Глава 15

В салоне стояла такая оглушительная тишина, что я слышала собственное бешеное сердцебиение и скрип кожаных перчаток Омара, когда он сжимал кулаки.

Едва мы переступили порог особняка, Омар сорвал с головы гутру, отшвыривая её в сторону. Его лицо было бледным от ярости.

— Ты наслаждалась этим, верно? — он резко развернулся ко мне, и его черный бишт взметнулся, как крылья ворона. — Ты стояла там, в этом проклятом платье, и слушала, как он поливает меня грязью! Ты позволила ему сочувствовать тебе!

— Я не просила его об этом! — выкрикнула я, но он уже не слушал.

Он схватил меня за плечо и с силой толкнул в сторону Золотой комнаты.

— Раз Зейд считает, что я боюсь тебя потерять, я докажу тебе, что ты — лишь вещь, которую я могу сломать и выбросить в любой момент! — прорычал он. — Ты хотела внимания? Ты его получишь. Но теперь стены будут твоими единственными зрителями.

Он затащил меня внутрь и с грохотом захлопнул двери. Зеркальный потолок отразил мой ужас и его безумие. Омар не стал тратить время на прелюдии. Он рывком повалил меня на кровать, и я услышала знакомый, леденящий душу звон цепей.

— Сними это, — приказал он, указывая на алое платье. — Сними сама, или я разорву его прямо на тебе.

Мои пальцы дрожали, когда я пыталась расправиться с молнией. Он не ждал. Одним резким движением он рванул ткань, и дорогой шелк цвета крови с треском разошелся, обнажая мою кожу. Он снова заковал мои руки в меховые путы, разводя их так широко, что суставы начали ныть.

В эту ночь в его движениях не было даже того грамма страсти, что прежде. Это была чистая, концентрированная кара. Он брал меня так, словно хотел стереть само воспоминание о том, как на меня смотрел Зейд. Он входил в меня грубо, до боли, заставляя золото на моих запястьях биться о металл кровати.

Он не был удовлетворен просто сексом — его задетое самолюбие требовало более глубокого, почти сакрального унижения. Ремни щелкнули, освобождая меня.

Он поднял меня на колени. И крепко сжал пальцами мои волосы у самого затылка, наматывая пряди на кулак, и заставил меня податься вперед, в сторону его члена. Его голос, низкий и вибрирующий от остатков адреналина, прозвучал над самой головой:

— Смотри на меня, — прошептал он, и в его голосе была пугающая смесь ненависти и болезненной привязанности.

Он принудил меня к покорности с беспощадной решимостью. Это был акт абсолютного доминирования. Его движения были глубокими, жадными и резкими, лишающими меня возможности сделать вдох. Он не давал мне пауз, намеренно игнорируя то, как мои пальцы судорожно впивались в его бедра. Каждый раз, когда я пыталась отстраниться, его рука на моем затылке сжималась сильнее, превращая процесс в изнурительную борьбу, где победителем мог быть только он.

Омар заставлял меня чувствовать каждое свое движение, доводя ситуацию до той грани, за которой физическое унижение превращается в странное, пугающее оцепенение.

Когда он наконец достиг пика, он рванул мои волосы еще сильнее, заставляя меня принять всё до последней капли. Он изливался долго, с тяжелым стоном, который больше походил на рык победоносного хищника. Он не позволил мне отстраниться, пока не убедился, что я полностью поглощена его триумфом.

Когда всё закончилось, он не оттолкнул меня грубо, как делал раньше. Его рука еще несколько секунд медленно скользила по моим волосам, прежде чем он отпустил их. В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Омар поправил свое одеяние, но его движения были уже не такими уверенными. Он посмотрел на меня, на мои дрожащие губы и следы слез, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубокое, скрытое сокрушение.

— Теперь, — холодно произнес он, глядя на то, как я кашляю, пытаясь прийти в себя, — ты знаешь свою истинную цену, Элисия. Ты стоишь ровно столько, сколько удовольствия ты можешь мне доставить.

Он нажал кнопку вызова на стене.— Амира, зайди. Избавь её от этого тряпья и очисти комнату от всего лишнего.

