THE 1ST CHAPTER

Меня перестали спрашивать, есть ли у меня хер между ног, только сейчас - спустя четыре месяца, как эндокринолог, доктор Рамчевски, выписывает мне «Т». И только сейчас я могу перестать сравнивать себя с собакой.

Я застыл у раковины, меняя лезвия бритвы. Пускай мне недавно исполнилось семнадцать, бриться я научился только недели три назад, когда перваящетинавмоейжизни рассеклась по моему еще «недомужскому» лицу. И сам процесс, по правде, пока хреново выходит.

Я пустил пену для бритья на сырую ладонь и размазал белую бороду по щекам - уже я больше похожу на мужчину. Понятно дело - после того, как сдеру мелкие волосинки с морды и вытру остатки пены полотенцем, заново превращусь в школьника и избавлюсь от пары налетевших годков, но побриться мне все-таки стоит. Я привстал на носки, нависши над раковиной со старой синей папиной бритвой в руке, и пригляделся в зеркало, думая, с чего начать - пустить дорожку от мочки уха или по подбородку.

Пока брился, заметил, что спустя неделю волосы у висков отперлись назад, и мой лоб очертился прямоугольником. Я расплылся в улыбке, заметив новые изменения, но снова сделал покер-фейс и прищурился к зеркалу, дабы сбрить «усики». Они походили на языки улиток или червей, и я не возлюбил их так, как свою мини-бороду.

Бросил бритву в стакан к зубной пасте со щетками, подобрал с трубы полотенце и пошлепал на кухню, обтираясь на ходу, к ящику с медикаментами, чтобы наштукатуриться «Т».

Мама заскрипела стулом по ванильной плитке и не обратила внимания, как я, полунагой до пупа, едва забинтованный сверху, замер у холодильника и стал наблюдать за ней. Она докатила его до плиты, оперлась одной рукой на нее, другой - на раковину и айкнула, ведь, видимо, ее шандарахнуло током. Швырнула по воздуху черным конским хвостом, когда залезла на стул и обернулась ко мне.

- Милый, ты уже побрился? - она спросила, а мне оставалось кивнуть, ведь я приковался к кружке кофе.

- Мне и брить пока нечего, мам, - я ответил после глотка.

И вправду.

- Ты не снимаешь бинт? Только на ночь?

Она спрыгнула со стула, достав себе сахарозаменитель и мне «Т», и подкинула пачку. «Андрогель» - я взглянул на ник.

- Нет, у меня еще не настолько отпадная шевелюра на сиськах, чтобы снимать его и хвастаться.

Мама улыбнулась и захлопнула шкафчик, докатив стул обратно по плитке под стол.

- Папа уже вышел? - я спросил.

- Да, он сказал, что подкачает колесо, - она стянула мокрое полотенце, ким я вытерся после душа и бритья, что свисало с моих плеч и омочило меня. - Я собираюсь закинуть стирку, у тебя есть грязная одежда?

- Я кинул все грязные шмотки в бак вчера вечером.

Мама прищурилась ко мне и разглядела каждый дюйм моего «меняющегося» лица.

Тестостерон за четыре месяца сделал со мной нереальное. Возможно, три недели назад я бы еще сравнивал себя с собакой, и мне бы приходилось выдавливать речь при каждом новом знакомстве, какого я пола. А сейчас более-менее прямоугольная морда, мини-кадык и утяжки на грудь дают и вблизи понять - это, черт подери, парень, а никто иной. И я чувствую, что жить становится легче. Особо проще стало после понедельника, ведь трансгендерность исключили из списка расстройств, поэтому если меня когда-нибудь спросят еще, болею ли я, я могу больше не мямлить и уверенно помотать головой, мол, нет.

- Что? - я запищал. Старый бабский голос прорезался, как раньше.

- Ты с каждым днем становишься все мужикастей и дерзее, Берта, прямо как твой отец.

- По-моему, даже он кажется уже лапочкой по сравнению со мной, - я подмигнул маме, выбив первое, что взбрело, и поскакал наверх обтираться очередной дозой «Т», а после, как гель высохнет, одеваться в больничку. - Кстати, можешь не называть меня этим девчачьим именем, пока я не определюсь с новым? - я добавил, когда остановился на первой ступени лестницы.

