Глава 18. С нуля не переводят.

  У меня звенело в ушах так, будто внутри головы кто-то разбил стеклянный колокол, и теперь осколки вибрировали прямо в мозгу. Слова Арины не просто прозвучали, а врезались, вонзились, как тонкая игла под кожу, и весь остальной мир мгновенно потерял чёткость, глубину, смысл.

Я видел только её.

  Серые глаза, слишком живые для этого мёртвого пространства. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам так, словно она не пациентка закрытого отделения, а призрак из моей собственной памяти.

  Время будто свернулось в узел, и в этом узле существовали лишь мы двое: я — стоящий у кровати, с онемевшими руками и пересохшим горлом, и она — сидящая в углу палаты, прямая, спокойная, будто не я пришёл к ней, а она ждала меня здесь всё это время.

Остальное доходило до меня обрывками, как через толщу воды.

— А ты говорил, что он бесполезен...

  Голос Тамары Львовны звучал глухо, отдалённо, будто из соседней реальности. Я уловил сухую, почти насмешливую интонацию, и понял, что она обращается к Вавилову. Они говорили обо мне.

Но мне было всё равно.

  Головная боль возвращалась волнами, накатывая тяжёлым давлением изнутри, словно череп медленно сжимали в тисках. Я чувствовал, как пульс грохочет в висках, как тело наливается ватной слабостью, но продолжал смотреть на неё, не в силах отвести взгляд.

  Это было похоже на гипноз или зависимость. На момент перед падением с большой высоты, когда ты ещё стоишь на краю, но уже знаешь, что сорвёшься.

Я заставил себя перевести взгляд.

  Вавилов стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я был не человеком, а интересным экспериментом. Его глаза цепко фиксировали каждое моё движение, каждую микроскопическую эмоцию, будто он пытался не просто наблюдать, а вскрыть меня изнутри, разобрать по слоям на белки, жиры и углеводы.

  Поймал себя на глупой, почти детской мысли: он всё видел. Видел, как я замер, не задал следующий вопрос и забыл про планшет. Как дышал слишком неровно. Как смотрел не на пациентку, а на женщину, которую любил когда-то или, что страшнее, всё ещё любил.

  Мне стало холодно. Настолько, что я физически ощутил, как по спине пробежала липкая дрожь. И тогда Вавилов заговорил.

— Вадим Андреевич, — его голос был ровным, почти доброжелательным, но в этой мягкости ощущалась сталь. — Кажется, я недооценил вашу ценность. Не ожидал, что вы станете полезны именно на этом этаже.

Слово полезны прозвучало как приговор.

  Не как комплимент, не как похвала, а как констатация факта: меня только что встроили в систему. Нашли мне функцию и определили место, указывая, что все время, до этого момента, во мне видели только бесполезного червя, копошащегося под ногами.

  Почувствовал, как внутри что-то медленно сжимается, будто невидимая петля затягивается вокруг груди. Полезен. Значит, нужен. Значит, теперь я не просто гость, не наблюдатель, не журналист с блокнотом и легендой.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, и собственный голос вновь показался мне чужим, глухим, будто исходящим не из горла, а из глубины пустого колодца.

   Вавилов не ответил сразу. Вместо него заговорила Тамара Львовна. Она сделала шаг вперёд, её халат тихо шелохнулся, как крыло большой белой птицы, и в этом движении было что-то демонстративно спокойное, выверенное до миллиметра.

— Все посторонние вопросы лучше обсуждать вне палаты, — произнесла надзирательница сухо, с той особой интонацией, которой говорят не с людьми, а с объектами наблюдения. — Не стоит лишний раз нагружать уязвимую психику пациентки.

  Я уже открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент краем зрения заметил движение. Совсем крошечное и почти иллюзорное.

Уголки губ Арины дрогнули.

Не улыбка, лишь тень от неё. Легкий и незаметный намек. То самое выражение, которое она раньше использовала, когда знала больше остальных. Когда понимала, что кто-то рядом либо фатально ошибается, либо, наоборот, вот-вот докопается до истины.

Моя грудь болезненно сжалась. Эта усмешка была слишком знакомой. Слишком живой и человеческой. И тогда в голове, как треснувшее зеркало, рассыпались сразу несколько мыслей.

Она не больна.

Или, по крайней мере, не так, как они хотят это представить.

