Глава 33. Дом заблудших душ

— В вашем присутствии пока нет надобности. Вы можете подождать здесь.

Николас, ощутив на себе пристальный взгляд дежурного констебля, лишь сдержанно кивнул. Он не стремился увидеть комиссара: старые обиды всё ещё продолжали висеть между ними грузной и тяжелой тенью прошлого.

— Мне верится с трудом, что я вновь увижу его. Полагаю, он сильно изменился.

— И не в лучшую сторону, — подметил Алистер. — Мистер Рид — последний оставшийся ящик Пандоры. Надеюсь, вы сможете его разговорить.

— С первым ящиком я, увы, не справился. — Николас впервые за долгое время позволил себе скверно пошутить, и, иронично усмехнувшись, добавил: — Видимо, ключ к нему слишком долго лежал на дне реки и успел заржаветь.

Мистер Дин сдавленно хмыкнул.

— Я скоро вернусь. Возможно, сегодня нам удастся разузнать что-нибудь новое.

Алистер торопливо поднялся на второй этаж и последовал в конец тёмного коридора. Потянув на себя тяжелую дверь, он вошёл в кабинет.

— Комиссар Дарем?

Дин сделал шаг вперёд, и его охватило недоброе предчувствие. Комиссар молча стоял у стола, разглядывая дагерротип в потёртой рамке, и его хмурое выражение лица не предвещало ничего хорошего.

— Знаете, а он ведь прекрасно исполнял свои обязанности, — не поднимая глаз, грустно протянул Дарем. — Волк в овечьей шкуре. Я не знал его лично, ибо заступил на службу уже после его смерти, но мне удалось навести некоторые справки... О нём отзывались как о добросовестном, ответственном и подающем пример человеке. Какое комичное, абсурдное обстоятельство...

— Вы о Уилле Бреттоне? — Алистер подошел, дабы взглянуть на дагерротип, на котором была изображена группа людей в полицейской форме. — Вы точно уверены, что это он угодил под колёса экипажа?

— Вне всяких сомнений. На днях я побывал в гостях у Бена Стивенсона, старого констебля в отставке — я спросил у него о наколке, о которой упоминал Сидней Рид. Мистер Стивенсон рассказал, что Моро всегда носил перчатки, однако в тот день, когда он погиб, констебль был с ним и отчетливо запомнил, как перчатка слетела с его левой руки, обнажив пальцы. Я спросил, что это была за наколка, и всё сошлось. Это был он. Чудовище, погубившее сколько невинных жертв. — Вспомнив о сестре, комиссар прикрыл глаза. — Какой позор... Он обвёл вокруг пальца всю столичную полицию.

— Комиссар Дарем... Внизу ожидает мистер Макэлрой. Он хочет побеседовать с мистером Ридом.

— Он ничего нового не узнает.

— А как же мисс Хартли? Перед кончиной леди Джеймс намекнула мистеру Макэлрою, что её супруг, ныне проживающий в Брюсселе мистер Гарленд, куда-то её отослал...

— Вероятно, в одно из учреждений для неугодных жён, — без интереса ответил Дарем, отправив дагерротип обратно в стол. — Зачем ему это? Он ведь давно женат. Какой имеет смысл копаться в прошлом, если его не вернуть?

Безразличие комиссара казалось Алистеру странным, однако он пока ещё не подозревал, что за ним скрывалось очередное досадное потрясение, разрушившее утром последнюю надежду узнать правду.

— Разве это для вас не имеет больше значения? — Дин удивлённо посмотрел на него. — Вам не любопытно, что случилось с миссис Гарленд?

— Ей повезло больше других.

— Я не был бы так уверен.

— Ради всего святого, детектив! — Дарем грузно сел за стол, принявшись неспешно копаться в бумагах. — Вчера на Чейн-стрит кто-то отравил богатую вдову. Займитесь лучше делом. Нет смысла гоняться за призраками — все преступники уже мертвы.

— А как же Питер Гарленд?

— А как вы докажете его причастность?

— После похорон леди Джеймс мы с инспектором Харрисом нанесли визит её супругу и попросили его об услуге, которую он любезно согласился оказать. Нам разрешили взломать один из шкафов покойной, где хранились письма. Удалось отыскать кое-что любопытное. Переписка с Питером Гарлендом. Её можно использовать, как доказательство в суде.

— Но этого недостаточно, — ответил комиссар. — Необходимы свидетели.

— Нужно уговорить мистера Рида.

Отложив бумаги в сторону, Дарем откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Детектив Дин... — в его голосе прозвучало сожаление. — У меня плохие новости. Сегодня утром мистера Рида нашли повешенным на рубашке. Он покончил с собой.

Новость застала Алистера врасплох. Ему казалось, что обстоятельства играли с ним в злую и отнюдь не увлекательную игру. Нервно пригладив тёмную прядь, он досадливо поморщился.

— Очень жаль. Мистер Макэлрой будет не в восторге, — мрачно протянул Дин. — Эта женщина... Очень много значила для него в своё время.

Походивший на погребальную песнь, за окном раздался заунывный вой ветра. Комиссар молчал, и на его лице застыла глубокая маска задумчивости. В его душе разразилась борьба — он глубоко втянул воздух, словно пытаясь вдохнуть в себя силу для принятия одного из самых тяжелых для него решений.