- Хорошо, дорогой.

- Может, Кертис? Мне нравится что-то на «к». Колберт, Конфуций, Коллахан...

- О боже... - мама закатила глаза, а я рассмеялся, поднимаясь по лестнице.

Когда в восьмом классе я заявил предкам, что хочу быть парнем, отец выпучил глаза и плюнул, мол, он всегда это знал, ибо вместо того, чтобы мелким ломать шпильки матери под вступительный трек новой серии «Топ-модель по-американски», я пускал пятки в его берцы. А мама попыталась узнать все о моем душевном состоянии и, поняв, что меня не разговоришь, отправила к доктору Фланнаган «разбираться в себе». И это требовалось для того, чтобы сесть на «Т».

Я часто слышал вопросы, типа «а ты лесбиянка?», «а ты всегда чувствовала себя парнем?» или что-то наподобие «может, в глубине души тебе нравятся члены и тебе просто интересно поиметь член?». И, по правде, я уже устал отвечать на подобную ересь, поскольку все гораздо проще: нет - я не лесбиянка - я парень, и я всегда чувствовал себя парнем, и нет - в глубине души мне не нравятся члены - я просто хочу и всегда хотел себе член. Настоящий. Мать его. Член.

Я подумал об этом, заходя в свою комнату, и встал у зеркала, выхватив из пачки пакет андрогеля.

Жир переходит от бедер и моей задницы к животу, и теперь я выгляжу, как доска, обвязанная бинтом. Но это потрясно. Мои руки зарастают волосами, и тело становится тверже, вены на руках тянутся, как оголенные провода, и голос наконец-таки ломается.

Сегодня я смогу заговорить с ней.

С рыжеволосой девушкой из больницы. Я прятался под капюшоном синего худи полгода, как она притопала на своих каблуках к доктору Фланнаган. Невероятно красивая, но я даже не секу, как ее зовут. Я видел ее то в платье, то в потрепанных трениках, иногда она забегала в каюту психотерапевта смеясь, иногда - тащилась по-черепашьи, и за ней тянулась струя запаха сиг. Но при том она всегда офигенно пахнет. Никогда не засматривается на меня и... Всегда привлекает внимание. Я так и не заметил, каким цветом ее глаза, но из них как будто вылетают пульки и перескакивают с плитки на плитку этого гребаного больничного коридора, когда я прохожу мимо нее.

Я выдавил андрогель из пакета на ладонь и начал размазывать его по надплечьям и плечам. Он холодный. Прозрачный и холодный. Мои каштановые волосы высохли, капли с них слетели на спортивные штаны, и бинт намочился тоже, пусть я завязался им уже после душа.

Надеюсь, она не видела моего бабьего лица.

Я оттянул дверь гардероба и перебрал шмотье в поиске синего худи. Но вскоре вспомнил: я кинул его в бак вчера вечером. Можно напялить другие тряпки, хотя нет - за любой из стопки белой футболкой просвечивает бинт, а что помрачней - плюхнуто в бак вчера вечером.

- МА-АМ! Ты уже кинула вещи стирать? Мое худи - оно, вроде, я и двух дней в нем не проходил, - я окликнул ее.

Ноль ответа.

- МАМ!

- Что? Ты что-то спросил?

- Ты включила стиралку? - я повторил.

- Да, только что, - мама вышла из ванной и на ходу заглянула в мою комнату, хрустя пальцами.

- Окей. Придется поискать.

Я развел руками, и мама молча ушла. Тогда схватил какую попало белую футболку из стопки и стянул с плечиков желтую школьную рубашку. Если одеть все вместе - за парой слоев бинт она не заметит. Как андрогель высох, я натянул шмотки и уж собрался выходить, но запамятовал, что на заднице еще висят треники вместо джинсов. И только через пару минут моя попка притащилась к папочке в гараж. (Я умудрился потерять счет времени, застыв на кровати со спущенными штанами и пялясь на крышку фанты).