А если не больна, тогда зачем всё это? Зачем палата, препараты, протоколы, пустой взгляд и мёртвая тишина? Зачем играть роль сломанной куклы, если внутри всё ещё есть разум, ирония и память?

Неужели она здесь по собственной воле?

Или её волю просто переписали?

  Эти вопросы роились в голове, как злые насекомые, но я и не думал ни один из них озвучивать. Игорь Викторович уже направился к выходу, и я машинально последовал за ним, ощущая, как между мной и Ариной снова вырастает стеклянная стена.

Дверь палаты закрылась с глухим щелчком.

— С этого дня, — сказал Вавилов, даже не глядя на меня, — ваша стажировка подходит к концу.

Я замер. Слово «конец» всегда звучит обманчиво. Оно кажется освобождением, но чаще всего означает совсем другое.

— Мы проведём ещё ряд тестирований, — продолжил заведующий спокойно, словно зачитывал прогноз погоды. — Проверим реакции пациентки в разных условиях. Если окончательно подтвердится наличие устойчивой положительной реакции исключительно на вас...

Он сделал паузу очень точную и заметную, будто сказать следующие слова ему было просто физически сложно.

— ...я рассмотрю вопрос о постановке вас на кураторство пациентки тринадцатой палаты.

— Кураторство? — переспросил я, и это слово прозвучало у меня во рту чужеродно, как застрявшая в горле рыбья кость. — Что подразумевает под собой эта должность?

  Вавилов не ответил сразу. Вместо него вновь заговорила Тамара Львовна. Она медленно повернулась ко мне, и в её взгляде не было ни капли сочувствия, а только холодная, почти бухгалтерская оценка, как будто она прикидывала не человека, а риск в процентах.

— А не рано ли, — произнесла заместитель заведующего с подчёркнутой серьёзностью, — ставить такого...

  Она сделала паузу, ощутимо длинную, почти издевательскую. Словно перебирала в голове десятки формулировок, и каждая была унизительнее предыдущей.

— ...неопытного сотрудника на кураторство именно этой пациентки?

  Слово «неопытного» ударило куда-то под рёбра, пусть она и была права. Звучало как диагноз, который не лечат, потому что он не болезнь, а ярлык.

  Я открыл рот, чтобы возразить, но Вавилов поднял руку, мягко, без резкости, и этим жестом сразу же поставил точку в возможном споре.

— Мы ещё обсудим этот вопрос, Тамара Львовна, — сказал мужчина слишком спокойно. — Окончательных решений я пока не принимаю.

   Его голос был ровным, почти вежливым, но в нём сквозила усталость человека, привыкшего, что последнее слово всегда остаётся за ним. Он сделал шаг в сторону двери, потом будто между делом добавил, глядя куда-то мимо нас, в пустоту коридора:

— Хотя в последнее время стало слишком много людей, которые позволяют себе ставить мои решения под сомнение.

   Фраза повисла в воздухе, как предупреждение. Не конкретное, не адресное, но от этого ещё более опасное. Она была сказана не для меня и не для Тамары Львовны, а была брошена в пространство, как напоминание о правилах игры.

   Тамара Львовна едва заметно поджала губы и больше не сказала ни слова. А я стоял между ними, чувствуя себя не кандидатом на повышение, а экспериментальным образцом, который пока не решили — оставить в лаборатории или всё-таки выпустить в мир.

  И самое пугающее было в том, что от моего желания здесь не зависело почти ничего

***

В кафетерии как всегда царили запахи пережаренного масла, смешанного с дешевым кофе. Здесь всегда было слишком светло и слишком громко, будто это место специально придумали, чтобы сотрудник не оставался наедине с собственными мыслями. Но сегодня мне это не помогало.

Я сидел за угловым столиком, машинально размешивая сахар в чашке, в которой давно остыла жидкость, слабо напоминающая кофе. В голове всё ещё гудело, словно внутри кто-то оставил включённый трансформатор.

Я понимал, что со всеми этими событиями мне становится всё сложнее держать две реальности одновременно. Быть «стажёром» днём и журналистом ночью. Делать вид, что просто наблюдаю, когда на самом деле уже давно перешёл черту и стал частью процесса.

Ирония подступила внезапно. Я даже усмехнулся, глядя в мутное отражение в стекле автомата с напитками.

Две работы. Две системы. И в обеих я одинаково никто.

