анатомия лжи

Утро в агентстве «Элит» не знало суеты. Здесь не было привычных для съемочных площадок криков ассистентов, грохота передвигаемого оборудования или смеха. Здесь царила тишина операционной, нарушаемая лишь едва слышным гудением системы кондиционирования.Сельву привели в гримерную — небольшую капсулу из матового стекла и зеркал, где свет был настолько холодным, что казался голубоватым. Её усадили в кресло, которое мягко обхватило её тело, словно капкан.

— Мы начинаем. - произнес женский голос.

Керли вздрогнула. Перед ней стояли двое визажистов. На них были серые глухие комбинезоны и черные медицинские маски, закрывающие лица до самых глаз. Они не представились. Они не улыбнулись. В их руках не было привычных палеток с яркими тенями — только ряды стеклянных флаконов с прозрачными и молочно-белыми субстанциями.

— Простите, а что меня ждёт сегодня? - попыталась спросить, но её собственный голос показался ей неуместно громким, почти вульгарным в этой стерильной пустоте.

Одна из визажисток, чьи глаза были абсолютно бесстрастными, приложила палец к своим губам. Жест был мягким, но в нем чувствовалась сталь. И кажется, что тишина — это тоже часть контракта.Тогда начался обряд. Блондинка закрыла глаза, и по её лицу скользнули кисти. Но это не было похоже на макияж. Кисти были ледяными, а составы, которые наносили на её кожу, пахли чем-то металлическим. Она чувствовала, как лицо стягивает невидимая, тонкая пленка. Каждый мазок стирал её индивидуальность, превращая живую кожу в фарфоровую маску.Ей казалось, что её не красят, а бальзамируют.

И в какой-то момент Сельва приоткрыла глаза и посмотрела в зеркало. Ощущение нереальности снова накрыло её волной. Под слоями холодного грима её вены — те самые странные узоры из сна — не исчезли. Напротив, они стали отчетливее, просвечивая сквозь бледный тон, словно тончайшие нити внутри драгоценного мрамора. Визажисты работали молча, их движения были синхронными, пугающе ритмичными.

— Готово. - шепнула одна из них.

И тогда она посмотрела на себя. Из зеркала на неё глядело существо, которое лишь отдаленно напоминало жительницу Лос-Анджелеса. Губы были обескровлены, кожа сияла неестественным, внутренним светом, а глаза казались огромными колодцами пустоты. Она была безупречна. И она была абсолютно нема.

— Теперь иди в Студию 4, - визажистка открыла перед ней дверь. — Тебя уже ждут.

Сельва Керли встала, чувствуя непривычную легкость в голове. Стук её каблуков по коридору снова стал единственным звуком в этом мире. Она шла к Студии 4, и с каждым шагом ощущение того, что она всё еще спит, становилось всё сильнее.«Студия 4» встретила её не светом, а плотным, почти осязаемым мраком, в котором белый подиум парил, словно айсберг в ночном океане. Он был одиноким, пугающе длинным и стерильным, лишенным всяких декораций. Белизна его поверхности слепила, контрастируя с чернотой, поглотившей углы комнаты.Сельва замерла у края этой ледяной дорожки. Латекс её серого платья, холодный и плотный, ощущался как вторая кожа, которая стягивала грудную клетку, мешая сделать полноценный вдох.

— Я хочу увидеть, как ты ходишь. - голос раздался из глубины тьмы, там, где подиум обрывался в ничто.

И она присмотрелась. В конце белой полосы сидел мужчина. Он казался частью самой тени, если бы не слабый огонек в чаше его трубки и тонкая струйка дыма, поднимающаяся вверх. Сельва чувствовала, как её сердце бьется о ребра, словно пойманная птица, но страх сковал её движения, делая их механическими. Она молча ступила на подиум.Цок. Звук её каблука о пластик прозвучал как выстрел. Она начала подниматься, чувствуя себя мишенью. А мужчина в черных солнцезащитных очках сидел расслабленно, его поза источала абсолютную, почти неземную уверенность. Он просто ждал. Его молчание было тяжелым, оно давило на плечи, заставляя Сельву судорожно оглядываться по сторонам в поисках хоть какого-то ориентира, звука, подсказки.