— Передайте мистеру Макэлрою, что я больше не держу на него зла, — через силу выдавил Дарем, взявшись за ручку выдвижного ящика. В руке мелькнул потрепанный клочок бумаги. — Я хотел отдать её инспектору, но он предпочёл, чтобы этим занялись вы. Констебль Барнс нашел это в камере Сиднея Рида.

— Предсмертная записка? — Алистер удивленно вскинул брови.

— По всей видимости, эта записка — последняя зацепка в деле миссис Гарленд.

Алистер подошёл, приняв из рук комиссара последнее напоминание о жалком скитальце Сиднее Риде, полжизни пытавшемся убежать от самого себя и так бесславно закончившем своё жалкое существование. Несколько слов, наспех начерканных торопливым, едва разборчивым почерком.

«Николасу Макэлрою.Приют Эйверли, Вудхилл-роуд, Глазго. Прости, что так долго скрывал от тебя правду, и прощай. Твой верный друг Сидней.»

— Очередной побег от правосудия, и какой же прозаичный способ, — вздохнул Алистер, спрятав записку в нагрудный карман. — Что это за место?

— Из таких мест не возвращаются прежними, — мрачно протянул Дарем. — Если возвращаются вообще.

— Думаете, она живая?

— Это вам предстоит выяснить. Закончите эту историю уже наконец, чтобы мы смогли забыть её, как страшный сон. Однако... — лицо комиссара тронула невеселая улыбка. — Это так забавно, пытаться обмануть самих себя, не так ли?

Дину ничего не оставалось, как согласиться. Разыгравшаяся много лет назад трагическая драма вызывала у него лишь сдержанный, свойственный его занятию интерес, но отнюдь не задевала чувства. И лишь не до конца разгаданная тайна продолжала интриговать: Алистер всегда был ведом жаждой истины, стремлением дойти до самой сути, и это дело не стало исключением.

Распрощавшись с комиссаром, Дин спустился вниз. Николас встретил его почти незаметным, уважительным кивком головы — за степенным выражением лица пряталось что-то более глубокое, чем привычная вежливость.

— Мистер Макэлрой, — чувствуя, как к горлу подходит вязкий комок, Алистер отвёл взгляд в сторону. — Слишком поздно.

Николас вопросительно изогнул бровь, искусно продолжая прятать нарастающую тревогу за маской деланной невозмутимости.

— Что-то случилось? — спросил он спокойно и уравновешенно, так, словно ничто не могло вывести его из себя.

— Да. Мы пришли слишком поздно. Сидней Рида больше нет.

— Что?!

— Он покончил с собой.

— Пожалуй, изначально визит сюда был сомнительной идеей, — Николас чуть пошатнулся, но тут же распрямился, горделиво вскинув подбородок. — Во всяком случае, я благодарен вам за всё, детектив Дин.

— Погодите. Он кое-что оставил. Для вас.

— Не желаете ли вы выйти? Я бы охотно подышал свежим воздухом — тут он кажется слишком спертым.

Алистер плотно закрыл за собой дверь. Поёжившись от сильного порыва ветра, он сунул руку в карман брюк и, выудив оттуда клочок бумаги, протянул его Николасу.

— Что это? — склонив голову, холодно спросил тот.

— Он хотел, чтобы она попала к вам. — Заметив на рукаве несколько капель, Дин устремил взор в серое небо.

Развернув записку, Николас тут же узнал знакомый почерк. Срывающийся мелкий дождь оставлял крошечные следы на искомканной бумаге, делая слова ещё более неразборчивыми. Оторвавшись от чтения, он медленно скомкал записку дрожащими пальцами, обратив на детектива взгляд, наполненный разочарованием.

— Он ведь всё знал.

— И не предупредил вас?

— Он пытался.

Николас стоял, молча вспоминая те чувства, которые ему довелось испытать, когда он получил известие о гибели Хартли. Боль была подобна дикой хищной птице, попавшейся в ловушку — она истошно кричала, терзая внутренности острыми когтями до тех пор, пока ей не удалось вырваться наружу, оставив после себя разорванное в клочья сердце и ноющую пустоту. Год за годом он заполнял её, чем мог, но теперь, опустив обессилено руки и сжимая злосчастный клочок, Николас вновь отчетливо услышал знакомые вопли отчаяния. Истошные, парализующие разум. Пронзительно громкие и в одночасье немые, словно застывший лёд. Ложь, подобно утопленнику, всплыла на поверхность спокойной реки, и запах разложившийся плоти отравлял душу, будто горький невидимый яд.

— Как вы поступите дальше? — обратился Алистер к Николасу, вырвав того из раздумий.

— Вы хотели поинтересоваться, поеду ли я туда? — хмуро ответил тот.

— Именно. Правда, это уже никак не повлияет на исход дела, но я хочу довести его до конца. Вы отправитесь в Шотландию вместе со мной?

— Я бы не стал пытаться воскресить прошлое, — Николас придал лицу бесстрастное выражение. — Вдруг миссис Гарленд жива? Я уже причинил ей достаточно боли. И не хочу, чтобы это повторилось вновь. Думаю, вы прекрасно справитесь без меня.