Папа заправлял бак своего «фольксвагена» бензином и затопал ногой, как увидел меня.

- Долго ты.

- Я потерялся в этих «хоромах», как всегда.

- А ты чего в джинсах, братец?

Сам папа был в серой майке и оранжевых шортах, стояло градусов двадцать три, и духота резала горло.

- АААА!!! - я закатил глаза. - Просто... Мои ножки - они настолько женственные!

- Новая рубашка? - отец был немногословен.

- Нет, мы ее еще в марте купили. Я на какого-то цыпленка похожу в ней. Или...

- Или на жирафа, - он добавил и ухмыльнулся. Папа поставил канистру в угол и захлопнул крышку для залива. - Запрыгивай.

- Да, спасибо, я рад, что тебе она нравится, - я слукавил.

Заправил рубашку в серые джинсы и застегнул до третей сверху пуговицы, дабы спрятать бинт. На ногах - белые кроссы.

Надеюсь. Она. Не видела. Моего. Чертового. Что раньше. Было. Бабьим. Лица.

Не хочу говорить ей, что я девушка. Не хочу огорчать ее, если мой хлебальник понравится. Не хочу быть для кого-то, на кого я запал, девушкой. И не хочу быть не собой.

Я запрыгнул в тачку одновременно с папой.

- Только не включай ничего, пожалуйста.

- Я и не собирался, Берт. Кстати, ты уже придумал себе имя?

- Минут десять назад я обсуждал это и с мамой.

- И как? Придумал? - папа вырулил на Гранд-Ривер Авеню - нашу улицу, и двери гаража пустились вниз.

- Нет, но я думаю что-то на «к». Ни длинно, ни коротко.

- Длинней моего имени?

Отца зовут Гарри. Гарри Джек Хантерсон-Ваилд.

- Короче маминого имени?

- А сколько в нем букв? - я повернулся к папе и прищурился, стараясь сосчитать на пальцах буквы маминого имени. Он смотрел в зеркало заднего.

- Лилиан - шесть, - папа подмигнул.

- Может, буквой меньше? Боюсь забыть, - я ухмыльнулся. - И не хочу, чтобы были всякие сокращения.

- Поверь, сокращения всегда найдутся, - сказал папа, остановившись на светофоре. - Когда ты был еще внутри своей матери, и я надеялся, что родится мальчик, мы думали назвать тебя Дрэйком.

- В честь Дрэйка?

- Нет, не в честь Дрэйка, - он рассмеялся. - Тогда, в двухтысячном, две тысячи первом еще о Дрэйке и не знал никто.

- Точно.

До семейного центра на Брант-Авеню ехать оставалось минут восемь. Прием у меня в двенадцать. Время как раз стояло 11:44. Я заткнулся и приковался к окну, считая деревья и закатывая рукава своей «солнечной» рубашки. И в ней я походил на жирафа. (Надеюсь, она так не подумает.) Мне нужно как-то представиться. А то мальчишка Берта -убого будет.

- Крэйк. Крейк. Крейг, - я бубнил под нос. - Крейг! Оу, я помню, так зовут чувака из выпускного, встречался с Зои Биллентон, я с ним еще на горшке сидел, помнишь? Хороший мужик.

- Назовешь себя в честь него?

- Нет, буду делать вид, что его назвали в честь меня, - я улыбнулся.

- Ты уверен? Это не собаке кличку дать, сынок.

- Да, уверен, пап. Крейг. Не слишком по-гейски?

- Ахах, нет, - он рассмеялся.

- Хорошо. Но даже если это по-гейски - мне подходит. Хотя я еще подумаю.

Мы подъехали к семейному центру в 11:55 (я заклял папу не торопиться), и за десять минут в тачке успели полностью спариться. Оранжевые шорты папы прилипли к сиденью, и майка намочилась. Я знал: если он успел превратиться в половую тряпку за это время - я выгляжу также. Мы были жутко похожи, настолько похожи, что если б рядом не оказалось зеркала, лишь отец - можно было б примерно понять, как я выгляжу, просто взглянув на него. Такие же каштановые волосы, как у ежа, тощее тело, едва с животиком, и медные глаза. В общем, какие-то два совенка. К счастью, у доктора Фланнаган в кабинете работает кондиционер, и спустя пять минут приема я высушусь

Папа остановился у бордюра, от «фольксвагена» до больницы оставалось шагов двадцать, и я вылез из машины.