— Сельва? - он выпустил изо рта густое облако дыма, которое медленно поплыло над белой поверхностью. — Ты кого-то ждешь?

— А... - она судорожно схватилась за край своего латексного платья, чувствуя, как пальцы соскальзывают по гладкому материалу. — Я жду музыку.

Мужчина медленно, подражая тем самым молчаливым гримершам, приложил два пальца к своим губам. Это было движение, полное ледяного изящества. Он едва заметно качнул головой из стороны в сторону, отрицая саму возможность звука в этом пространстве.

— Слышишь это? - спросил он. Его голос не повышался, но он заполнял собой всю пустоту студии.

— Я ничего не слышу. - заикаясь, ответила она. В горле встал колючий ком, а глаза начало щипать от подступающих слез. Этот театр абсурда высасывал из неё остатки самообладания.

— Всё верно... И это пока что... - прошептал он, и в его шепоте послышалась странная, пугающая ласка. — Но ты должна её услышать.

— Кого? - едва слышно выдавила Сельва, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть, превращаясь в сюрреалистическое пятно из белого и черного.

— Тишину. - Он замолчал на мгновение, давая этому слову эхом отразиться от её сознания. — Иди в тишине и не нарушай её.

Сельва судорожно поправила волосы за ухо, её рука дрожала так сильно, что она едва не задела грим. Она быстро закивала, не в силах больше спорить. Взгляд её устремился вперед, в ту точку, где сидел человек в очках, скрывающий свои глаза.Выдох. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь подавить всхлип, и сделала первый шаг.Она двигалась потихоньку, стараясь ставить стопу так, чтобы не издавать ни звука, но в этой абсолютной тишине даже шорох латекса о её собственные бедра казался ей грохотом лавины. Ей казалось, что она идет не по подиуму, а по натянутой струне над бездной, и каждое движение её тела — это признание в той самой грязи, которую они в ней видели. И тишина стремительно начала давить на барабанные перепонки, она становилась густой, как патока. А Сельва шла, и ей казалось, что с каждым шагом она оставляет за собой частицы своей прежней жизни, становясь такой же пустой и белой, как этот подиум.Мужчина следил за каждым её жестом, каждым осторожным переносом веса с пятки на носок. В его неподвижной фигуре читалось странное, почти научное восхищение — так энтомолог любуется редкой бабочкой, чьи крылья еще не расправлены до конца. И когда Сельва достигла края белой полосы, он заговорил, и звук его голоса разрезал тишину, как скальпель:

— Когда ты шла на кастинг в наше модельное агентство, о чем ты думала?

— В каком смысле? - Сельва слегка улыбнулась, пытаясь скрыть за этой маской нарастающую панику. Она смотрела на него сверху вниз, но не чувствовала превосходства; скорее, она ощущала себя стоящей на краю обрыва.

— Если быть точнее, ты была уверена в том, что тебя возьмут?

Он не дождался ответа и коротко постучал пальцем по свободному месту рядом с собой. Сельва послушно, словно под гипнозом, медленно спрыгнула с подиума и опустилась на стул. Теперь они были на одном уровне. Она вгляделась в черные линзы его очков, которые в свете софитов казались двумя бездонными провалами, скрывающими любую искру человеческого тепла.

— Все были уверены, кроме меня. - она пожала плечами, и латекс платья тихо скрипнул, выдавая её внутреннее напряжение.

— И ты прекрасно знала, что шоу-бизнес — это не про скованность, - он сделал паузу, выпуская тонкую струю дыма. — Ведь шоу-бизнес — это про открытость, откровенность и... - он замолчал на секунду, наклоняясь к ней так близко, что она почувствовала запах горького табака. — Уверенность, которой тебе так не хватает. Именно поэтому ты здесь, Сельва Керли.

