, почти пристально и как-то по-отечески, а затем едва заметно улыбнулся новой, еще незнакомой мне улыбкой. В ней было что-то несвойственное ему, похожее на понимание или скрытую радость.

— Бессмысленно, Вадим Андреевич. Я уже увидел в ваших глазах тот самый огонёк, когда-то такой же горел и у меня. В молодости. А это, поверьте, выглядит как молчаливое согласие.

  И я понял, что он прав. Возможно, он еще не догадался и не смог меня рассекретить, но внутри я понимал, что соглашусь на любое адское задание, должность или абсолютный бред, лишь бы оказаться ближе к жительнице тринадцатой палаты.

Поэтому не долго думал, расписываясь рядом с подписью заведующего и чувствуя себя так, будто заключаю контракт с дьяволом.