Пролог

Монстр

Дождь бьёт в окно так, будто хочет разбить стекло.

Говорят, родительский дом — это место, куда хочется возвращаться. Мне же легче оказаться голым на улице. Каждый час здесь — пытка. В комнате темно, свет мне не нужен. В темноте комфортнее. В темноте я чувствую себя... целее.

В руке стакан.

Вернее, был стакан. Теперь это осколки, впившиеся в ладонь. Кровь капаетт на пол, смешиваясь с виски. Запах спирта тяжёлый, почти удущающий, а под ним — металл. Моя кровь пахнет железом и солью. Я не чувствую боли. Не то чтобы совсем не чувствую — она есть, где-то на периферии, как звук за стеной. Я знаю, что она должна быть, но пока что она меня не касается.

Воспоминания накрывают красной волной, как этот проклятый дождь — стекло.

Мне восемь. Бостон. Июль.

Самый пик жары. Настолько жарко, что аж асфальт плавится под ногами, оставляя чёрные следы на подошвах. Воздух тяжёлый, как перед сильной грозой. Трава только что срезана — запах такой острый, что режет ноздри.

У него синяя машинка. Самая редкая из коллекции. Металлическая, в отличие от других пластиковых. Найти такую большая редкость.

Я хочу её. Просто хочу подержать.

Прошу вежливо. Мама всегда учила: «Прости вежливо, Демиан. Люди любят вежливость».

Ложь. Самая крупная ложь моего детства. Люди вообще ничерта не любят.

Мальчик смеётся. Смотрит на меня сверху вниз, хотя я намного выше. В его глазах — что-то скользкое и отвратительное. Презрение.

— Не отдам, псих.

Слово проникает между рёбер.

Псих. Я уже слышал это слово. От врачей. От учительницы, когда та думала, что я не слышу. От мамы, когда она шептала кому-то в трубку: «Я не знаю, что с ним делать, он какой-то... агрессивный. Псих. Псих. Псих».

Тогда я не понимал значения. Только чувствовал раздирающий жар в груди.

Я толкаю.

Не сильно. Просто, чтобы он упал, и синяя машинка оказалась у меня.

Он падает. Медленно — я вижу каждую деталь: как его рука отрывается от перил, как ноги теряют опору, как рот открывается для крика. Но звук приходит намного позже.

Голова встречает бетон.

Звук — как когда роняешь арбуз. Мокрый, тяжёлый хруст.

Кровь появляется не сразу. Красное пятно расползается по серому бетону после паузы. Быстро. Слишком быстро.

Меня это завораживает.

Девочка из моего класса теряет сознание при виде крови. А меня это, наоборот, притягивает. Кто-то из нас точно ненормален.

Он кричит. Крик высокий, режущий барабанные перепонки. Я прижимаю ладони к ушам. Не потому, что страшно. Просто звук отвратительный — будто кто-то режет пенопласт тупым ножом.

Соседи выбегают из домов. Кто-то звонит в скорую, кто-то пытается остановить кровь — бессмысленно. Я вижу: череп сломан. Там, где вмятина, кусок кости торчит наружу. Белый.

Интересно, он всегда такой белый?

Внутри меня — пустота. А в пустоте — холодное, чистое любопытство.

Почему так много крови? Что сейчас происходит у него внутри? Если надавить на этот белый край — он сломается дальше или останется на месте?

Мама выбегает из дома. Она отнимает мои руки от ушей, хватает за плечи, трясёт. Её лицо красное, глаза дикие. Она смотрит на мальчика, потом на меня. Пальцы впиваются в кожу.

— Что ты наделал? — Её голос — обвинение. Жжение в груди становится невыносимым. — Что ты наделал, чудовище?

Чудовище.

Слово отпечатывается где-то на подкорке. Не как оскорбление. Как имя.

Я смотрю на свои руки. На них нет крови. Странно. Она должна быть. Мальчика уже уносят на носилках — лицо бледное, глаза прикрыты, он всё ещё хнычет. Мама плачет. Не над ним.

Надо мной.

Психиатр. Тесты. Таблетки.

— Ты чувствуешь вину? — спрашивает один из них. Мужчина с усталыми глазами. Глупый вопрос для взрослого человека с бородой.

— Я ничего не сделал. Я просто толкнул. Остальное — бетон и гравитация.

Они переглядываются. Бородатый что-то записывает. Второй — молодой, с острым носом — смотрит на меня так, будто я лабораторная мышь.

— Если бы ты знал, что он упадёт и разобьёт голову, ты бы толкнул его?

Я думаю. По-настоящему думаю.

— Да.

Они переглядываются снова. Бородатый откладывает ручку.

— Почему?