Без диплома, без гарантий, без права на ошибку. Вечно временный и на испытательном сроке. С тем же упрямым желанием кому-то что-то доказать. Себе в первую очередь. Что я могу и не зря существую. Что из этого хаоса можно вытащить хоть какой-то смысл.

Забавно, что так отчаянно пытался «поправить» свою жизнь, не замечая, как методично ломаю её об колено. И теперь ещё это.

«Кураторство».

Слово звучало красиво, почти солидно. Как будто мне протягивали руку и предлагали подняться на ступень выше. Но я слишком хорошо знал, что в этой больнице красивые слова чаще всего означают совсем не то, чем кажутся.

Я не доверял никому здесь. Ни улыбкам, ни вежливым формулировкам, ни даже собственным ощущениям. Быть стажёром проще. Да, за тобой следят, проверяют каждый шаг, таскают за собой как чемодан без ручки. Но где-то списывают на неопытность. Где-то закрывают глаза. Где-то можно притвориться дураком и выйти сухим из воды

А куратор — это уже повышенная ответственность. Это фамилия в документах. Это подпись под отчётами. Это момент, когда с тебя начинают спрашивать не «почему ты не знал», а «почему ты допустил».

Контроль станет усиленнее, а надзор внимательнее. Я больше не смогу растворяться в фоне, изображая мебель.

И всё же...В этом была и другая сторона.

Новая должность — это не только новые цепи, но и новые ключи. Новые обязанности и лазейки.

Возможно, мне будет дозволено заходить туда, куда раньше не пускали. Видеть то, что скрыто от тех, у кого в пропуске значится: «стажёр. Только с сопровождением».

  Получать доступ к кабинетам, архивам, этажам, где не задают вопросов, потому что считают, что ты уже «свой». Однако я решил на секунду перестать дышать этим этажом. Этим воздухом, пропитанным спиртом, страхом и чужими голосами. Перестать быть эмоцией и снова стать функцией.

Сделать то, что у меня получалось лучше всего.

Думать.

Я выпрямился, отставил чашку и мысленно разложил происходящее на части, как на операционном столе. Без жалости, без чувств. Только факты и связи. Ко всему прочему, если все мое внимание будет сконцентрировано только на Арине, то у меня никогда не получится ей помочь.

  Пусть это звучит почти не осуществимо, но если я раскопаю грязные тайны заведующего и всей больнице в целом, то это будет едва ли не ключом от замков, за которыми сидит моя бывшая девушка.

  Поэтому сейчас мне нужен был вопрос попроще. Тот, который можно ухватить руками. Решил начать с того пациента, оставившего мне синяк на лице.

  Тот самый первый и реальный. Не призрак, не символ, и не безликая строчка в старом отчете. Человек из плоти и крови, который сидел напротив меня и говорил. У которого были руки, глаза и безумный взгляд.

Он был и вдруг просто растворился.

Пусть синяк уже начал зеленеть, превращаясь в грязноватое напоминание, а швы обещали снять через пару дней, но этот след всё ещё был самым надёжным доказательством того, что я не сошёл с ума окончательно.

Я видел его, говорил лично и был в больнице, когда он вдруг пропал, потерявшись среди двух разнящихся теорий о переводе в другую больницу и переводе на другой этаж. Решил прекратить выжигать себя изнутри и начать работать по той профессии, которая была мне ближе всего.

Я журналист, а не мальчик на побегушках, поэтому сегодня выясню куда же делся пациент, оставивший на мне свою подпись.

***

Выбрал момент максимально будничный и незаметный, а именно обеденное время. Когда кафетерий был полон усталых голосов, звона посуды и запаха разогретой еды, от которой хотелось не есть, а спать. Здесь люди расслаблялись, снимали маски и говорили лишнее.

Именно тогда глаза выцепили из толпы единственное лицо, мелькающее рядом. Женщина лет сорока пяти, с мягкими чертами лица, чуть усталым взглядом, кудрявыми волосами цвета темного шоколада, в которых угадывались серебрянные нити седины и вечной кружкой в руках.

Именно с ней Лариса Петровна чаще всего останавливалась поболтать у стойки, именно ей что-то шептала, наклоняясь слишком близко. Это могла быть подруга или хотя бы «своя». А значит может быть потенциальной дверью.

Я взял две чашки кофе и банановый кекс, который выглядел так, будто его уже пережевали, а затем подошёл к её столику.