Где-то вдалеке раздался гудок проплывавшего по Темзе грузового судна. Алистер протянул руку — убедиться в том, что дождь прекратился.

— Признайтесь уже наконец — вы боитесь причинить боль не ей, а самому себе.

Николас хотел подобрать подходящие слова в ответ, но в голову ничего не приходило. В его взгляде сверкнуло что-то озлобленно-беспомощное — медленно кивнув, он потянулся за карманными часами на золотой цепочке.

— Всего доброго, господин детектив. Прошу меня простить, но последний поезд в Бигглсуэйд отправляется ровно через час.

Он выглядел непоколебимым в своём наспех придуманном ложном утверждении. Что-то мешало ему принять окончательное решение, но одно Николас знал наверняка — единственное, что ему сейчас требовалось, так это побыть наедине с самим собой.

— Не смею вас задерживать. — Алистер отступил, пропуская Николаса вперёд: тот, кивнув, поспешил удалиться. В последний раз бросив задумчивый взгляд на высокую фигуру, детектив глубоко вздохнул, погрязнув в собственных размышлениях, сплетенных из догадок и предположений.

***

«Уважаемый г-н Макэлрой,

Прошло чуть больше двух недель с нашей последней встречи, и я хочу проинформировать вас о последующих событиях, касающихся поисков миссис Гарленд. Я отправил запрос-телеграмму в Глазго, но не получил ответ. К сожалению, путешествие оказалось невозможным; из-за непредвиденных семейных обстоятельств я был вынужден временно покинуть Англию и передать свои обязанности инспектору Харрису. Он сообщил мне о своём намерении отправиться в Шотландию на следующей неделе. Если вы вспомните какие-либо важные детали и захотите возобновить наше сотрудничество, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нему.

С наилучшими пожеланиями, детектив Алистер Дин»

Пальцы скользили по гладкой бумаге. Огонь в камине отбрасывал на пол причудливые тени — они плясали, извиваясь в причудливом танце под трескучую музыку догорающих дров. Услышав приближающийся звук женских каблучков, Николас решительно швырнул письмо в камин, во власть ненасытных и всепоглощающих языков пламени.

— Николас?

Он выпрямился, вперив уставший взор в миниатюрную светловолосую молодую женщину в домашнем оливковом платье. Её красивое лицо тронула нежная улыбка, а руки, изящные и тонкие, потянулись к округлившемуся животу.

— Флора, ты не следуешь предписаниям доктора, — строго произнёс Николас, взглянув на каминные часы, стрелка которых медленно приближалась к восьми вечера.

— Прости. Мне тяжело уснуть, — её небесно-голубые, обрамлённые пышными ресницами глаза смотрели на Николаса с немым обожанием. — Он толкается. Я чувствую, это случится очень скоро. Я так желаю поскорей увидеться с ним!

— Я тоже, — он подошёл и мягко взял её за руку, настолько заботливо, насколько был способен. — Но прежде всего ты должна слушаться доктора и не нарушать режим сна. Ты ведь не хочешь навредить нашему сыну?

— Нет, конечно нет, — она быстро покачала головой. — Это недопустимо.

— Флора, ступай в спальню. Тебе необходим отдых. И... — Николас на мгновение задумался, подбирая слова. — Я завтра не смогу составить тебе компанию на утренней прогулке. Мне нужно немедленно отбыть в Лондон на пару дней. Это касается плантации. Возможно, мне удастся заключить крупную сделку.

— Какая замечательная новость, — тихо проговорила Флора: в её голосе чувствовалась вопросительная настороженность, которую она тщательно скрывала за ангельской улыбкой. — Мы с нетерпением будем ждать твоего возвращения.

— Экипаж ждёт снаружи. Мне нужно идти.

Наспех попрощавшись с супругой, Николас остался наедине со своим замыслом, о котором мог бы вскоре пожалеть. Сжимая ручку небольшого саквояжа, он быстро спустился по массивным ступеням. Холод пробирал до костей, но это лишь подстегивало овладевшую им странную решимость. Николас забрался в экипаж: дверца захлопнулась, и лошади рванули с места, унося его в ночную тьму.

Сверкая в тусклом свете рассветного солнца, экспресс плавно замедлил ход и наконец остановился на вокзале Глазго. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шумом пара, поднимающегося из-под колёс поезда и редкими голосами пассажиров, спешивших к выходу. Николас ступил на промерзший перрон; уходя от равнодушных взглядов случайных прохожих, он оставил вокзал позади и направился по одной из покрытой наледью незнакомых дорог. Его внимательный взгляд скользил по плотно прижатым к друг другу домам, вывескам и указателям — узкие улочки Глазго, пересекаемые переулками и проходами, создавали лабиринт, в котором легко было потеряться. Раз за разом сверяясь с картой, он решительно шёл вперёд и, наконец, среди нагромождений старых зданий увидел то, что искал.

«ПРИЮТ ЭЙВЕРЛИ.

Исцели меня, Господи, и я исцелен буду; спаси меня, и спасён буду, ибо Ты хвала моя. (Иеремия 17:14)»

Прикрепленная к высокой ограде чёрная табличка напоминала надгробие. На фоне потемневшего от времени кирпича она выглядела как тёмное, мрачное пятно с полустёртыми, с трудом различимыми буквами. Николас застыл напротив тяжелых кованных ворот — тяжелое предчувствие нахлынуло на него, мешая сдвинуться с места.

