day zero

***

— Раз уж ты здесь... Ты не знаешь, где сейчас Сельва? Она пропала сразу после того дикого показа. Телефон отключен.

Себастьян на секунду замер, удерживая карту над терминалом. На его лице не отразилось ни капли сочувствия или тревоги — только глухое, леденящее равнодушие хищника, который уже наигрался с добычей. Он медленно убрал карту, и посмотрел на Софи в упор, словно на надоедливое насекомое.

— О чём ты вообще говоришь? Она была просто одной из моделей на подиуме, — отрезал Стоун, и его голос прозвучал остро, как лезвие. — Шоу закончилось, проект закрыт. Меня не интересует жизнь чужих манекенов за пределами съёмочной площадки. Посчитай кофе.

Он приложил карту к терминалу, дождался звукового сигнала и забрал свои вещи.— Хорошего вечера. - небрежно бросил он, развернулся и направился к выходу.

Софи так и осталась стоять у кассы в абсолютном шоке, провожая взглядом его безупречную прямую спину. Она смотрела сквозь широкое панорамное стекло, как Себастьян ленивой, гипнотической походкой дошёл до своего спорткара, открыл матовую дверь и плавно скользнул внутрь кожаного салона.Но даже сквозь эту толстую витрину, сквозь его непробиваемую леденящую маску и тонны безупречного сарказма, Софи уловила что-то ещё. Что-то едва заметное, странное, шедшее откуда-то из глубины.Это было интуитивное, чисто женское предчувствие — ощущение чего-то неладного, скрытого за его абсолютным безразличием. Издалека, через призму его холодного тона, ей показалось, что это равнодушие было слишком идеальным, почти театральным. Словно под этой зеркальной гладью бушевал тёмный, опасный поток, и Себастьян на самом деле едва сдерживался. Еле удерживал внутри какую-то страшную, извращённую правду, которой ни в коем случае нельзя было делиться со смертными. Будто он знал о Сельве гораздо больше, чем соизволил озвучить.

И Себастьян резко захлопнул тяжелую дверь спорткара, отрезая себя от стерильного неонового света заправки и испуганного взгляда Софи. В салоне воцарилась глухая, герметичная тишина, нарушаемая лишь низким, утробным рокотом заведенного двигателя. Он откинулся на кожаное сиденье и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, которое то и дело срывалось на рваные, свистящие вдохи. Руки на руле ходили ходуном. Весь его безупречный, отрепетированный спектакль остался там, за стеклом витрины, а здесь, в полумраке машины, ледяная маска окончательно дала трещину.Он открыл глаза, собираясь переключить передачу, но его взгляд замер, опустившись на то, чего он изначально, в угаре своего безумного перформанса, просто не заметил.Из узкого пространства между пассажирским сиденьем и дверью торчала какая-то тонкая трость.Себастьян замер, словно увидел змею. Его бледная рука медленно, почти испуганно потянулась вперед, пальцы коснулись гладкого материала, и он плавно вытащил предмет на свет. Это был зонт. Ярко-красный, плотно сложенный зонт, который она, должно быть, забыла здесь во время их последней совместной поездки.И в ту же секунду салон автомобиля безжалостно, душно заполнился ее запахом. Этот едва уловимый аромат дорогого парфюма, смешанный со свежестью дождя и едва заметными нотками табака, ударил ему в искусанные губы, заставив сердце сделать дикий, болезненный кульбит. Это был запах Сельвы. Той самой, которой больше не существовало.Себастьяна накрыла волна чистой, первобытной паники. Его затрясло так сильно, что зубы глухо застучали друг о друга. Внутри него, ломая ребра, развернулась новая, еще более уродливая и жестокая борьба. До этого момента он был уверен, что им двигал лишь холодный, расчетливый манифест художника, миссия уничтожить грязную копию матери, стереть очередную фальшивку с лица земли. Но этот запах... он пробуждал внутри что-то совсем иное. Что-то тайное, глубокое и пугающее, в чем Себастьян никогда бы не признался даже самому себе под пытками. Это была странная, больная тяга к своей жертве, неосознанная жажда обладать ею целиком, за гранью искусства и ненависти. Гордость и извращенная философия Стоуна яростно сопротивлялись этому чувству, пытаясь выжечь его дотла, но сердце, которое он так голодно съел, словно продолжало стучать теперь внутри его собственной груди, требуя ответа.