— Это вам, — сказал спокойно, ставя поднос рядом. — А то вы всё время один кофе пьёте. Иногда организму нужно что-то... посерьёзнее. Женщина подняла на меня удивлённый, даже слегка настороженный взгляд, всё ещё держа во рту половину пирожка.

— Простите, мы знакомы?

— Пока нет, — усмехнулся . — Но я стажёр. Видел, как вы с Ларисой Петровной общаетесь. Подумал, что вы точно хороший человек. А хорошим людям иногда можно покупать еду без предупреждения.

Она фыркнула, прожевала и всё-таки отломила кусочек кекса.

— Смелый, — протянула незнакомка, — Обычно ко мне так только коты во дворе подходят.

— Значит, я на правильном пути, — пожал плечами. — Осталось научиться мяукать и меня начнут гладить.

Медсестра рассмеялась, уже открыто, и в этом смехе было что-то... почти тёплое.

— Я Наталья Ивановна. Но можно просто Наташа.

— Очень приятно, Наташ, — сказал я и сел напротив, будто мы давно знакомы. — А меня можно просто Вадим. Без отчества, званий и прочих страшных слов.

— А жаль, — прищурились зеленые, хитрые глаза. — Я как раз люблю страшные слова. Особенно от мужчин в хорошей физической форме.

На секунду мне даже показалось, что она флиртует. Или это я уже начинал видеть флирт там, где просто человеческое внимание?

Мы болтали ни о чём. Про еду в кафетерии и длинные очереди. Про то, что кофе стал хуже, а люди нервнее. Я специально не торопился. Шутил, изображал из себя беспомощного стажёра.

— Такое ощущение, что я тут лишний орган, — сказал, усмехаясь— Как аппендикс. Вроде есть, но никто не знает зачем.

— Ну, если тебя вырежут, значит не был нужен, — пожала плечами Наташа. — У нас тут вообще любят сначала ломать, а потом думать.

Новая знакомая вдруг скользнула взглядом по моему лицу. Чуть задержалась в области синяка.

— Слушай... — протянула она. — Так это тебе тогда досталось от «кубика-Рубика»?

Я едва заметно напрягся, но внешне только усмехнулся, сразу уловив, что разговор направлен в правильное русло. Однако, решил состроить дурака.

— Прости, от кого?

— Ну того психа, который всё время в руках что-то крутил и бормотал одно и то же. Его так между собой называли...

— Да, — сказал я легко. — Мы с ним не сошлись во взглядах на жизнь. Он считал, что мне пора умереть, а я был не готов к такому диалогу.

Она рассмеялась очень искренне, будто я выступал на юмористическом шоу специально для нее. Отличный показатель хорошего начала общения.

— Ну, хотя бы честно.

— Но его потом перевели, — добавил я как бы между делом, размешивая сахар. — Не знаешь куда, кстати?

  Наташа пожала плечами, снова откусила кекс с таким аппетитом, будто я купил не сомнительное хлебобулочное изделие со странным запахом, а что-то из дорогого ресторана.

— Ну, так его же на нулевой перевели.

И в этот момент что-то внутри меня неприятно щёлкнуло.

Нулевой. Я мысленно прокрутил план больницы. Помнил каждый этаж, но какого-то «нулевого» точно не было. Кажется, это знакомство намного полезнее, чем казалось на первый взгляд. Но тот журналист, что уже приступил к работе, держал все под контролем и не разрушал образа ненавязчивого коллеги.

— Нулевой... звучит как уровень из видеоигры. Секретный бонусный этаж. С боссом в конце.

— Ты, я смотрю, фантазёр, — сказала Наташа. — Журналист, что ли?

Мысленно усмехнулся и даже слегка испугался, потому что женщина оказалась к разгадке ближе, чем кто-либо до неё за всё это время. И это было просто верхом иронии.

— Да, иду по стопам Данила, — делано вздохнул я, — А оттуда потом куда переводят? — спросил уже мягче. — С нулевого.    Она снова посмотрела на меня внимательнее и в этом взгляде мелькали знакомые отголоски. Такой же взгляд был у Вавилова. Сканирующий и изучающий, будто копошащийся в самых потаенных уголках мыслей. Не стоит забывать, что больница «врастает» в сотрудников и все, рано или поздно, перенимают черты руководителя. 

  Но в ее глазах плескалось что-то знакомое. Так иногда на меня смотрела Лариса Петровна. Именно так смотрят на ребёнка, который вдруг задаёт слишком взрослый вопрос.