— Прошу, останься. Не уходи. Там, на улице... Что-то стучит.

— Это поднявшийся ветер. Ничего не бойся, я рядом.

— И будешь всегда?

Желая изгнать из головы болезненные воспоминания, Николас схватился за прутья, приложившись лбом к покрытому инеем чугуну. Холод обжёг и привёл в чувство. Сразу за воротами тянулась вымощенная речной галькой дорога — она вела прямиком к внушительному каменному строению в четыре этажа с высокими узкими окнами и остроконечными башнями, придававшим зданию величественный, и в то же время зловещий, вид. Срывавшийся с неба снег хлопьями садился на сланцевую черепицу и сразу таял, оставляя на ней блестящие мокрые пятна. Собравшись с мыслями, Николас потянул ворота на себя, и те со скрипом отворились. Он медленно шёл, цепляя взглядом кусты шиповника, на обнажённых ветвях которых мерцали ярко-красные плоды, напоминающие капли крови. Тяжелая, покрытая патиной старая дверь была чуть приоткрыта. Ступив на порог, Николас замешкался. Он все ещё не до конца понимал, что его ожидает за этой дверью и что ему делать дальше.

— В следующий раз я велю закрывать дверь на замок. Ветер слишком сильный.

Раздавшийся изнутри властный женский голос заставил Николаса прийти в себя. Он подался вперёд, увидев перед собой женщину средних лет в тёмном строгом платье и с ключами на поясе.

— Сэр, чем могу помочь?

— Здравствуйте. Мне нужно поговорить с вашим суперинтендантом.

— С доктором Сэмюэлем? — женщина настороженно сдвинула брови. — К сожалению, у него через час важный симпозиум, и он не принимает посетителей. Приходите завтра.

— Я не для того проделал весь этот путь из Лондона, чтобы уйти отсюда ни с чем, — с высокомерной уверенностью отчеканил Николас. — Это не займет много времени, уверяю вас.

— Входите, — недовольно фыркнула женщина, пропуская Николаса вперёд. Звякнув связкой ключей, она заперла дверь, одарив его раздраженным взором.

В светлом, выкрашенном в бледно-желтый цвет вестибюле витал запах лекарств и мыла. Напольная плитка блестела, отбрасывая блики от электрических ламп. Погружённый в свои дела персонал сновал туда-сюда. Николас вдруг почувствовал, как ему стало неуютно от накативших воспоминаний, связанных с подобным местом, как это. Осмотревшись, он заметил у регистрационной стойки двух деловитых мужчин в тёмных костюмах-тройках из шерстяного сукна с накрахмаленными воротниками рубашек. Один из них, постарше, с густыми завитыми усами, сжимал в руке ручку от кожаного ридикюля. Он о чём-то увлеченно рассказывал собеседнику, не замечая ничего вокруг.

— Мистер, не хотелось бы расстраивать вас, но...

— Это доктор Сэмюэль? — спросил Николас. — Доктор Сэмюэль!

Услышав незнакомый голос, доктор обернулся. Привратница лишь сердито сжала губы. Переполненный решимостью, Николас подошёл к мужчинам и, представившись, внезапно умолк, путаясь в собственных мыслях.

— Чем я могу вам быть полезен, мистер Макэлрой? — сдержанно поинтересовался доктор. В его серых глазах читалось легкое удивление, смешанное с долей усталости.

— Доктор Сэмюэль, я бы хотел справиться о пациентке. Но есть один нюанс... Её поместили сюда летом, ровно восемнадцать лет назад.

— Как её звали?

— Хартли. Хартли Гарленд.

Николас вдруг заколебался. Гарленд... Это было бы уж слишком просто. Слишком очевидно, слишком предсказуемо.

— Я не припоминаю больную с такой фамилией, — доктор задумчиво почесал подбородок. — Прошу прощения, но я вынужден поинтересоваться: кем вы ей приходитесь?

Неожиданный вопрос застал Николаса врасплох, но он не растерялся— нужная мысль пришла вовремя.

— Это моя единокровная сестра. Она пропала вскоре после того, как вышла замуж. Её так и не нашли, и всё это время я считал её погибшей.

— Какая грустная история. — Доктор смотрел на Николаса с недобрым прищуром, однако в его тоне крылась едва ощутимая заинтересованность. Мужчина умел распознавать ложь так же хорошо, как и правду, но эта ложь отнюдь не оскорбляла его, ибо он знал: за ней скрывается нечто большее, чем просто желание скрыть личные детали. — Но с чего вы взяли, что её можно найти здесь?

— Сведения от старого знакомого. К сожалению, его уже нет в живых.

— Вероятно, что он перепутал, ведь я помню абсолютно всех своих пациентов. Среди них не было никакой Хартли Гарленд.

— Возможно, она попала сюда под другой фамилией, — не теряя надежды, предположил Николас.

— Это меняет дело.

— Вайт. У неё могла быть такая фамилия.

Доктор отрицательно качнул головой.

— Клементайн?

