Глава 20

Двадцатое февраля выдалось морозным и ясным. Снег искрился под фонарями, небо было звёздным, воздух — колючим и свежим. Город спал, укутанный в белую тишину, и только фонари горели вдоль пустых улиц, провожая редких прохожих.

Рина не спала с вечера. Живот каменел каждые двадцать минут, потом чаще. Десять. Пять. Доминик сидел рядом, держал её за руку, считал интервалы вместе с ней. Он был спокоен — по крайней мере, старался им казаться. Но внутри всё сжималось от страха.

— Дыши, — говорил он. — Глубоко.

— Сам дыши, — огрызалась она. — Тебе не рожать.

Он улыбался, но в глазах был страх — настоящий, мужской, который он старался не показывать. Он видел, как ей больно, и чувствовал себя беспомощным. Это было страшнее любого боя на ринге. Там он знал, что делать. Здесь — нет.

В одиннадцать вечера Рина сказала:

— Всё. Едем.

Доминик не стал спорить. Схватил сумку, ключи, помог ей одеться. Снег скрипел под ногами, когда они шли к машине. Рина остановилась на минуту, прижала руку к животу. Вдох-выдох. Ещё одна схватка.

— Ты как? — спросил Доминик.

— Она торопится.

— Как ты.

— Я не тороплюсь. Я нервничаю.

Он поцеловал её в висок.

— Я рядом.

Она кивнула и села в машину. Дорога до роддома заняла пятнадцать минут — вечность. Рина молчала, сжимая руку Доминика так, что побелели костяшки.

В роддом они приехали в половине двенадцатого. Родильный зал был светлым, стерильным, с аппаратами и мягким светом. Пахло антисептиком и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в местах, где начинается новая жизнь.

Рина легла на кушетку, Доминик сел рядом, не отпуская её руки.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Потому что ты сильная.

— Сильные тоже кричат.

— Тогда кричи. Я буду слушать.

Она сжала его руку и закрыла глаза.

Доминик смотрел на неё и не узнавал. Обычно громкая, резкая, всегда готовая спорить — сейчас она была уязвимой. И он понял, что никогда не любил её так сильно, как в эту минуту. Он гладил её волосы, шептал что-то бессвязное и молился — хотя никогда не был религиозным.

Схватки усиливались. Рина дышала, как учили на курсах, но боль была сильнее, чем она представляла. Волны накатывали одна за другой, не давая передышки.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — сказал Доминик. — Ты родишь её. Самую красивую девочку на свете.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. Я в тебя верю.

Он видел, как по её лицу текут слёзы, и вытирал их. Своей рукой — той самой, которая сжималась в кулак на ринге, которая знала только удары и защиту. Сейчас она была нежной. Он целовал её мокрые щёки и чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле.

Акушерка подошла, проверила раскрытие.

— Уже восемь сантиметров. Ещё немного, и начнём тужиться.

Рина закричала. Не от боли — от напряжения. Это был крик воина, который не сдаётся. Доминик держал её за руку, гладил по голове, шептал что-то бессвязное, тёплое, родное. Слова не имели значения — важен был голос.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тебя тоже, — ответила она.

В 2:10 ночи акушерка сказала:

— Всё. Можно тужиться.

Рина собрала все силы, которые в ней были. Каждую клеточку тела. Каждый вздох. Каждую каплю воли.

Доминик сжимал её руку так, что побелели костяшки.

— Давай, милая, — сказал он. — Давай. Она уже близко.

Рина тужилась. Кричала. Плакала. Дышала. Ещё усилие. Ещё. И ещё.

И в 2:20 ночи раздался первый крик.

Маленький, тонкий, но такой громкий — на весь родзал. Крик новой жизни. Крик, который заставил Доминика забыть, как дышать.

— Девочка, — сказала акушерка. — Здоровая. Поздравляю, папа.