Он тяжело, со свистом задышал, чувствуя, как салон авто сужается до размеров гроба. Дурман снова затуманил его зеленые глаза. Поддавшись безумному, лихорадочному импульсу, он резко щелкнул кнопкой автомата прямо в замкнутом пространстве машины.Красный купол с сухим, хлестким хлопком раскрылся над его головой, заполняя собой почти всю верхнюю часть салона.Себастьян закинул голову назад, глядя на натянутую алую ткань сквозь слезливую пелену. В тусклом свете приборной панели этот раскрытый, струящийся складками зонт выглядел пугающе, до дрожи знакомо. Округлый купол и свисающие по краям тонкие завязки были один в один похожи на медузу. Огромную, полупрозрачную кровавую медузу, которая раскинула свои ядовитые щупальца над его головой, заперла его в своем багровом коконе и медленно, капля за каплей, впрыскивала свой необратимый, смертельный яд прямо в его изломанную душу.

Он судрожно, срывая ногти, нажал на фиксатор. Красный зонт с резким, хлопающим звуком сложился, словно раненая медуза, поджавшая свои щупальца. Одним яростным, лихорадочным движением Харт швырнул его назад, на заднее сиденье, подальше от себя, словно это была не ткань, а раскалённый кусок железа.Он с силой откинулся назад, тяжело, со свистом дыша и до предела вжимаясь спиной в кожаное кресло спорткара. На лбу выступили крупные капли холодного пота, а пальцы мёртвой хваткой впились в руль, так что побелели костяшки. Внутри него всё горело. Тот безупречный, ледяной Себастьян, который минуту назад читал нотации кассирше на заправке, окончательно умер, раздавленный этой внезапной, извращённой тоской по уничтоженной им же девушке. Тьма и пустота внутри него достигли критической точки.

Не в силах больше удерживать этот разрывающий грудь поток, Себастьян закинул голову назад и дико, истошно закричал на весь замкнутый салон автомобиля. Это был не крик человека — это был животный, утробный вой раненого хищника, который понял, что вместе с жертвой он загрыз и самого себя. Крик отразился от толстых стёкол спорткара, оглушая его самого, выбивая из лёгких последние остатки её аромата.Ещё не закончив кричать, он резко, вслепую рванул рычаг коробки передач и до упора вдавил педаль газа в пол.Мощный двигатель завыл, словно раненый зверь. Спорткар с бешеной силой сорвался с места, оставляя на раскалённом асфарте заправки жирные, чёрные полосы от горящей резины. Машина на огромной скорости вылетела на пустынное ночное шоссе, растворяясь в темноте и унося Себастьяна прочь от этого места, но так и не способная унести его от самого себя.

***

Женщина медленно, словно через силу, повернулась к нему. В ледяном воздухе подземного морга её прерывистое, тяжёлое дыхание превращалось в едва заметные облачка пара. Лицо её, всегда державшее удар, сейчас плыло. Крупные, горькие слёзы наворачивались на глаза, застилая взор, и одна за другой катились по постаревшим щекам. Она смотрела на него, и в её груди заживо умирало всё, во что она верила.А сын стоял напротив, привалившись к косяку железной двери, и смотрел на неё абсолютно без эмоций. Его изумрудные глаза были пустыми и холодными, как стёкла сосудов с формалином.

— Зачем? - сорвался с её губ задушенный, едва слышный вопрос.Себастьян даже не шелохнулся. Он лишь едва заметно повёл плечом и прошептал:

— Чтобы найти её.