— Мистер Макэлрой, не стоит гадать на давно пересохшей кофейной гуще. Я знал одного больного с фамилией Вайт, но это был мужчина. А теперь прошу меня простить...

— Не смею вас задерживать.

Что-то оборвалось в нём, но он не подал виду. Сохраняя невозмутимое выражение лица, Николас отступил назад. В последний момент ему показалось, что доктор как-то странно посмотрел на него — было в его взгляде что-то, отдаленно напоминавшее сочувствие.

— Приходите завтра. Я подумаю над тем, как можно вам помочь.

Николас отрешенно кивнул. Охватившая его решительность ушла вместе с надеждой, сменившись сожалением о поездке, которая не принесла ничего, кроме усталости, разочарования и напрасно потраченного времени. Где-то в глубине души приятным, едва ощутимым теплом разливалось облегчение — он не был до конца уверен в своей готовности вновь испытать боль, ибо неведение уже много лет служило ему спасательным кругом, ограждая от новых потрясений. Странное чувство, как будто кто-то следит за ним, на мгновение охватило Николаса — отмахнувшись от назойливой мысли, он поспешил к выходу.

Гравий противно скрипел под ногами, отзываясь на бушевавшее внутри беспокойство. Он не сразу обратил внимание на раздавшиеся позади быстрые, шаркающие шаги.

— Подождите!

Звонкий высокий голос вынудил его остановиться. Николас оглянулся, увидев миниатюрную женщину в тёмно-синем платье с высоким воротом и белоснежными манжетами; её походка была торопливой и размашистой и, казалось, она и вовсе не обращала внимание на пронизывающий холод.

— Сэр!

Николас застыл в оцепенении. Он почувствовал, как в груди завязывается неприятный ком.

— Простите?

Женщина остановилась. Её щёки горели, а взгляд был полон решимости.

— Вы ведь мистер Макэлрой, верно? — переводя дыхание, спросила она. — Я случайно услышала ваш разговор с доктором... И кое-что вспомнила. Меня зовут сестра Беатрис, и я знала ту, кого вы ищете.

Николас смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Хартли, — вырвалось у него, прежде чем он успел осознать, что говорит. — Я искал женщину по имени Хартли. Но мне сказали, что её здесь нет.

— Это правда, — ответила Беатрис, почти перейдя на шепот. — Но она была здесь, в этой лечебнице. Она поступила в Эйверли совсем юной девушкой — в больничных записях она числилась как Анна Беннет, и только спустя месяц я узнала, как её зовут на самом деле. Видимо тот, кто её упрятал сюда, уж слишком беспокоился за свою репутацию...

Николас сразу понял, о ком шла речь, и на его лице отразилась маска отвращения. О Питере Гарленде хотелось говорить меньше всего.

— Что с ней стало? — хрипло спросил он.

— У нас не так много времени, мистер Макэлрой. Прошу вас, идёмте со мной. Нам не стоит обсуждать это здесь, на виду у всех.

Николас молча последовал за Беатрис. Обойдя главное здание и миновав внутренний двор, они оказались в месте, напоминавшем отрезанный от внешнего мира небольшой заброшенный сад; среди старых, обветшалых деревьев стояла ветхая скамейка, усыпанная прошлогодними гниющими листьями.

— Эту кладовую построили восемь лет назад, — Беатрис махнула в сторону пристройки, скрывающую сад от посторонних глаз. — Она примыкает прямиком к западному крылу. До этого это место было очень красивым. Особенно поздней весной. Когда меня приставили ухаживать за Хартли, я приводила её сюда. Это была её любимая скамейка — она могла подолгу сидеть здесь и молчать. Я не считала её сумасшедшей. Хартли была светлой, чудесной... Но такой несчастной. Её глаза... Они были такими живыми, и в то же время такими пустыми, словно в них уже не осталось места для надежды. Первое время она плакала, но вскоре перестала, видимо, под влиянием лекарств. Ей давали очень много лекарств. Первое время ей было тяжело смириться, и доктор Альфред прописал ей ледяные ванны...

— Хватит, — Николас коснулся облупленной краски и тут же отдёрнул руку, сжав пальцы в кулак.

— Именно тогда я вызвалась опекать её, — продолжила Беатрис. — Хотя и не сразу, но мне удалось получить разрешение. Я была первой, с кем Хартли заговорила. Она поведала мне свою историю и попросила, чтобы я больше не называла её Анной. Больше всего она боялась, что её имя умрёт вместе с её прошлым.

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Запах мерзлой земли неприятно щекотал ноздри, проникая в лёгкие.

— Наверняка, она проклинала меня, если вы так хорошо запомнили моё имя, — Николас горько улыбнулся.

— Нет, она отзывалась о вас, но не в подобном тоне, — женщина вздохнула, чуть поёжившись. — Одно скажу точно: вы занимали в её сердце особенное место.

— Но я предал её. Нас обманули. Если бы не я, Хартли бы не оказалась здесь. Я не верю в то, что она не возненавидела меня.

Беатрис с укором взглянула на него, но не ответила. Где-то рядом надломилась ветка: юркая птица, схватив клювом сморщенную ягоду, трепеща крыльями вспорхнула вверх.