— Так ты что ж, не знал? — сказала Наталья тихо. — С нуля уже никуда не переводят.

— А куда тогда деваются пациенты? — спросил я, надеясь получить ответ, хотя уже предчувствовал, что этого на случится.

  Вопрос вырвался сам. Не как продуманная реплика, не как часть плана, а как рефлекс. Как дыхание или попытка ухватиться за край реальности, которая начинала медленно, но уверенно сползать куда-то в сторону.

  Наташа посмотрела на меня так, будто я только что поинтересовался, куда деваются тени после заката. В её взгляде было всё сразу: усталость, раздражение, жалость и лёгкое, почти материнское «ты что, дурак?».

— Ой, Вадимка— протянула она, отодвигая чашку. — Ты меня извини, конечно, но ты какие-то странные вопросы задаёшь. Прямо как с другой планеты.

— Я просто... — начал, но она уже встала, подхватывая чью-то историю болезни.

— Ой, уже засиделась тут с тобой, — сказала быстро, почти протараторив. — Работы полно, пациенты, бумаги... знаешь, как у нас бывает.

  Она улыбнулась снова той тёплой, почти доброй улыбкой, которая пару минут назад казалась мне флиртом, а теперь выглядела как вежливый занавес.

— Рада была познакомиться, правда, — добавила Наташа мягче. — Лорка была права. Парнишка ты хороший. Слишком хороший для этого места.

  Это прозвучало странно. Почти как прощание. Медсестра уже развернулась, но потом вдруг наклонилась ко мне снова, так близко, что я почувствовал запах её духов каких-то дешёвых, цветочных, слишком приторных для этого стерильного мира.

И уже шёпотом, почти без движения губ, сказала:

— Только ты больше не лезь со странными вопросами к первым встречным. Тут за любопытство не по голове гладят. В этой больнице это может... обернуться против тебя.

И ушла.

  Растворилась в общем шуме, в людях, в халатах, в звоне подносов, как будто её и не было вовсе. А я остался сидеть с остывшим кофе и кексом, который теперь казался абсолютно неуместным, как детская сладость на поминках.

«С нуля никуда не переводят».«Куда тогда деваются пациенты?».«Не лезь со странными вопросами».

  Фразы крутились в голове, сталкивались, путались, образовывали что-то  тревожное, как плохой сон, от которого не получается проснуться.

***

  Мы шли с Ларисой Петровной по коридору, и я вдруг поймал себя на том, что иду чуть медленнее обычного, будто специально растягиваю этот путь. Коридор был длинный, бесконечно одинаковый, с выцветшими стенами и тусклым светом ламп, от которых всё вокруг казалось серым, как старая фотография.

  Люди проходили мимо, кто-то спешил, кто-то волочился, а кто-то смотрел в пол так, будто боялся увидеть в отражении окон свои мешки под глазами.Я думал долго и нервно. Как задать вопрос, не выдав, что мне страшно и выведать правду, не выглядя идиотом или, хуже того, слишком любопытным.

Начал издалека.

— Я тут, кстати, с Натальей Ивановной познакомился, — сказал как бы между делом. — В кафетерии. Такая... приятная женщина.

  Лариса Петровна оживилась моментально, словно я назвал ее каким-то тайным, вторым именем.

— Наташка? Да ты что! — воскликнула женщина. — Она золотая, правда. Мы с ней ещё в училище вместе были. Потом сюда обе пришли, так и тянем эту лямку сколько лет. Она, может, выглядит строгой, но сердце у неё мягкое, как зефир.

  Я усмехнулся, находя реакцию медсестры забавной. Возможно, через сорок лет мы с Астаховым будем также говорить друг о друге. Звучало бредово, но я бы наверняка рассказал, как этот старый хрыч однажды помог мне подделать документы в психушку.

— Похоже на правду. Она со мной еще пирожком поделилась.

— Ну всё, — хмыкнула Минина, — Значит, ты ей понравился.

Мы свернули за угол, и я, набравшись внутренней наглости, добавил:

— Кстати... меня тут хотят поставить на кураторство.

  Моя компаньонка резко остановилась, обратив на меня удивленный взгляд с нотками какого-то страха. Женщина сжала одну руку и документы, которые она держала, жалобно зашуршали.

— Чего?

— Ну... Вавилов с Преображенской говорили, что если подтвердятся реакции пациентки именно на меня, то... возможно.