— Кого — её?! - сквозь рыдания выкрикнула мать, обводя дрожащей рукой стеллажи.

— Ту, что заполнит мой внутренний голод, - парень медленно обернулся, его взгляд скользнул по обнажённым, укрытым плёнкой телам пропавших девушек, и он глухо добавил: — Все они не были годны. И я наконец нашёл её. Сельву Керли.

Женщина, не помня себя от первобытного ужаса и омерзения, шагнула к парню. Рука её взлетела вверх, и по подземелью раздался хлёсткий, резкий звук пощёчины. Удар пришёлся прямо по его бледной щеке. Она судорожно вытерла слёзы тыльной стороной ладони, задыхаясь от ярости и бессилия:

— Ты погубил столько девушек, и тебе плевать...? Тебе плевать на их жизни и на свою?!

Себастьян медленно, плавно поднял руку и коснулся пальцами горящей от удара щеки. Он аккуратно поглаживал кожу, и на его губах проступила слабая, психопатическая тень улыбки.

— Мы с тобой разные. Ты борешься за закон, а я борюсь с законом, ма, — прошептал он, и в его голосе прорезались леденящие, отрешённые нотки. — Жалею лишь, что мне пришлось годы потратить на то, чтобы наконец встретить подходящую жертву. И жалею... что я её встретил.

— Господи, Себастьян, я поверить не могу, что ты настолько двинулся! - женщина в панике ухватилась за голову, её шаги эхом отдавались от кафельного пола. Она начала лихорадочно ходить туда и сюда между столами с трупами, её полицейский мозг плавился, не в силах найти выход из этого кошмара. — Тебе тюрьма даже не светит! У тебя белый билет за твоей спиной! Тебя закроют в дурке до конца дней!Она резко остановилась прямо перед ним, тяжело дыша, и уставилась на него сухими, воспалёнными глазами, в которых профессиональный долг копа сейчас заживо жрал материнскую любовь.— Какой ты помощи теперь хочешь от меня? Чтобы я сдала тебя санитарам в белых халатах?! Чтобы я сама выписала тебе ордер?!

В морозильной камере повисло долгое, удушающее молчание. Завывали компрессоры, капала где-то вода, и этот звук казался отсчётом до конца света. Харт Стоун стоял неподвижно, уставившись в одну точку на железной двери. Секунды растягивались в вечность. Его лицо казалось гипсовой маской мертвеца, но вдруг эта маска дрогнула. По его бледной щеке, прямо поверх следа от пощёчины, покатилась одинокая, крупная, горячая слеза.Его губы задрожали, и последующий шёпот уже не был холодным. Он был изломанным, детским и полным такой невыносимой боли, какую эта женщина не слышала от него с самого дня усыновления:

— Мам...

Она замерла, как вкопанная. Она никак не ожидала увидеть своего повзрослевшего, ледяного сына плачущим. Впервые за столько лет, сквозь всю его броню цинизма и безумия, пробились эти искренние, горючие слёзы.

— Я, просто кажется... влюбился... - выдохнул он, и его плечи судорожно взрогнули.В этот миг всё человеческое, всё материнское, что она так долго хоронила в себе ради железной полицейской службы, лавиной хлынуло наружу. Она словно помиловала его в своём сердце. Забыв про трупы, про закон, про растерзанную Сельву, женщина сделала шаг вперёд и крепко, отчаянно обняла своего рыжего, сломанного мальчика. Она прижала его голову к своему плечу, как тогда, в детстве, укрывая от всего мира.— Мам... - снова вырвалось из его груди, но это уже был не шёпот.

Себастьян тяжело, надрывно заревел. Его тело обмякло, ноги подкосились от абсолютного, звенящего бессилия. Он буквально рушился на пол, пальцами мёртвой хватки впиваясь в её тяжёлую одежду, комкая ткань её форменной куртки, словно тонущий, хватающийся за последний спасательный круг.— Мам! - снова дико, утробно завыл он на всю ледяную камеру, его крик отражался от кафельных стен, смешиваясь с гулом холодильников. Он повторял это слово несколько раз, отчаянно, захлебываясь слезами и собственной слюной: — Мама... Мама, я не знаю, что мне делать! Я не знаю!

