Провинция

Говорят, в городе разбили парк. Прежде аллею обернули высоким забором, но люди взбирались на колы и, будто псы, вились у ступеней.

Закрыли ее на реставрацию ещё прошлым летом, и только сейчас, посреди февраля, открыли городу. Парки не люблю оттого, что люди там только для моей работы. А работать сверхурочно не хочу.

Остановилась я среди толпы, и даже тянуться стала — все горбатые, скрюченные; сломлены крепкие спины под тяжестью жизни.

Диковинно выглядели под свежим снегом морские камни, выложенные прямо на дороге безвкусными узорами, а в ячейках меж ними засыпали песок. Песок под снегом. Снег и песок. Никак не укладывалось в голове.

Поодаль торчали пальмы с шероховатыми стволами и глянцевыми темно-зелеными листьями.

Песок втопчут, пальмы сломают; очень скоро ничем не прикрепленные камни растаскают. Может даже продадут, заработают на булку хлеба.

Люди глядели на парк и выли как собаки. Обнюхивали, даже осматривали, но не трогали. Мужчина нетвердой походкой первым ступил на неизведанные земли. Прошел дальше, рассмеялся, выгнулся дугой и обмочился.

Я отвернулась, и на перекрестке щелкнул зелёный.

Не отличить, день или ночь над головой. Всегда темно. Всегда кромешно. Снега этой зимой было удивительно мало, падал он редко и не набирались сугробы — возвышались только горбатые снежные кучи.

Шла я с занятий. Тяжело без должного наставника, когда не можешь разобраться в важном деле.

Преподавала мне обязательный предмет старуха, такая древняя, сухая, что виделась в ней одна оболочка. Волосы у нее короткие и редкие. И очень она переменилась в поведении.

Поначалу была тихой добродушной старушкой, но теперь превратилась в груду ледяных костей. Пару лет назад она не преподавала у нас целый учебный год, а после ещё полгода без помощи ходить не могла. Говорят, в аварию попала.

В школе она была единственным учителем химии и по совместительству преподавателем английского и истории. На внеклассные занятия ходила я одна.

Сидели мы друг напротив друга в темном кабинете, лампа с ветхим абажуром роняла меж нами желтый конус света. В лаборантской отбивала шаг вода.

Старуха молча перебирала склянки в штативе и только пальцем указывала, что куда переливать.

— Здесь должны быть разные реагенты. Вы приливаете одинаковые вещества, — сказала я, заметив, как несмело она держит пробирки.

Практика несложная — нужно прилить к двум неизвестным веществам такие реактивы, чтобы вещества эти различить.

Старуха накренилась и замерла так на полминуты. А после закопошилась.

— Точно, точно, точно, точно, точно, точно, точно... — говорила она внятно, а затем шептала как мантру, будто вовсе лишилась ума.

Она обернулась на месте, снова накренилась, покачалась и взялась за пробирки. Зацепила рукавом штатив — колбы потянулись следом и с хрустом разбились. Не разбились даже, рассыпались — до того были стары.

Реагенты плеснули ей на руку, разлились по столу. Старуха взвыла и унеслась в лаборантскую. Зашумела вода в протекающем кране. За распахнутой дверью видно было, как она трясет рукой и рвет рукав.

Я вытерла тряпкой остатки смеси. Стекло смела в ведро и принялась ждать учителя. Долго она не выходила — притаилась за худой дверью и молчала. Решила проверить: вышла в лаборантскую, а там дверь на улицу распахнута. Должно быть, забыла, что я ещё здесь.

Я погасила свет.

На столбах у школы расклеили объявления — бумага, ещё свежая, гладкая, смоченная жидким клеем, блестела в свете фонаря. Снова человек потерялся.

Оборвала одно целое, с фотографией, подчистила снегом и убрала в карман.

Шла недолго. Под глазом саднило, я провела рукой.

Влажно; все в крови. То ли я убила, то ли галлюцинация. А потом мазнула по щеке и ладонь окрасилась пуще прежнего. Темная капля округлилась на кончиках пальцев и упала в белый снег. Должно быть, реактив и на меня попал. Старуха полуслепая — она бы не заметила.

Взглянула в большое окно магазина. Сначала голова не повернулась — увидела себя со стороны. А потом отразился образ мой белым пятном в чёрной мгле. Лицо так не примечательно, что я едва ли его заметила.

***

Дома шумно. В желто-зеленом свете мигающих ламп черными точками вились мухи. На кухне гости, генералы и прочие люди пили за наше новоселье — грохали чашками по столу, свистели и пели. В прихожей стояли коробки и обмотанная пленкой одежда. Коридоры здесь страшно узкие, так что боком протискиваешься. У кладовой, перед белой металлической витриной с детскими вещами, баюкая грудничка, сидела мать. Вокруг носились три маленькие девочки, и все друг на друга не похожи.

— Ты поздно, — заметила мать.

— Задержали.

— Что с щекой? — Она указала на пластырь.

— Поцарапалась.

Я собрала вещи в плетеную корзину и понесла в прачечную.

— Я бы справилась. Пусть уснет, и я возьмусь. И за стирку возьмусь, и полы вымою.

— Все сделать не успеешь, — сказала я. — Комната у них больше моей.

Она отвернулась.

Из прачечной хорошо видна детская, и заметила я высокого тупоголового генерала: он подошёл к матери, погладил ребенка и сел рядом. Движения размашистые, неуклюжие — сущий верзила. Фуражка съехала назад, обнажая блестящую лысую голову; камуфляжный костюм такой новый, такой выглаженный, даже смотреть тошно.

В комнату перебралась я нескоро, но уснула быстро.