— Ваш бизнес... Необычный, в таком случае. - прошептала она, стараясь не отводить глаз.

— В тебе столько неуверенности, что её готовы купить, - загадочно проговорил он, и в его голосе послышалось торжество. — В тебе её слишком много. Она сочится сквозь твою кожу, Сельва. Ты весьма редкий товар.

— Возможно... - скованно ответила она, чувствуя, как страх ледяной иглой вонзается в позвоночник. — Я надеюсь, что смогу стать лучше.

Мужчина вдруг усмехнулся — сухо, коротко. Он закрыл свою трубку и на мгновение задумчиво посмотрел на дымчатый аппарат, словно видел в нем картины будущего.

— Ты не станешь здесь лучше, - и он вновь поднял голову, и Сельве показалось, что за стеклами очков вспыхнул хищный блеск. — Ты станешь хуже.

Сельва удивленно замерла. Эти слова не укладывались в её привычную картину мира, где успех всегда означал рост.

— Не уверена, что хотела бы этого...

— Ты даже в этом не уверена, моя серебряная звездочка, - он улыбнулся разглядывая, и эта улыбка была лишена сочувствия. — Но сегодня ты познакомишься лицом к лицу с уверенностью. С той уверенностью, которая не знает сомнений, не знает жалости и... Не прощает ошибок. - и он вздохнул чуть поморщившись. — И смой этот ужас со своей лица.

***

Вспышка. Белый шум. Еще одна.Себастьян Харт Стоун не моргал. Свет софитов перестал быть светом; он превратился в вязкую, раскаленную плазму, которая заливала пространство, выжигая всё лишнее. В этом стерильном ничто мир распадался на атомы. Себастьян не видел лиц — он видел лишь вибрации.Напротив него изгибалась девушка. В его восприятии она не была человеком — лишь набором биологических ритмов. Он слышал, как внутри её грудной клетки, словно испуганная птица, бьется влажное сердце. Имя? Имена были придуманы для тех, кто обладает душой, а здесь была лишь материя. Он видел, как под тонкой кожей шеи, подобно электрическому разряду, пульсирует жилка. Она казалась ему прозрачным стеблем экзотического растения, по которому течет соленая, слишком теплая жидкость.

— Потрясающе, Себ! - голос фотографа доносился словно из-под толщи воды, искаженный и замедленный. — Дай мне больше... Страсти!

Себастьян медленно облизнул губы. Вкус металла. Его голод был лишен физиологии, потому что это была жажда порядка в мире хаоса.

— Ты кажешься... Завершенной. - прошептал он на ухо партнерше.

Девушка вздрогнула. Для неё это был шепот бога, обещание славы. Только вот она не знала, что для Себастьяна «завершенность» означала финал. Точку. Остановку движения. Она была лишь медузой, застывшей в капле его персонального янтаря. Нечистая в своей похотливой суете, она грезила о будущем, не понимая, что в глазах Себастьяна у неё нет завтрашнего дня.

И тут реальность треснула.

Тяжелая дверь студии распахнулась, и внутрь хлынул свет иного спектра — резкий, холодный, пахнущий уличным дождем и дешевым кофе. Этот звук — скрип петель — прозвучал как выстрел в пустом соборе.

— Простите! Я опоздала!

Голос ворвавшейся девушки рассыпался в пространстве мириадами стеклянных осколков.

Фотограф что-то ответил, махнул рукой, и его жест оставил в воздухе медленно тающий след, как хвост кометы. Но Себастьян уже не слышал. Весь его психоделический транс сфокусировался в одной точке.В углу студии, в густых чернильных тенях, Сельва Кёрли начала свой обряд. Она нервно сбрасывала одежду, и Себастьяну казалось, что она снимает с себя слои самой реальности. Её движения не подчинялись законам гравитации. Она не шла — она текла, разделяя пространство плечами, изгибая конечности так, будто кости в её теле превратились в гибкие лианы.