— Тихо, тихо, Себастьян... Я здесь. Мама здесь, слышишь? - её собственный голос дрожал, но она упрямо, изо всех сил пыталась вернуть ему твердость.

Она опустилась вместе с ним прямо на холодный кафельный пол, не обращая внимания на сырость и близость анатомических столов. Себастьян уткнулся лицом в её колени, его пальцы судорожно, до белых суставов, впивались в ткань её куртки. Он полностью ослеп от этих слёз — от этой первой, извращённой и такой запоздалой любви, которая разорвала его ледяной разум изнутри.

***

Для него начался совершенно иной, тихий и изнуряющий ад.Он не понимал, что с ним происходит. Это не было сумасшествием в привычном понимании, нет — это ощущалось как чисто физическое, биологическое вторжение. Сельва Керли не умерла той ночью. Съеденная плоть её сердца пустила корни где-то глубоко в его нервной системе, и теперь она медленно, клетка за клеткой, прорастала внутри него.Он чувствовал это каждую секунду.

Рыжий парень шёл по оживлённым улицам города, скрывая лицо за широкими чёрными очками. На его бледном лице не было ни одной эмоции — лишь холодная, застывшая маска, пока внутри всё плавилось. Его постоянно, непрерывно тошнило. Это была тяжёлая, глухая тошнота, поднимающаяся от самого желудка к горлу, но его выворачивало не остатками еды, а едкой, маслянистой желчью и фантомным, солоноватым вкусом крови. Каждый шаг давался ему со скрипом, словно его собственное тело отторгало самого себя, уступая место кому-то другому.А потом начались наваждения на работе и на кастингах. Мир вокруг Харт Стоун потерял разнообразие черт и красок. Он сидел в кресле, отсматривая новые потоки моделей, но больше не видел разных лиц. Он видел её.В каждой блондинке, которая выходила на подиум, в каждой случайной прохожей на перекрёстке проступал один и тот же до боли знакомый силуэт. Стоило девушке повернуться спиной, и его прошибал пот: это была её осанка, её острые хрупкие плечи, её плавный, царственный разворот головы. Он срывал солнцезащитные очки, впивался взглядом в лицо очередной модели — черты были чужими, но стоило ей открыть рот, как ему чудилось, что её язык отсечён, и наружу вырывается лишь беззвучный, задушенный хрип Сельвы.

Её аромат преследовал его повсюду, став его личным проклятием. Он ловил этот запах гораздо чаще, чем это было возможно в реальности. Свежесть проливного дождя, капли дорогого горького парфюма и тонкий, едва уловимый шлейф табачного дыма. Этот запах проникал сквозь фильтры кондиционеров в его кабинете, окутывал его в салоне автомобиля, душил по ночам в постели. Себастьян Харт Стоун оборачивался, врубал свет, но комната была пуста — только этот проклятый аромат, въевшийся, казалось, прямо в его собственные лёгкие.Алый шрам на его переносице, в точности повторяющий тот надрез, что он нанёс ей, теперь горел непрекращающейся, пульсирующей болью. Кожа вокруг него истончилась, и Себастьян то и дело ловил себя на том, что его пальцы сами по себе тянутся к лицу, повторяя её излюбленный, плавный жест. Он больше не принадлежал себе. Настоящий хозяин агентства, теневой бог модной индустрии, создавший безупречный конвейер для охоты, сам превратился в живой инкубатор для своей последней, единственной и убитой им любви.