Доминик плакал. Не скрывая. Слёзы текли по его щекам, когда он смотрел на крошечное существо в руках медсестры. Он не плакал даже когда проигрывал бои. Даже когда получал самые тяжёлые удары. Но сейчас — слёзы лились сами, горячие и солёные.

— Моника, — прошептал он. — Моника Беверли.

Рина обессиленно улыбнулась. Мокрая, красная, без капли косметики — но прекраснее он её никогда не видел.

— Дай её мне.

Моника весила 3420 граммов, рост — 56 сантиметров. Маленький комочек с пухлыми щёчками и тёмными волосами — густыми, как у Доминика. Она пахла молоком и чем-то новым, незнакомым, прекрасным.

— Привет, дочка, — сказала Рина. — Мы тебя ждали.

Моника открыла глаза. Голубые — как у Рины. Чистые, ясные, смотрели на маму с детским любопытством. Нос прямой, курносый — Ринин. Бровки — Рины, такие же выразительные. Губы — тоже. Только волосы — отцовские, тёмные, густые.

— Она похожа на тебя, — сказал Доминик.

— Она похожа на нас, — ответила Рина.

Первый взгляд. Первая встреча. Навсегда.

Доминик стоял рядом, гладил дочь по голове — осторожно, боясь прикоснуться слишком сильно. Его большие, грубые руки, привыкшие к перчаткам и бинтам, сейчас были нежными, как у матери.

— Она маленькая, — сказал он.

— Она нормальная.

— Я про себя. Я большой. Я боюсь сломать.

— Не сломаешь. Она твоя.

Он улыбнулся сквозь слёзы.

Моника уснула на груди у Рины. Доминик сидел на краю кушетки, смотрел на них и не мог насмотреться. Ему хотелось запомнить каждую секунду: свет, запахи, тепло маленького тельца, биение её сердца.

— У неё твои волосы, — сказал она

— У неё твои глаза, — Мои — карие.

— У неё голубые. Как у меня.

— А нос — твой.

— Курносый.

— Красивый.

Она улыбнулась.

— Я люблю тебя, Рина Беверли.

— А я люблю тебя, Доминик Беверли.

Он поцеловал её в лоб, потом поцеловал дочь — в крошечную ручку, в щёчку, в макушку. В палате было тихо. За окном падал снег. Где-то в городе спали их друзья, ещё не зная, что сегодня ночью родилась новая жизнь.

Доминик написал сообщение в общий чат в три часа ночи:

«Моника Беверли. 20 февраля. 02:20. 3420 граммов, 56 см. Все живы и счастливы».

Паркер ответил первым: «Поздравляю, папаша».

Мэдисон: «О господи, я тётя!»

Тайлер: «Красивое имя».

Кристиан: «Береги их».

Делия: «Какая красота!»

Молли прочитала и не ответила. Она лежала в своей комнате, смотрела в потолок и думала. О Монике. О Рине. О себе. О Паркере. О том, что жизнь продолжается — даже когда тебе кажется, что она остановилась.

Через два дня Рину и Монику выписали.

Доминик приехал за ними с утра — выбритый, взволнованный, с огромным букетом роз. Он приехал на полчаса раньше, сидел в машине, смотрел на двери роддома и ждал.

— Ты чего так вырядился? — спросила Рина, когда он зашёл в палату.

— Сегодня важный день.

— Важный был два дня назад.

— И сегодня важный. Мы едем домой. Втроём.

Она улыбнулась. Моника спала в переноске, закутанная в белое одеяло с розочками. Её голубые глаза были закрыты, тёмные ресницы лежали на пухлых щёчках. Доминик наклонился, поцеловал дочь в лоб.

К роддому приехали все.

Мэдисон и Тайлер — с воздушными шарами и коробкой конфет. Кристиан и Делия — с огромным плюшевым мишкой. Молли — с рисунком. На нём были Рина, Доминик и маленькая Моника. Подпись внизу: «20 февраля. День, когда ты родилась».