— Себастьян? - голос фотографа попытался склеить рассыпающийся мир. — Вернись! В объектив!

И модель взглянула. Но в камеру смотрел уже не Харт Стоун. Из глубины его зрачков на объектив глядело нечто холодное, весьма возбужденное. В этом взгляде была зашифрована целая бездна: Себастьян только что увидел существо, чей танец он захотел прервать лично. Вспышка поглотила его лицо, оставив на сетчатке фотографа лишь очертания хищника, нашедшего свою идеальную аномалию в этом притворном мире.

И тогда Себастьян медленно отстранился от своей предыдущей партнерши, и та, лишившись его поддержки, едва не осела на пол, словно марионетка с перерезанными нитями. Для него она больше не существовала. Она была лишь фоновым шумом, отработанным материалом, пылью на объективе.Его взгляд, тяжелый и липкий, теперь был прикован к Сельве. Она стояла там, на границе света и тени, всё еще тяжело дыша после спешки, и в её ауре Харт Стоун видел не просто усталость. Он видел ту самую неуверенность, о которой говорил мужчина в очках. Это была не слабость — это была трещина в фарфоре, сквозь которую сочилась настоящая, нефильтрованная жизнь. И эта жизнь была «нечистой».

Он начал двигаться.Шаги известной модели не производили шума на зеркальной поверхности студии. Он шел к ней, и пространство вокруг него словно искривлялось, подчиняясь его гравитации. Фотограф замер, забыв нажать на спуск. Столкновение двух стихий: абсолютного льда и дрожащего серебра.Сельва увидела его приближение. Её зрачки расширились, поглощая остатки света. Перед ней стоял человек, чье лицо она видела на экране телефона тысячи раз, но реальность была пугающей. Он был слишком... Настоящим. Слишком четким. Слишком красивым и манящим. Его рыжие волосы казались застывшим взрывом, а зеленые глаза смотрели не на её лицо, а глубоко под кожу, туда, где пульсировал её страх.Он остановился в шаге от неё. Сельва почувствовала, как от него исходит холод — не физический, а ментальный, вымораживающий все мысли.

— Так это ты та самая «аномалия»? - голос Себастьяна прозвучал как шелест скальпеля по атласу. — Девушка, которая пахнет лилиями и ложью.

Он медленно поднял руку. Его пальцы, длинные и безупречные, не коснулись её кожи, но Сельва почувствовала, как волоски на её предплечьях встали дыбом. Он очертил в воздухе контур её лица, словно стирая её черты и рисуя их заново.

— В тебе слишком много лишнего, Сельва Керли, - прошептал он, склоняя голову набок. — Лишние чувства. Лишние привязанности. Лишние... Звуки.

Он внезапно сократил дистанцию, вторгаясь в её личное пространство так резко, что она невольно отшатнулась, упершись спиной в край стены. Себастьян навис над ней, и его лицо оказалось в сантиметрах от её.

— Ты сказала, что готова на всё, - он почти не шевелил губами, и его дыхание, пахнущее металлом и озоном, коснулось её рта. — Но понимаешь ли ты, что «всё» в моем мире означает отсутствие права на крик?

Он посмотрел на её губы с тем самым исследовательским интересом, который предшествует вскрытию.

— Покажи мне его, твое жало. - приказал он. — Твой язык. Я хочу увидеть мышцу, которая порождает столько пустых звуков.