Медсестра посмотрела на меня так, будто я сообщил, что меня собираются отправить на эшафот.

— Ты серьёзно? — прошептал женский голос, — И что они говорили? Как? В каких формулировках? Преображенская морщилась? Вавилов улыбался или, как обычно, делал вид, что улыбается?    Именно об этом я думал, находясь в кабинете заведующего или в ОСУН№6. Об этой женщине, ставшей единственным лучиком света в этом пристанище тьмы.

  Лариса Петровна даже не представляла свою значимость для меня. Как забавно, что попав в полный кошмар, у меня получилось найти единственный якорь, хоть немного окрашивающий работу в яркие, домашние цвета.

— Лариса Петровна, вы сейчас ведете допрос? – сквозь смех спросил я.

— Так и есть, — фыркнула она. — Тут без сплетен с ума сойдёшь. И потом уже не я буду заходить в палаты, а это ко мне придут с обходом.

Мы снова пошли, но уже медленнее, как если бы прогуливались не по психиатрической лечебнице, а по парку.

— А вообще, что такое это кураторство? — спросил я.

Она подумала секунду, потом сказала с каменным лицом:

— Это как геморрой. Никто не видит, а тебе неприятно постоянно.

  Не знаю, какое количество эмоций проскочило на моем лице, но пару секунд мы точно стояли в полной тишине, пялясь друг на друга. А затем начали смеяться в голос так громко, что проходящий мимо персонал, начал оглядываться. Пожалуй, я не слышал сравнения смешнее за всю жизнь.

— Прекрасное описание, — сказал наконец просмеявшись, — Очень вдохновляет.

И вот тогда, на фоне этого почти дружеского трёпа, я наконец рискнул.

— Слушайте... а что вообще за нулевой этаж? Я сегодня услышал и понял, что вообще ничего о нем не знал.

Лариса замедлила шаг. Не остановилась, а просто стала идти медленнее, будто кто-то невидимый слегка потянул её за плечо.

— Нулевой? — переспросила она осторожно.

— Ну да. Мне сказали, туда переводят пациентов.

  Она помолчала. Долго, даже слишком долго для простого вопроса. Я видел, как в её голове что-то щёлкает, сопоставляется, взвешивается. Видимо, она вспомнила слова про кураторство, про Вавилова, про то, что я теперь вроде как «свой».

— Туда переводят... неинтересных для медицины, — наконец сказала она.

   Фраза была произнесена буднично. Почти скучно. Как «туда выносят мусор».

— В смысле неинтересных? — уточнил я.

— В смысле тех, из кого уже ничего не выжмешь. Ни диагноза, ни статистики, ни открытий. Пустой материал без прогресса и родственников.

Мне вдруг стало холодно, хотя в коридоре было душно.

— И что дальше? — спросил снова.

  Она остановилась. Теперь уже окончательно. Подошла ко мне ближе, почти вплотную, так что я почувствовал запах её духов сладковатых, с примесью лекарственного спирта и чего-то ещё, тревожно знакомого. И очень тихо, почти не шевеля губами, сказала:

— А дальше только чёрный мешок. И никаких документов. Однако, не все сотрудники знают, что именно там происходит, поэтому и ты не распространяйся, а лезть во все это даже думать не смей.

  Эти слова не ударили. Они просто осели внутри тяжёлым слоем мерзости.  Я стоял, смотрел на неё и понимал, что впервые за всё время в этой больнице мне не хочется ни шутить, ни анализировать, ни строить логические цепочки.

  Да, я раскрыл один из вопросов, как и планировал. Узнал, куда же делся «кубик-Рубика». Однако мысли, что последнее напоминание о существовании этого человека в мире, осталось лишь на моем лице в заживающей гематоме, уже начало разрезать хирургической пилой психику.  

  Мне просто хотелось уйти. Но почему-то я знал: отсюда так просто не уходят. Пусть до последнего и надеялся, что это правило не касается хотя бы персонала. Чувство самосохранения рисовало страшные картинки и родило в голове единственную, опасную и абсурдную мысль.

  Насколько бы сильно мне не было страшно стать очередным узником дома желтых окон, покинуть его по своей воле не смогу. Хотя бы по причине того, что на шестом этаже в палате номер тринадцать сидит мой единственный, приятный сон с запахом медикаментов и все тем же, родным голосом.