— Я была с ней на протяжении пяти месяцев и облегчала ей жизнь, как только могла. Иногда Хартли размышляла вслух о том, что она изменила бы, будь у неё возможность вернуть время вспять.

— И что же? — Николас задумчиво смотрел куда-то вдаль.

— Она бы никогда не вышла замуж. — Беатрис по-доброму улыбнулась, и в уголках её глаз появились морщинки. — Я развлекала её рассказами о дальних путешествиях своего отца, и она слушала их с упоением и в тоже время с необъятной печалью. Хартли не раз говорила, что жалеет о своих поступках. Но она никогда и никого ни в чём не винила.

— Вы знаете, что с ней произошло потом?

Беатрис вздохнула, опустив руки на подол платья и сложив их в замок.

— Это случилось внезапно. В один день я узнала, что Хартли перевели в восточное крыло. Доктор Альфред, предшественник доктора Сэмюэля, отвёл его для своих особенных пациентов... Я не знаю, почему он так выражался. Это было закрытое крыло, и к нему имели доступ только приближённые доктора и самые доверенные лица. К счастью или сожалению, я не входила в их число. Но с тех пор Хартли я больше не видела.

— Вы спрашивали о ней?

— Да. И каждый раз получала один и ото же ответ. Что об Анне Беннет заботятся, и чувствует она себя хорошо.

Николас заглянул женщине в глаза.

— Вам всё это время лгали.

— Вы правы. Знаете, тот, кто поместил её сюда... Я видела его. После того, как Хартли перевели, он стал здесь появляться уж слишком часто. А потом исчез. Мне удалось узнать правду только спустя год, когда доктор Альфред ушёл на пенсию, и его сменил доктор Сэмюель. Он пересмотрел правила и дал мне разрешение посетить Хартли...

Беатрис прервалась. Чем ближе история подходила к концу, тем тяжелее давалось ей каждое слово.

— Собственно, почему я привела вас сюда, — сдавленно вымолвила она. — Вы должны это увидеть.

Николас не стал задавать вопросов. Они прошли ещё немного по узкой тропинке, прямиком к цветнику: погруженный в глубокий зимний сон, он спал, дожидаясь весны.

— Мистер Макэлрой. Я пойму, если вы захотите уйти.

Он не сразу заметил то, что скрывалось за цветником прямо у кирпичной стены. Несколько покрытых мхом надгробных камней, разбросанных друг от друга на небольшом расстоянии, прятались в окружении высоких кустарников. Внутри всё похолодело, и сердце пропустило удар. Морозный свежий воздух теперь напоминал Николасу густой вязкий кисель — каждый вдох давался ему с трудом. Он искал её с таким отчаянием, и теперь наконец-то нашёл. Спокойно спящую, витающую в мире грёз. В том мире, о котором она когда-то так мечтала.

— Её похоронили здесь, — Беатрис указала на аккуратную безымянную могилу, на надгробном камне которой был высечен крест.

Услышанные слова прогремели в голове церковным колоколом — оглушительно громко, до боли. Мир перед глазами вдруг стал размытым, черно-белым. Николас не мог описать словами то чувство, которое испытывал, но наверняка знал одно: оно напоминало ему холодный поцелуй мертвеца, вытягивающий из него последние силы, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты.

— Почему? — выдавил он через силу.

— Тиф, — коротко ответила женщина, отведя взгляд в сторону. — Говорили, что всё началось с больного, побывавшего в колониях... Не все смогли победить болезнь. Многие умерли. Ей не смогли помочь, но...

— Но что?

Беатрис вдруг решительно повернулась к нему.

— Я хочу вас познакомить с кое с кем.

— Это ничего не изменит, — его голос прозвучал устрашающе хладнокровно.

— Изменит.

Николас заметил на лице Беатрис грустную, но загадочную улыбку. В последний раз взглянув на надгробие, он проследовал за ней на задний двор. Безликое серое небо нависло так низко, что, казалось, вот-вот рухнет; длинная аллея змеей тянулась к монументу — возвышавшемуся над заснеженными кустами гранитному ангелу с распростертыми крыльями.

— Подождите здесь. И никуда не уходите.

Беатрис, опасливо осмотревшись по сторонам, быстро зашагала в сторону ближайшего здания, скрывшись за дверью. Вскоре она появилась вновь. Николас не понимал, что происходит, и вряд ли пытался понять — он лишь безучастно смотрел на возвращающуюся к нему женщину.

— Она сказала, что уже закончила и сейчас выйдет.

Николас обескураженно вскинул брови.

— Я не понимаю, — подобно колючему плющу, в нём расползалась липкая тревога. — Что вы затеяли?

— А вот и она, — будто намеренно пропустив слова Николаса мимо ушей, Беатрис вновь тепло улыбнулась.

Николас прищурился. В дверном проёме, из которого несколькими минутами ранее вышла Беатрис, показалась хрупкая фигурка. Немного помешкав, она направилась к памятнику. Выбивавшиеся из-под чепца несколько золотистых локонов ниспадали на щуплые плечи, с каждым шагом забавно подпрыгивая — кутаясь в шерстяную накидку, девушка шла, потупив взор в землю. Гладкая, светлая кожа и мягкие черты лица свидетельствовали о её юном возрасте: на вид ей было лет семнадцать, не больше.