Сельва судорожно сглотнула, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. От Себастьяна исходила такая гипнотическая, давящая сила, что любое сопротивление казалось бессмысленным. Его слова, его взгляд, его дыхание — всё это навалилось на неё, сминая волю, превращая в податливую глину. Она чувствовала, как её тело перестает принадлежать ей, подчиняясь чужой, невидимой команде.Медленно, почти непроизвольно, её губы слегка разомкнулись. Кончик языка, розовый и уязвимый, показался наружу, дрожа, как лист на ветру. Он был настолько беззащитен, настолько обнажен перед его взглядом, что Сельве захотелось спрятаться, забиться в самый темный угол, где её никто не найдет.Себастьян смотрел на него с таким напряженным, почти сакральным вниманием, словно это был не язык человека, а священный артефакт. В его глазах отражались не софиты студии, а какой-то внутренний, пылающий огонь. Он чуть наклонил голову, и Сельве показалось, что он втягивает в себя воздух, впитывая её страх, её ложь, её нечистоту.Его палец, тонкий, безупречный, облаченный в черную кожаную перчатку, медленно поднялся. Он не коснулся её. Он замер в миллиметре от кончика её языка, словно оценивая дистанцию перед решающим ударом. Сельва чувствовала фантомное прикосновение, холод металла, остроту невидимого лезвия. Она была уверена, что он почувствовал биение её пульса на кончике языка, этот дрожащий отзвук жизни, который он так стремился заглушить.Уголки губ Себастьяна едва заметно дрогнули в усмешке — холодной, торжествующей.

— Отлично, - прошептал он, и в этом слове было больше угрозы, чем в любом крике. — Очень... Податливо. Очень наивно. Мы начнем прямо сейчас.

Вспышка.

Студия преобразилась. Те же белые стены, тот же белый фон, но теперь он был завален шелками цвета слоновой кости, напоминающими погребальные саваны. Повсюду горели сотни свечей, и их пламя отбрасывало причудливые, танцующие тени, превращая помещение в некое подобие древнего ореола. Дым от свечей смешивался с дымом благовоний, создавая дурманящую дымку.Фотограф, тот самый, что кричал о «страсти», теперь казался одержимым. Он метался по студии, его камера щелкала, как хищное насекомое.Сельва была на фоне. Её платье исчезло, уступив место струящемуся, полупрозрачному наряду из тончайшего белого шелка. Он обволакивал её тело, подчеркивая каждый изгиб, но при этом делал её почти невесомой, призрачной. На запястья и лодыжки ей надели тонкие серебряные браслеты, которые слегка позвякивали при каждом движении, словно цепи. Волосы золотые были распущены, они каскадом ниспадали на плечи, обрамляя лицо, которое гримеры довели до состояния абсолютного, безжизненного совершенства.Напротив неё, в центре этого импровизированного алтаря, стоял Себастьян. Его образ был полной противоположностью её собственной хрупкости. Он был облачен в строгий черный костюм, который сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая каждую линию его тела. В руке он держал некий предмет — длинный, тонкий, изогнутый, сделанный из черного, блестящего металла. Он напоминал что-то среднее между ритуальным ножом и футуристическим инструментом.

— «Жертвоприношение», - голос фотографа прозвучал как приказ с небес. — Я хочу видеть твой страх, Сельва! Я хочу видеть его жажду! Больше движения! Больше... чистоты!

Сельва замерла. Её глаза встретились с зелеными провалами Себастьяна. Он не двигался. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде была такая глубина, такая древняя, абсолютная власть, что Сельве показалось, будто он сейчас вытянет из неё всю душу. Предмет в его руке слегка дрогнул, поймав отблеск свечи, и его острие угрожающе сверкнуло.

— Руки вверх! - крикнул фотограф. — Себастьян, покажи, что она принадлежит тебе!

Себастьян медленно поднял свой черный «нож», и Сельва, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, подняла руки, раскинув их в стороны, как птица, готовящаяся к полету. Или к падению.Её тело замерло в позе сдающегося человек. А Свечи горели. Дым благовоний клубился. И в центре этого ритуала, под вспышками камеры, Себастьян Харт Стоун смотрел на неё, свою жертву, с глазами, в которых горело нетерпение.