Паркер не пришёл. Он написал Мэдисон: «Передай, что я рад за них. Я не хочу портить праздник». Мэдисон не стала спорить.

— Моника Беверли! — крикнула Мэдисон, когда Рина вышла из дверей. — Какая красавица!

— Я родила, — сказала Рина. — Мне можно.

— Имя какое красивое, — сказала Делия, разглядывая малышку.

— Моника — значит «единственная», — добавил Кристиан.

— Мы знаем, — ответил Доминик. — Поэтому и выбрали.

Все окружили переноску. Моника проснулась, посмотрела на всех своими голубыми глазами — и нахмурилась.

— Она нахмурилась, — сказал Тайлер.

— Как мама, — добавил Кристиан.

— Я не хмурюсь, — возмутилась Рина.

— Ты всегда хмуришься.

— Это у меня лицо такое.

— Вот и у неё такое.

Рина засмеялась.

— Дай угадаю, — сказал Тайлер. — Вес 3420, рост 56.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Рина.

— Доминик всем разослал. В три часа ночи.

— Я был счастлив, — ответил Доминик.

— Ты был пьян от счастья.

— Одно и то же.

Все засмеялись.

Подарки были разными — смешными и трогательными. Мэдисон подарила серебряную ложечку с гравировкой «Моника». Тайлер — маленькие боксёрские перчатки, розовые, смешные.

— Для будущей чемпионки, — сказал он.

— Она будет художницей, — сказала Молли.

— Или и тем, и другим, — ответил Доминик.

Кристиан и Делия подарили книгу сказок с красивыми иллюстрациями. Молли протянула рисунок. Рина посмотрела и заплакала.

— Это лучший подарок, — сказала она.

— Я старалась, — ответила Молли.

— Ты вернулась.

— Почти.

— Этого достаточно.

Они обнялись. Долго. Крепко. Рина чувствовала, как дрожат плечи подруги. Молли всё ещё восстанавливалась — не только телом, но и душой. И Рина знала, что это объятие нужно им обеим.

Родители Рины и Доминика тоже были там — Ария, Джеймс, Верея. Бабушки и дедушки перешёптывались, рассматривая Монику.

— Похожа на Доминика, — сказала Верея.

— Нет, на Рину, — возразила Ария.

— У неё нос Рины, — сказал Джеймс.

— И бровки тоже, — добавила Верея.

— А волосы — как у Доминика в детстве, — сказала Ария.

— Глаза — Рины, — подвела итог Верея.

— Красивая, — сказал Джеймс. — Главное, что красивая.

Все поехали домой к молодым родителям. Стол был накрыт в гостиной — не пышно, но уютно. Моника спала в своей переноске, а взрослые пили чай с пирогом и говорили о будущем.

— Ты как? — спросил Тайлер у Молли.

— Нормально.

— Паркер не пришёл.

— Я заметила.

— Ты злишься?

— Нет. Понимаю.

Он не стал спрашивать больше. Не его дело.

---

Через пять дней, 25 февраля, Монику крестили.

Церковь была маленькой, белокаменной, с золотыми куполами. Внутри пахло ладаном и воском. Солнечный свет пробивался сквозь высокие окна, рисуя блики на полу. Тишина — такая глубокая, что казалось, слышно, как летают ангелы.

Моника спала в кружевном платье — том самом, которое Рина купила, когда узнала, что будет девочка. Белое, воздушное, с маленькими розочками на поясе. На голове — кружевная шапочка.

— Ты готова? — спросил Доминик.

— А если она заплачет?

— Заплачет. Это нормально.

— А если я заплачу?

— Я вытру твои слёзы.

Она взяла его за руку.

В церковь пришли все те же: Мэдисон, Тайлер, Кристиан, Делия, Молли. Паркера не было — его не позвали. Он не обижался. Понимал.

— Кто будет крёстной? — спросил священник.

— Я, — сказала Молли.

— А крёстным?

— Я, — сказал Тайлер.