- Тебя забрать? - он спросил.

- Нет, я думаю прогуляться потом.

- Один?

- Как получится, - я держался за кипящую крышку тачки и смотрел на него через опущенное окно.

- Заводишь друзей? - папа пригнулся.

- Типа того.

(Нет.)

Я хлопнул по двери ладонью и поскакал к входу, а папа быстро развернулся на дороге и умчался.

Здание было двухэтажное и больше походило на детский сад или коттедж, чем на медицинское учреждение. В Брантфордской больнице всегда стояла длинная очередь на консультации к психотерапевтам, а семейный центр, где работает доктор Фланнаган, оказался ближайшим к нашему дому на Гранд-Ривер Авеню, и поэтому меня сослали сюда. За два года, как я «разбираюсь в себе» после каминг-аута перед родителями, а за одним и перед бывшими подругами, Сьюзен и Гангреной (Шерил), я полюбил больничку за такую возможность.

- Здравствуйте, - я кивнул женщине в халате за стойкой, а она промолчала. Всегда киваю и здороваюсь с ней, непонятно зачем, ведь и имени ее не знаю, и она игнорирует.

Я свернул налево по коридору и прошел в его конец. В 12:00 она выйдет с каким-нибудь упырем типа меня и позовет к себе. Я плюхнулся на белый стул напротив кабинета и расстегнул четвертую пуговицу рубашки, ту, что где-то посередине бинта.

К утяжкам я привык. До сих пор помню, как заносился, когда затянулся впервые и заметил, что мои сиськи и вправду пропали.

Взглянул на табличку с серой двери - «доктор Марсела Джозефина Фланнаган».

Раньше меня звали Бертой. Берта Хантерсон-Ваилд. Меня и сейчас зовут Бертой, ведь я еще не определился с новым, мужским, именем. Хотя кроме Крейга мне в голову ничего не лезет. Не хочу быть Карлом, Кристианом или Крисом. Колбертом или Кайлом. Буду Крейгом. Просто Крейгом. И ничего более.

- Привет, заходи, - доктор Фланнаган распахнула дверь и выперла оттуда супружескую пару. Обоим лет по тридцать восемь. Как обычно она на каблуках, и ее белобрысые волосы застегнуты дюжиной заколок. Она даже худей меня.

- Здравствуйте, - я присел на черный кожаный диван для «разговоров о личном», сразу же у входа, а моя любимая докторша - напротив, через кофейный столик с салфетками, бумажками и цветными тупыми карандашами, держа розовый блокнот и iPad для психо-тестов. Мы давно их не проходили.

- Как дела?

(Золотое правило жизни: когда у тебя спрашивают «как дела?», «как ты?», «как самочувствие?» - всегда отвечай «нормально», «хорошо» или «отлично», и все будет путем.)

- Эм, нормально, - я ответил.

- Есть темы для разговоров?

- Да, - я сказал и заметил, что мой голос стал раз в пять грубей голоса доктора. - Я хотел кое-что спросить сразу.

- Что? - онапосмотреламневглаза, и я отвел глаза, сунув потные ладошки под ляжки.

- Мне интересна та девушка, которая ходит к Вам после меня.

- Ты про Скарлетт?

- В том то и дело - я не знал ее имени, спасибо, - я промямлил. - А какая она? У нее есть какие-то серьёзные проблемы с психикой?

- Берт, я не могу говорить о проблемах других пациентов и о них самих с другими пациентами.

- Я хочу с ней познакомиться.

- Отлично, помню, ты хотел завести друзей. Думаю, у тебя все получится, пообщайся с ней, но я не могу ничего рассказывать.

- Хорошо. Я попробую. Кстати, я определился с именем.

- И какое же?

- Крейг.