***

Прошло два дня. Я сидела на кровати в серой робе, глядя в занавешенное зеркало. Моя «золотая клетка» стала тихой и пустой.

Замок тихо щелкнул. Дверь приоткрылась, и в полосе света из коридора появился Омар. На нем не было ни бишта, ни гутры — только простая белая кандура с расстегнутым воротом. Без своего парадного облачения он казался менее защищенным, но всё таким же опасным.

Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд блуждал по комнате, задерживаясь на пустых полках, на занавешенных зеркалах. В каждом его движении сквозила странная тяжесть. Он не извинился — такие мужчины, как Омар, не знают этого слова. Но то, как он медленно подошел и сел на край кровати, опустив плечи, выдавало его внутренний разлад. Его молчание было громче любых слов о вине.

Он достал из кармана тяжелый кованый ключ и положил его на тумбочку. Металл звякнул, разрезая тишину.

— В южной части поместья есть старый сад, — произнес он глухо, по-прежнему глядя в пространство перед собой. — Охрана получила приказ. Ты можешь выходить туда по ночам. Когда небо чистое.

Он наконец повернул голову и посмотрел на мои запястья, на которых под рукавами робы всё ещё алели следы. Его челюсть дернулась, а в глазах на мгновение отразилась такая глухая боль, что мне стало не по себе. Он быстро отвел взгляд, словно устыдившись этой минутной слабости.

— Там нет камер. Только ты и воздух, — добавил он, вставая. — Но помни: не делай глупостей.

Он направился к выходу, но у самой двери остановился. Не оборачиваясь, он прикоснулся к дверному косяку, и я увидела, как побелели его костяшки. Он что-то хотел ещё сказать, но передумал. Дверь закрылась, и я осталась одна с этим ключом.

После несколько минут тишины.

Элисия сжала холодный металл ключа в ладони. Омар ушел, оставив после себя лишь тяжелый аромат ладана и густое, невысказанное раскаяние, которое буквально физически ощущалось в воздухе. Дождавшись, пока эхо его шагов окончательно затихнет в бесконечных коридорах, она накинула на плечи тонкую шаль и вышла из своей золотой тюрьмы.

Старый сад в южной части поместья встретил её оглушительной тишиной и запахом влажной земли. Здесь не было идеально подстриженных газонов — только вековые деревья, заросшие тропинки и старая каменная скамья у фонтана, который давно замолчал. Здесь Элисия впервые за эти дни почувствовала, что её легкие могут раскрыться полностью.

Она шла босиком по прохладной траве, наслаждаясь отсутствием камер и навязчивых взглядов охраны. Девушка подставила лицо лунному свету, впитывая ночную прохладу, которая бережно касалась её кожи, еще хранившей жар и боль недавних событий. Она чувствовала себя абсолютно одинокой в этом заброшенном раю, не подозревая, что тишина обманчива.

Высоко над садом, в тени балкона второго этажа, застыл неподвижный силуэт. Омар стоял, скрытый ночным мраком, и его пальцы до белизны сжимали кованые перила.

Он не шпионил — он созерцал руины, которые сам же и сотворил. Его взгляд, обычно жесткий и расчетливый, теперь был полон немой пытки. Он следил за каждым её движением: как она осторожно касается лепестков жасмина, как вздрагивают её плечи от резкого порыва ветра. Вид её босых ног на траве и этой грубой серой робы, сменившей роскошный шелк, жег его изнутри всё сильнее.

Омар видел, как она порывисто обняла себя за плечи, и его тело непроизвольно подалось вперед, охваченное инстинктивным желанием спуститься, укрыть её, защитить от этого холода. Но он заставил себя остаться на месте. Он понимал, что его присутствие сейчас — это яд, а тишина сада — единственное лекарство, которое он может ей предложить.

Элисия присела у края фонтана, глядя на луну, и на её губах промелькнула тень печальной улыбки. Омар в этот момент почти перестал дышать. Он осознавал, что за эту искру её спокойствия он готов был бы отдать все подписанные с Зейдом контракты. Беспощадная ночь в Золотой комнате теперь стояла перед его глазами как позорное клеймо, и этот ключ в её руках был его первым, неумелым шагом к попытке вымолить прощение у той, которую он привык считать лишь своей собственностью.