***

Зал кастинга тонул в стерильной, удушающей белизне. Прожекторы, выставленные по периметру, горели на предельную, слепящую мощность, выжигая любые тени и превращая огромное пространство в хирургически чистую, залитую неоновым глянцем камеру пыток. Стены казались жидкими, вибрирующими от этого мертвенного света. Себастьян Харт Стоун сидел во главе длинного стола из белого композита, но его сознание уже давно покинуло эту реальность, провалившись в глубокую, маслянистую воронку психоделического кошмара. Воздух вокруг него застоялся, сделался резиновым и плотным, как формалин. Его тошнило этой белизной.На подиуме перед ним замерли тридцать новых моделей — безупречные, бесконечно длинноногие блондинки, набранные по жестким стандартам его собственной империи. Но Себастьян больше не различал человеческих черт. Для него лица всех тридцати девушек деформировались, стекленели и сливались в один бесконечный, фрактально повторяющийся лик Сельвы Керли. Их подбородки и шеи были по локоть залиты густым, несмываемым багровым глянцем, который лениво стекал на дорогие подиумные платья. А когда они синхронно, словно по команде невидимого кукловода, открывали рты, Себастьян видел лишь изрезанную, пустую темноту — у каждой из них глубоко у корня был аккуратно отсечён язык. Из их глоток не доносилось ни звука, ни единого вздоха. Они не могли говорить. «Соблюдайте тишину». Они лишь беззвучно, ритмично и пугающе часто дышали тридцатью парами лёгких, заставляя удушливый воздух зала колебаться в такт их безумию. И все они смотрели прямо на него — неотрывно, леденящими, абсолютно неподвижными стеклянными глазами, в которых застыло отражение его собственного краха.

Внутри Харта Стоуна всё горело, плавилось и перерождалось. Алый шрам на его переносице — точная копия той метки, что он оставил на Сельве, — пульсировал так яростно, что кожа вокруг него побелела, натянулась и едва заметно трескалась, источая прозрачную сукровицу. Чужое присутствие в его теле, эта сожранная, пустившая корни суть мёртвой музы, достигло своего апогея. Её сердце внутри его собственной грудной клетки билось с бешеной, чужеродной, нечеловеческой силой, буквально разламывая его рёбра изнутри. Собственные лёгкие Себастьяна сжимались, отказываясь принимать кислород; ему казалось, что он тонет в вязком, пахнущем дождём и сигаретами аромате Сельвы, который вытеснил весь остальной мир. Ему нечем было дышать. Пространство сужалось, давило на виски металлическими тисками.

Себастьян медленно, ломая вязкое сопротивление воздуха, поднялся со своего места. Рваным, импульсивным, почти судорожным движением он рванул на себе и сбросил на пол дорогой дизайнерский пиджак, оставшись с полностью обнажённым, мертвенно-бледным торсом. Его кожа была натянута, как холст, и под ней, словно чёрные черви, змеилась и вздувалась сеть уродливых, забитых гнилой кровью вен. Они сходились в одну точку — прямо к левой стороне груди, где бешено колотился чужой, проросший орган.Он пошёл вдоль подиума, волоча ноги и увлекая за собой застывшие, мёртвые взгляды девушек. Но в зале не было криков. Не было паники. Ассистенты, именитые фотографы, менеджеры агентства и сами модели замерли, как бездушные, восковые куклы в заброшенной витрине. Они смотрели на его полуголую, испачканную в багровых пятнах фигуру, на его искажённое судорогой лицо с абсолютным, замогильным спокойствием. На этих лицах не было ни одной живой эмоции — ни страха, ни брезгливости, ни удивления. Ничего. Для них этот ужас не был трагедией или чрезвычайным происшествием. Всё происходящее казалось им затянувшейся, идеально отрепетированной театральной постановкой, жутким перформансом гения, где каждый шаг, каждый вздох режиссёра был предрешён и одобрен контрактом задолго до этого дня. Они созерцали его гибель так, словно это был финальный выход модели на показе высокой моды.