— Мистер Макэлрой, это Харриет.

Остановившись в шаге от Николаса, девушка робко подняла голову. Он сразу обратил внимание на то, какими пронзительно-зелёными были её глаза — в них угадывалось что-то отдалённо знакомое, что-то, оставшееся в далеком прошлом.

— Доброе утро, мисс Харриет, — Николас ограничился сдержанным приветствием, несмотря на то, что внутри растекалось необъяснимое, щемящее чувство.

— Вы, наверняка, так ничего и не поняли. Харриет — дочь Хартли.

Качаясь, земля медленно уплывала из-под ног. Нет. Этого не может быть. Николас ещё раз внимательно всмотрелся в девушку, пытаясь убедиться в том, что его обманывают. Что это всего лишь заранее подготовленный нелепый розыгрыш, лишенная смысла уловка. Что угодно, только не то, что он услышал.

— Разве это возможно?

— Хартли перевели в восточное крыло именно по этой причине. Вот почему её супруг стал наносить визиты чаще, — Беатрис поджала губы. — Однажды я стала случайной свидетельницей их разговора с доктором... Он был уверен в том, что родится мальчик. А когда родилась девочка... Он уехал, и с тех пор не возвращался.

— Этот человек не заслуживает того, чтобы о нём говорили, — сухо отрезал Николас.

Харриет, до этого безропотно стояла в стороне, вдруг напряглась.

— Кто вы? — осторожно поинтересовалась она. — Вы знали моего отца?

По спине побежали мурашки. Голос Харриет был поразительно похож на голос Хартли. Николас не знал, что сказать. Он думал о том, если бы обстоятельства сложились по-другому и отцом Харриет оказался он. Но это было невозможно. Хартли досталась Питеру Гарленду с такой же поразительной легкостью, как и всё остальное. Естественно, Хартли выполняла супружеский долг. Картина постепенно сложилась воедино. Это Питер вынудил Хартли сбежать, взяв силой и причинив боль. Николас вспомнил их последние проведённые вместе мгновения в заброшенном доме — уже тогда она носила Харриет под сердцем, и только от одного лишь осознания этого ему хотелось провалиться под землю.

«Что я наделал?..», — вихрем пронеслось у Николаса в голове. Мысли жгли сознание, подобно раскалённому углю.

— Харриет... — Беатрис бросила на неё многозначительный взгляд, и та отвернулась.

— Харриет, я хорошо знал вашу мать, — взяв себя в руки, заговорил Николас. — И я был бы рад предложить вам помощь, если вы в чём-то нуждаетесь.

— Нет, благодарю вас, — не поднимая глаз, тихо ответила девушка. — У меня есть всё, в чём я нуждаюсь: еда, кров и вера в Бога. Здесь я помогаю людям, и это лучшее, чего можно желать. Нужно принимать жизнь такой, какой она есть, и искать в ней свет, а не тьму. Сестра Беатрис, разрешите мне покинуть вас — я не закончила с бельём. Мне нужно успеть отнести его в прачечную и сменить на новое.

— Хорошо, ступай Харриет, — Беатрис кивнула.

— Прощайте, господин.

Харриет поспешила удалиться. Николас стоял и смотрел ей вслед с щемящей печалью. Он не мог избавиться от мысли, что в этом взгляде — настороженном и немного испуганном — был отблеск той же боли, что ему довелось видеть в глазах Хартли много лет назад.

— Мистер Макэлрой, девочка не примет помощь от чужого человека. — Беатрис сочувственно вздохнула, протянув руку: снежные хлопья касались её ладони и сразу таяли, превращаясь в капельки воды.

— Но что я могу сделать? Я не могу позволить себе остаться в стороне. Не в этот раз.

— Харриет скромна и богобоязненна. Ей было всего два года от роду, когда Хартли не стало, и она едва не угодила в приют. Мне позволили забрать её на попечение, и она воспитывалась в традициях нашей семьи. Господь не наградил нас родными детьми, и Харриет стала для нас своего рода благословением. Знаете, мистер Макэлрой, однажды она призналась мне, что больше всего на свете желает научиться бороться с болезнями и спасать жизни. Девочка весьма смышлёная и тяготеет к науке, но ведь женщинам не положено...

— Погодите, — Николаса вдруг осенило. — Слыхал, что в Швейцарии есть высшие курсы для женщин. Харриет сможет стать кем-то больше, чем сестрой милосердия.

— К сожалению мы не сможем себе этого позволить.

— Теперь сможете.

Беатрис на мгновение растерялась.

— Но ведь...

— Я не потерплю возражений, — Николас был настроен решительно. — Однажды вы уже помогли Харриет. Позвольте же теперь помочь и мне.

Беатрис не ответила. Заложив руки за спину, она в задумчивости смотрела на статую ангела.

— Хорошо, — переборов сомнение, ответила она. — Надеюсь, вы делаете это во благо, а не ради искупления собственных грехов. Вы ведь понимаете, о чём я?

— Разумеется. — Проницательность Беатрис удивила Николаса, но он и виду не подал. — Я отправлю вам чек на указанный адрес. И, будьте так добры... Отправляйте письма. Пусть даже изредка.