Очнулась я в холодном поту. Худощавые отцовские руки под рубашкой щипали и перебирали каждую мою кость. Он пустил ладонь к груди и сжал. Я вскочила, силилась ударить, но лицо его было за спиной — он лишь крепче брался. Отодрал с щеки моей пластырь, искупал пальцы в свежей крови, растер по лицу.

Слышно было, как начали его искать. Ходили взад и вперёд, и никто сюда даже не думал заглянуть. И ему это нравилось. Недолго он пробыл здесь, поднялся и вышел.

***

Наутро ушла я искать человека.

Ходила долго, почти безуспешно. Потерявшиеся по негласному правилу своему выползают либо к полудню, либо к полуночи, и оттого пришлось многие часы проводить в подворотнях и у подвалов. Ступать в убежища бездомных я не посмела — опасно с ними говорить, особенно с голодными.

Найти пропавших можно, только бы терпения хватило. Люди — существа однообразные; как бы ни запамятовали они свой дом, имя и возраст, особая живая (животная) сила в них, как в людях от рожденья беспризорных, никогда не иссякнет. Воспитывали ее долго, взращивали незаурядными вкусами и окружением, так что страсть эта сделалась в них собственным желанием. И тянет она их обратно, в город; туда, где рождена была.

Будь они умны хоть немного, понимали бы, что в округе на десятки километров ни души, и в поле им не прокормиться.

Обошла город и не было никого подходящего. За углом двое мужчин били бутылки. На асфальте под крышей дома сидела женщина, курила.

Упустила я разве что парк — вот и отправилась к нему.

Дивная псарня! Весь двор перетаскали: камни перевалили в сторону, песок разметали. В мгле ночной ободранные пальмы торчали из земли будто клыки огромного подохшего зверя. Коричневые пластинки сорвали со стволов, пышные листья поредели и сморщились, как старые щетки. Сад опустел — сделалось всё как прежде. Не любят звери перемен.

***

У подъезда шаталась низкая дряхлая старуха. Издали видела, что протянула она руку мужчине, но тот не обернулся. Двое детей весело шагали, а увидев бабку, обошли ее полукругом. Настала моя очередь.

— По... помогите, — хрипела она.

Что стоит ей ответить? Жалко мне ее.

— Чего вам? — спросила я громче обычного.

— Домой надо.

Старуха дрожащей рукой вложила мне ключ и протянула сумку — запахло несвежестью. Бабка заковыляла к подъезду.

Поднимались мы долго. В пролетах она останавливалась, бралась за перила и тяжело дышала. Видно было: трудно ей жить. Оставалась нам только лестница, но старуха склонилась, уперлась руками в колени и заплакала. Завыла.

— Ох, колени, не могу, — кряхтела она.

Я поднялась дальше и отсчитала нужную дверь.

— Эта ваша?

— Что?

— Квартира, говорю, ваша?

— Квартира?

— Да.

— Ох, — она взялась за голову, — ну... может быть...

Поднесла ключ к скважине. Проем в замке был узким и горизонтально вытянутым, а держала я ключ вертикальный, с большой бородкой на конце.

— Другого ключа у вас нет?

— Нет...

— Этот не подходит.

— Ох, как же домой попасть...

Старуха разразилась рыданиями и воплями: стенала и охала, опустившись на ступень и раскачиваясь взад и вперёд. А я так и стояла с зловонной сумкой в одной руке и с бесполезным ключом в другой перед большой закрытой дверью.

Обстучала всех соседей — никто не открыл. Тогда развернула объявление и мы пошли по адресу; взяла старуху под руку и повела вниз по ступеням. От нее разило старостью и немытым телом.

Вся жизнь прошла, пока мы скитались. К полуночи добрались до ветхого шатра — деревянные брусья выставили наподобие каркаса и обтянули худой рваной кожей. Старуху трясло. Я затащила ее в шатер, усадила на ближайший стул, оставила сумку и подошла к накрытому белой скатертью ящику — был он здесь вроде стола.

Темно. Крыша по бокам и сверху провисала. На полу — узорчатый ковер. Вдоль стен — ряды пластиковых стульев. За ящиком — набитые хламом шкафы.

Вышел мужчина средних лет в старой потрепанной куртке. Свалился за стол и сложил руки на груди, перебирая в зубах сигару.

— Чего вам? — пыхнул он.

— Вот. По просьбе, — я вынула из кармана вчетверо сложенную бумажку.

Он расправил объявление смуглой мозолистой ладонью. Взглянул на старуху, на бумажку, снова на старуху. Скомкал лист и бросил за спину.

— Сойдет, — кашлянул мужчина и отошел.

Я взглянула на старуху — она склонилась и уперлась левой рукой в колени. Правая у нее безвольно свисала вдоль тела. За весь вечер не видела я ее такой тихой, и, казалось мне, будто лицо у нее переменилось. Думала подойти к ней, но из-за шкафов вышел мужчина, волоча со склада большой холщовый мешок, и грохнул им по столу.

— Вознаграждение, — пояснил мужчина.

Было там что-то длинное, клиновидное, дурно пахнущее. Пальцем поддела край и заглянула внутрь.

Отплатили мне когтистой лисьей лапой.

Мешок не взяла. Вышла на улицу. Так и стояла, не чувствуя ног.

Не вспомню, сколько пробыла там. Вдали загудела скорая. Машина круто завернула во двор и остановилась передо мной. Из фургона выбрались врачи и нырнули в шатер.

Вскоре явился фельдшер — поправил дрожащей рукой шапку и покачал головой:

— Померла.

Снег летел крупным, точно сверху общипывали облака. У подъезда сидели двое. Голос скрипел:

— Эх, вот так и жили, — протянула старуха. — Все здесь уходят.

Старик кивнул и закашлял.

В мире этом я недолго, а чувствую себя далеко за полжизни.

15 апреля 2026