Себастьян дошёл до самого конца подиума и тяжело опёрся спиной о безупречно белую, матовую стену зала. Его изумрудные глаза были расширены до предела, зрачки полностью стерли радужку, превратившись в две глубокие чёрные дыры. Он медленно опустил руку в карман брюк и вытащил тяжелый, холодный пистолет — тот самый, из которого стрелял в особняке.Толпа безъязыких манекенов на подиуме даже не шелохнулась. Они не сделали ни шага назад. Лишь плавно, гипнотически синхронно повернули головы в его сторону, с кукольным изяществом провожая взглядом тусклое дуло оружия.Себастьян с силой прижал ствол к своей обнажённой груди — прямо туда, где под кожей метался, выл и требовал выхода удушающий, любовный кошмар по его мёртвой музе. Металл обжёг кожу холодом, но внутри парня бушевало пламя.

— Шоу окончено, - тихо, ломая собственные связки и говоря чужим — хриплым, царственным голосом, прошептал он.

Глухой, мокрый хлопок выстрела разорвал стерильную тишину.Пуля в упор пробила грудную клетку, дробя кости. Себастьян покачнулся, его колени подогнулись, и его спина медленно, тяжело поползла вниз по белой матовой стене. Он оставлял за собой страшный, веерообразный багровый след, густо смешанный с пороховой копотью, кровью и фрагментами сожжённой плоти. Из-под его пальцев, судорожно прижатых к ране, на безупречный пол брызнул веер мелких, глянцевых капель. Это был его самый честный, его финальный, никем не понятый автограф на этом белом холсте.

И упав на колени, захлёбываясь хлынувшей к горлу кровью, Себастьян поддался последнему, дикому и первобытному импульсу. Он лихорадочно, с влажным, чавкающим и хрустящим звуком запустил обе руки прямо в разверзнутую, дымящуюся рану на собственной груди. Ломая остатки хрящей, разрывая дымящиеся сосуды и связки, он с животным хрипом рванул рваную плоть на себя, расширяя проход.Себастьян с трудом вытащил окровавленную руку наружу.На его дрожащей ладони, сочась тяжёлыми, медленными рубиновыми каплями, лежало его собственное, извлечённое из груди сердце. Он смотрел на этот кусок плоти сквозь мутную, слезливую пелену стремительно угасающего сознания.

И в этой мёртвой тишине огромного белого зала, под абсолютно безразличными, замороженными взглядами тридцати беззвучных блондинок, его вырванное сердце на ладони... вдруг сделало мощный, судорожный и отчётливый толчок. Воздух вздрогнул. Затем оно сделало ещё один толчок. И ещё.Оно отказывалось умирать. Оно продолжало жить отдельно от растерзанного тела. Оно продолжало ритмично и сильно стучать в его мёртвой, остывающей руке, пульсируя ровным, неестественным внутренним теплом. Это была последняя, самая извращённая и величественная шутка его проклятой судьбы: он смог уничтожить свою плоть, смог до основания разрушить свою модную империю, но эта странная, больная, пугающая и первая в его жизни настоящая любовь к Сельве Керли оказалась сильнее физической смерти. Она осталась биться в его ладони, запечатанная в этом вырванном сердце навсегда. Она проросла слишком глубоко, чтобы её могла остановить пуля.Голова Себастьяна бессильно и тяжело упала на окровавленную грудь, зеленые глаза навсегда потухли, подёрнувшись мёртвой плёнкой, но в застывших, скрюченных пальцах Пожирателя на глазах у замершего зала всё ещё продолжало биться живое, судорожно любящее сердце.

Тридцать беззвучных блондинок, стоявших на подиуме, синхронно сделали первый шаг вперед. В их движениях не было ни капли человеческого страха, ни тени брезгливости — они двигались плавно, как заведённые шарнирные автоматы, стуча высокими каблуками по залитому кровью полу. На них не было одежды. Это был кастинг, и все тридцать девушек стояли в одинаковом, минималистичном белом белье. Теперь этот безупречный, дорогой кружевной текстиль и их обнажённая, холёная кожа покрывались багровыми мазками, пачкаясь в липкой жиже, которая стремительно растекалась из-под тела их создателя. А менеджеры, стилисты и фотографы у стен так и остались стоять застывшими восковыми фигурами с распахнутыми ртами, словно их разум полностью выжгло этим зрелищем.