Элисия не спешила возвращаться в душные стены особняка. Притяжение ночного неба оказалось сильнее усталости. Она медленно опустилась на мягкую, влажную от росы траву прямо у подножия старого фонтана. Раскинув руки в стороны, она смотрела в бесконечную черноту космоса, и серая роба больше не казалась ей клеймом — теперь это была лишь ткань, отделяющая её тело от земли.

В этой тишине, вдали от тяжелых взглядов Омара и блеска золота, к ней начали возвращаться тени прошлого. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возникли не мраморные залы, а уютный дом её детства, залитый мягким светом.

Она вспомнила мать — женщину с удивительно тонкими запястьями, которая вечно напевала что-то на французском, расставляя в вазы свежие пионы. Мама пекла яблочный пирог по выходным, и запах корицы был для Элисии символом безопасности. В их доме всегда было шумно от смеха и музыки, и Элисия росла в уверенности, что мир — это безопасное место, созданное для любви.

У неё был младший брат, Лео. В памяти всплыло его вечно чумазое лицо и то, как он пытался подражать отцу, надевая его огромные часы на свою тонкую руку. «Я защищу тебя, Лиси», — говорил он тогда, размахивая деревянным мечом. Элисия почувствовала, как горло перехватило от острой, физической боли. Где они сейчас?

Она вспомнила отца — сурового офицера федеральной полиции в Оттаве. Его сухие отчеты, его вечную привычку проверять замки и его странный, необъяснимый страх перед «людьми из песков».

Несмотря на всю свою суровость и кобуру, которую он снимал только перед сном, дома Эрик преображался. Элисия помнила его большие, мозолистые ладони, которые так осторожно заплетали ей косы по утрам, когда мама не успевала. Он мог часами сидеть на полу, помогая Лео собирать конструктор, и в эти моменты его лицо, привыкшее к маске холодного правосудия, становилось удивительно мягким.

Он обожал жену. Элисия часто видела, как отец, возвращаясь со смены, просто молча обнимал маму сзади и утыкался носом в её шею, вдыхая запах дома, словно только это давало ему силы не сойти с ума от грязи, которую он видел на работе. Он окружал их коконом безопасности, который казался непробиваемым.

«Ты — моя высшая ценность, Лиси», — говорил он ей, когда они гуляли в парке Гатино. — «Помни, закон защищает тех, кто умеет ждать, но отец защищает тех, кого любит, не дожидаясь никого».Именно эта нежность отца сейчас жгла её сердце сильнее, чем ярость Омара. Элисия лежала на траве, и перед глазами стояла картина: отец на кухне, смеющийся над какой-то шуткой мамы, пока в духовке румянится ужин. Он не знал, что его «ценность» сейчас находится в тысячах миль от него, в руках человека, который воплощал в себе всё то, от чего Эрик пытался её уберечь.

Она представила, что чувствует он сейчас. Каждую ночь он наверняка проверяет замки в её пустой комнате, надеясь, что это был просто страшный сон. Его нежность превратилась в пепел, оставив место лишь профессиональному чутью и жажде возмездия.

«Прости меня, папа», — прошептала она в пустоту катарской ночи, и этот шепот, казалось, улетел высоко к звездам, туда, где холодный канадский ветер мог бы подхватить его и донести до дома.

Силы окончательно покинули её. Эмоциональное истощение после беспощадной ночи в Золотой комнате, унижение, страх и, наконец, нахлынувшие волной воспоминания о доме придавили её к земле. Элисия не заметила, как её веки потяжелели. Она уснула в той самой позе, в которой её застало отчаяние: раскинув руки, словно пытаясь обнять всё небо Канады, которое теперь было недосягаемо, а серая роба мягкими складками обрисовывает её хрупкую фигуру. Она уснула прямо там, под открытым небом, свернувшись калачиком, словно маленькая девочка, которая ждет, что отец вот-вот поднимет её на руки и отнесет в её теплую постель в Оттаве.