— Потому что он сказал слово, которое не должен был говорить. И потому что я хотел машинку.

— Ты получил машинку?

— Нет. Она упала в кровь. Я не стал её брать.

Они пишут что-то, много и долго. Слова, которых я не понимаю. Потом звонок, голоса за дверью, тяжёлые шаги.

Отец приходит редко. В этот раз пришёл. От него пахло агрессией ещё до того, как он открыл дверь.

— Я заплатил. Замолчал. Уладил. — Он стоит ко мне спиной, смотрит в окно. — Ты меня позоришь, Демиан. В нашей семье не бывает... таких.

— Каких?

Он поворачивается. Лицо бесстрастное, как всегда.

— Ты знаешь.

Ночью я не сплю.

Слышу их голоса через стену. Мать плачет. Отец пьёт. Не то чтобы он алкоголик, но каждый вечер текила оказывается в его любимом стакане. Эта стекляшка старше и ближе ему, чем я.

— Он болен, Уильям, ему нужна помощь, — всхлипывает мать.

— Ему нужна дисциплина. Ты разбаловала уродца.

Чудовище... Уродец...

— Ты не видел его глаза. Он смотрел на того мальчика как... как на сломанную игрушку. Ему было интересно, а не страшно.

— Заткнись!

Звук удара. Женский вскрик. Я вздрагиваю.

— Мы заплатили. Диагноза не существует. Ты поняла? Нет никакого диагноза. Мой сын здоров. — Отрывисто, чеканя каждое слово.

Он ударил её.

Я запоминаю это.

Настоящее.

Воспоминание рвёт меня на части.

Кровавая пелена застилает глаза. Я сжимаю осколки сильнее — они входят глубже, до мяса. Кровь течёт быстрее, капает на ковёр, на джинсы, на пол. У матери снова будет истерика. Да и хрен с ней.

Боль прорывается сквозь тишину.

Хорошо.

Боль — это якорь.

Но сейчас якорь оторвался от днища и не держит.

Злость. Та, что внутри, поднимается, заполняет лёгкие, грудную клетку, череп. Стены слишком близко. Воздуха нет. Я хочу крушить, ломать. Слышать, как трещит кость. Видеть, как что-то живое становится мёртвым.

— Unus. Duo. Tres.

Считаю вслух. Латынь — мёртвый язык. В нём нет крови. Нет запаха.

— Quattuor. Quinque. Sex.

Тишина внутри начинает оседать, кормя мой голод.

— Septem. Octo. Novem.

Не помогает.

Совсем.

Я смотрю на руку. Осколки торчат из ладони, как зубы. Вытаскиваю по одному. Крупные выходят легче всего — слышно, как рвутся волокна внутри. Мелкие остаются — пусть. Будут напоминанием. Боль отступает, притупляется. Якорь сорван. Нужен следующий.

Если останусь здесь — разнесу эту комнату. Потом дом. Потом...

Я выхожу через окно. Прыжок вниз. Газон принимает мягко — дождь размыл землю, ноги уходят по щиколотку. Бегу. Не разбирая дороги. По газону, по асфальту, по камням.

Дождь хлещет по лицу. Кровь с ладони смешивается с водой — розовые разводы на рукаве. Ноги сбиваются, камни режут подошвы, но я не останавливаюсь. Лёгкие горят, мышцы кричат. Внутри медленно гаснет желание крушить и убивать.

Но я знаю: это временный эффект.

Бегу, пока не остаётся только пустота.

Останавливаюсь у озера. Дождь стихает. Вода чёрная, как зеркало, — в ней ни отражения, ни дна. Воздух пахнет мокрой землёй, тиной и чем-то холодным — так пахнет глубина, когда она не хочет, чтобы в неё смотрели.

Смотрю вниз. Вижу своё лицо — бледное, мокрое. Глаза — две тёмные щели. В них ничего. Ни боли. Ни страха. Ни надежды.

— Кто ты?

Ответа нет.

Сажусь на мокрую землю. Разжимаю руку. Кровь свернулась — тёмные корки между пальцами, на запястье. В ране что-то белеет — мелкий осколок. Вытаскиваю ногтями. Смотрю, как из отверстия медленно выползает красное. Холод от земли поднимается по позвоночнику, гасит остатки жара в груди. Последний якорь. Держит.

Монстр?

Я просто не знаю, что делать с тем, что рвётся из меня наружу. Может, потому что ничего не чувствую. Совсем. Только агрессию, которая накапливается, как вода за плотиной.

Агрессия ушла. На этот раз.

Но она вернётся. Она всегда возвращается. Она никогда не оставит меня в одиночестве.

Вопрос только — когда.

И что я сломаю, когда она придёт.