Первая девушка приблизилась к остывающему телу Себастьяна. Её лицо оставалось абсолютно пустым, опустошённым, лишённым даже намёка на панику. Это было лицо фарфоровой куклы, которой управляет чужая, непреклонная воля. Она медленно, со зловещим изяществом опустилась перед ним на колени, прямо в дымящуюся лужу, марая обнажённые бёдра и светлую кожу. Её тонкие пальцы с безупречным французским маникюром коснулись его окоченевшей ладони. С почти хирургической, леденящей кровь аккуратностью она переняла бьющийся, сочащийся тяжёлыми каплями орган из его мёртвых пальцев.Широко открыла рот. Там, где у самого корня был варварски отсечён язык, виднелась лишь зияющая, пульсирующая темнота. Без единого писка, без стона, словно совершая ритуал, она с силой вонзила зубы в живую, сокращающуюся плоть его сердца.Раздался отвратительный, влажный хруст разрываемых волокон. Кровь густой струёй брызнула ей прямо в лицо, заливая безупречный макияж, глаза и бледную грудь, стекая по кружеву белого бюстгальтера. Она с трудом, судорожно сглотнула сырой, тяжёлый кусок. И в ту же секунду её стеклянные, мёртвые глаза вспыхнули диким, неестественным изумрудным блеском. Внутри её собственной грудной клетки что-то коротко и мощно забилось в ответ, ломая рёбра.Она поднялась с колен и с застывшей, пугающей улыбкой на окровавленных губах передала бьющееся, уменьшившееся сердце следующей девушке.Вторая модель приняла его так же спокойно, будто это был отрепетированный, финальный элемент кастинга. Она опустилась на колени в ту же багровую жижу, пачкая своё бельё и живот, с хлюпаньем вонзила зубы в рваную плоть, отрывая свой кусок, деля это страшное проклятие, и передала орган дальше.

Они выстроились в ровную, идеальную, геометрически выверенную очередь. Одна за другой, тридцать безупречных, полуобнажённых блондинок с отрезанными языками опускались перед растерзанным трупом. По залу разносился лишь тихий, чавкающий звук, хруст хрящей и мерный, постепенно затихающий стук обглоданного сердца. На подиуме разворачивался чистый, рафинированный психодел: залитые кровью до груди манекенщицы в мокром от влаги белье, мертвенно-белый свет прожекторов и абсолютное, гробовое молчание.Но вместе с этим кошмаром в пустых глотках девушек рождался новый, коллективный звук. Из их груди, по мере того как они поглощали его плоть, начинал вырываться едва слышный, хриплый, торжествующий вздох Сельвы Керли. Тридцать девушек в белье дышали как одна. Они не просто ели его. Они до последнего грамма выпивали его безумие, впитывая остатки его первой и последней любви.

И когда последний, крошечный кусок плоти исчез, тишина в зале стала осязаемой, звенящей.Первая девушка медленно, с кошачьей грацией выпрямилась. Кровь стекала по её подбородку, пачкая белое кружево на груди, но её взгляд, горевший чужим изумрудным огнём, был абсолютно ясным. На её лице расцвела холодная, царственная улыбка — улыбка Себастьяна.

Она плавно обернулась к оцепеневшему у стен персоналу. Напуганные менеджеры и фотографы отшатнулись, ожидая чего угодно, но только не этого. Девушка разомкнула испачканные в крови губы, и из её глотки, лишённой языка, вопреки всем законам природы, вдруг полился чистый, бархатный, пугающе живой голос мёртвой блондинки. Громкий эхо разнесло его по стерильному белому залу:

— Мы готовы. Открывайте сезон.