***

Съемка закончилась, оставив после себя лишь звон в ушах и выжженное софитами сознание. Теперь они сидели бок о бок перед огромным зеркалом гримерной, залитым безжалостным хирургическим светом. Визажисты, словно безмолвные призраки, стирали с их лиц слои грима холодными влажными салфетками. Сельва, всё еще пребывая в состоянии шока, искоса поглядывала на Себастьяна и не могла до конца осознать реальность происходящего. «Я здесь. Прямо рядом с ним. У нас только что была общая фотосессия».Весь тот первобытный ужас, вся та давящая жуть, что исходила от него на съемке, внезапно притупились, сменившись каким-то болезненным восторгом. Ей было плевать на то, что он говорил ей до этого, плевать на холод в его глазах. Она просто смотрела на него и улыбалась, чувствуя, как салфетка скользит по её щеке, обнажая её настоящую, уязвимую кожу. В этом здании всё казалось абсурдным, театральным спектаклем без зрителей, но следующий вопрос Себастьяна прозвучал как удар тока, прошивший её насквозь:

— Ты свободна сегодня вечером?

Сердце Сельвы пропустило удар, споткнулось и забилось в новом, лихорадочном ритме. Она повернула к нему голову, и её улыбка стала шире, приобретая опасный оттенок флирта, которым она пыталась прикрыть свою дрожь:

— А что будет вечером? - спросила она, затаив дыхание.

— Сборище новых голодных желудков в нашем агентстве... - он едва заметно кивнул девушке-визажисту, позволяя ей закончить, а затем перехватил салфетку и сам начал резкими, почти агрессивными движениями оттирать лицо, глядя на себя в зеркало так, словно хотел содрать плоть. — Жаждущих залить в себя очередную порцию алкоголя.

Он медленно повернул голову в её сторону. Его лицо без грима выглядело еще более острым, хищным и пугающе молодым.

— Ты хотел сказать — вечеринка? - Сельва издала короткий, нервный смешок.

— Вечеринка — это когда веселятся. Не так ли?

— Ну конечно... - она почувствовала, как внутри всё сжимается от его тона. — Ты не собираешься веселиться?

Себастьян швырнул использованную салфетку на туалетный столик — она приземлилась с влажным, неприятным хрустом. Он облокотился на столик руками и повернул голову к столику своей новой партнерши:

— Это будет притворство.

— Неужели? - Сельва хмыкнула, пытаясь защититься иронией. — Великий Себастьян Харт Стоун не умеет веселиться?

Он вновь улыбнулся — этой своей особенной, тонкой улыбкой, от которой веяло холодом морга. Он подошел и наклонился к её уху и прошептал так тихо, что её кожа покрылась мурашками:

— Новенькие... Вы все потрясающе умеете веселиться.

Он медленно облизнул губы, и его взгляд мгновенно стал ледяным и мертвым. Накинув куртку и перехватив со столика ключи от машины, он замер у самой двери. Его взгляд, словно лазер, медленно опустился вниз, задерживаясь на её груди под тонкой тканью, а затем снова поднялся к её лицу, выжигая на нем клеймо.

— И кстати, Сельва... - бросил он с ледяным спокойствием. — Я ощущаю от твоей рубашки запах. - застыл он на мгновение. — Запах старой засохшей спермы.

Дверь закрылась за ним с сухим, издевательским щелчком.Сельва осталась стоять в полной, звенящей тишине гримерной. Ей показалось, что стены начали медленно вращаться. В диком недоумении, граничащем с паникой, она начала дрожащими руками расстегивать пуговицы, чуть не вырывая их с мясом. Сбросив рубашку, она вцепилась в ткань, поднося её к самому лицу. Она разнюхивала каждый шов, вдыхала так жадно, что закружилась голова, ища ту самую «грязь», о которой он сказал с такой брезгливой уверенностью.Но рубашка пахла только дешевым кондиционером «Весенний сад» и её собственным страхом.

Никакого запаха, о котором он сказал, не было. Но в тишине пустой комнаты ей казалось, что слова Себастьяна пропитали саму её плоть, и теперь, что бы она ни делала, она будет пахнуть именно так.

Он сломал её за один день. И самое страшное было то, что ей это понравилось.