Он достал из кармана крошечный карандаш и маленькую записную книжку. Заполучив нужные ему сведения, Николас наконец-то почувствовал долгожданное облегчение. Хартли умерла, но оставила после себя продолжение — и пусть его с этой девушкой ничего не связывало, мысль о том, что он поможет ей обрести мечту, приятно грела сердце. Попрощавшись с Беатрис, Николас ушёл. Больше его здесь ничего не задерживало.

***

Николас решил не отправляться в Лондон в тот же день. Он до самого вечера бродил по улицам зимнего Глазго, предаваясь воспоминаниям — ледяной ветер пронизывал сквозь пальто, но никакой холод снаружи не мог сравниться с тем холодом, который окутывал душу. Маленькая надежда на то, что Харриет обретёт свое счастье, меркла на фоне вновь охватившего разочарования и чувства вины. Старые раны открылись и закровоточили с новой силой, Николас был к этому готов. Он снял номер в первой попавшейся захудалой гостинице: скромно обставленная комната, маленькое окно и старые, местами обшарпанные обои не вызвали неприязни. Рухнув на кровать, Николас вперил взор в пожелтевший от времени потолок. Мысли о Хартли ни на мгновение не покидали его. Что бы он сказал ей, если бы она оказалась жива? Возможно, её смерть была избавлением, в ином случае он бы причинил ей ещё больше боли.

Невозможно ранить того, кого больше нет.

Желание забыться оказалось слишком сильным. Николас подошёл к украшенному резьбой комоду; открыв саквояж, он достал сафьяновый несессер, из которого вынул пузырёк и шприц для инъекций. Длинные пальцы дрожали — завернув манжет левого рукава, Николас закрепил в шприце иглу и, минуту поколебавшись, метко вонзил её в мягкую плоть.

Спёртый воздух обволакивал приятным теплом. Внутреннее напряжение постепенно спадало — всё, что его окружало, становилось всё более размытым и менее отчётливым. Николас вновь опустился на кровать и закрыл глаза. С каждым вздохом и каждым ударом сердца его тело наполнялось ощущением спокойствия; бездна забвения поглотила разум — на мгновение ему показалось, что он погружается в сон, но вскоре его грудь сдавило, и тело пронзила острая боль. Воздух казался густым и тяжелым, подобно чернильной воде, и Николас вдруг понял, что тонет. Он хотел кричать, но не мог; хотел бороться, но не знал с чем. Единственное, что он осознавал — это бесконечную, необъятную тьму, в которую погружался всё глубже.

***

Игривый солнечный луч, пронзив стеклянный купол, скользнул по выложенной камнем тропинке, окруженной пышной растительностью. Утопающая в цветах оранжерея походила на райский уголок — каждый лепесток здесь дышал жизнью, а цветы переливались в ярком свете, подобно драгоценным разноцветным камням. Николас медленно шёл, настороженно оглядываясь по сторонам. Остановившись у увитой плющом арки, он вдруг попятился, увидев возле куста цветущей бугенвиллеи стройный силуэт. В глаза тут же бросились струящиеся по спине длинные рыжие волосы; белоснежное платье, окрашенное таким же белым кружевом, выглядело как никогда великолепно.

— Николас!

Девушка обернулась, и её юное, беззаботное лицо озарила счастливая улыбка.

— Хартли? Хартли!

Внезапно страх ушёл. Глаза защипало. Забыв о приличиях, Николас бросился к ней и, заключив в объятия, закружил. Легкая ткань платья взвилась вверх, превращаясь в танец света и тени. Она была невесомой, словно пушинка, и он чувствовал, как её дыхание смешивается с его собственным.

— Господи, я не верю. Не верю, что вижу тебя снова, — не отрывая от Хартли взгляда, Николас опустил её на землю. — Ты ведь совсем не изменилась!

— Ты тоже.

— Нет... Это неправда, — нервно хохотнул Николас и тут же застыл в замешательстве, обратив внимание на своё отражение в стекле: он вновь выглядел молодо, как прежде, восемнадцать лет назад. — Это какое-то волшебство.

— Возможно, — Хартли вновь улыбнулась, и её лицо было полно нежности и печали.

— Я всё время думал о тебе, — его голос задрожал. — Я причинил тебе сколько страданий. Прости меня, Хартли. Если сможешь.

Николас стоял, безвольно опустив руки, и слёзы катились по его щекам.

— Я прощаю тебя, Николас, — сказала она мягко.

— Я так хотел быть рядом, — прошептал он. — И наконец-то это свершилось. После всех этих долгих лет.

Хартли не ответила.

— Почему ты молчишь? Теперь мы будем вместе, не так ли?

Он посмотрел ей а глаза, поблескивавшие от слёз.

— Прости меня, Николас, — её голос прошуршал, подобно лёгкому ветерку. — Но твоё время ещё не пришло. Возможно, мы ещё встретимся, но это будет не скоро. Ты должен идти дальше. Прощай.

В попытке схватить воздушную ткань, Николас протянул руку, но не успел. Он упал на колени, но вскоре вспомнил, что пора возвращаться к семье. Где-то вдалеке послышался гул приближающегося утреннего поезда. Николас в последний раз обернулся — куст бугенвиллеи исчез навсегда.