Они подошли к купели. Молли держала Монику — осторожно, боясь сделать больно. Её руки всё ещё иногда дрожали после аварии, но сейчас они были спокойны. Словно Моника передавала ей свою детскую безмятежность.

— Ты как? — спросил Тайлер.

— Руки трясутся.

— Это нормально.

— А если я уроню?

— Не уронишь. Я рядом.

Она посмотрела на него. Вспомнила их первую встречу, дружбу, все эти годы. Тайлер был тем, кто всегда был рядом — молчаливый, надёжный, как стена. Он никогда не говорил лишнего, но когда говорил — попадал в самое сердце.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Священник читал молитвы. Голос его лился мягко и размеренно. Моника проснулась, посмотрела на Молли своими голубыми глазами — и улыбнулась. Беззубой, детской улыбкой.

— Она улыбнулась, — прошептала Молли.

— Младенцы не улыбаются в 5 дней, — сказал священник.

— Эта — улыбается.

Священник улыбнулся.

— Тогда она особенная.

— Она дочь Рины и Доминика. Конечно, она особенная.

Все засмеялись.

Тайлер стоял рядом, держал свечу. Смотрел на Молли, на Монику. Думал о том, что когда-нибудь он тоже будет держать на руках свою дочь. С Мэдисон. Не сейчас. Но когда-нибудь.

Молли опустила Монику в купель — осторожно, по самые плечи. Вода была тёплой, пахла ладаном. Моника не плакала. Только моргала и смотрела по сторонам.

— Крещается раба Божия Моника, — сказал священник.

Молли держала девочку, чувствуя, как та доверчиво прижимается к ней. В этот момент она поняла — она будет защищать эту малышку всю жизнь. Не потому что обещала. Потому что не могла иначе.

После крещения все поехали домой к Рине и Доминику. Стол был накрыт в гостиной — не пышно, но уютно. Пирог, чай, конфеты.

— За Монику! — сказал Доминик.

— За Монику! — повторили все.

Рина смотрела на дочь, на мужа, на друзей. Думала о том, как всё начиналось. Школа, ссоры, свадьба, роды. И вот теперь — дочь. Семья. Дом.

— Ты счастлива? — спросил Доминик.

— Очень.

— Я тоже.

Он поцеловал её.

Моника спала в своей переноске, сжимая маленький кулачок. Рядом лежал рисунок Молли — Рина, Доминик и маленькая девочка в розовом платье. Она пообещала рисовать малышку каждый месяц. И сдержит слово.

Через неделю после крещения Молли получила сообщение.

Паркер: Нам нужно встретиться. Поговорить. В кафе на Нью-Уорк-Стрит. Завтра в 16:00.

Она долго смотрела на экран. Хотела написать «нет». Хотела написать «да». Хотела удалить сообщение и забыть. Вместо этого написала: Хорошо.

Всю ночь она не спала. Думала о нём. О том, как они познакомились, как он смешил её, как водил мотоцикл. О том, как он плакал в больнице. О том, как она сказала «уходи». О том, что до сих пор любила его.

Но любить и быть вместе — не одно и то же.

На следующий день Молли пришла в кафе первой. Заказала зелёный чай, села у окна. Смотрела на заснеженную улицу. Снег падал крупными хлопьями, укрывая асфальт белым одеялом.

Паркер опоздал на пять минут. Пришёл в своей старой куртке, с красными от мороза щеками. Он похудел, под глазами залегли тени. Он плохо спал. Она это видела.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила она.

Он сел напротив. Заказал кофе. Молчали.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально. Хожу. Рисую.

— Я видел рисунок. Для Моники.

— Откуда?

— Мэдисон показала.

Она кивнула. Никто не знал, что Паркер до сих пор интересуется её жизнью. Она догадывалась. Но не спрашивала.

— Паркер, зачем ты позвал меня?

Он помолчал. Сжал чашку с кофе.

— Потому что не могу больше молчать.

— О чём?

— О нас.

Она опустила глаза.

— Нас нет.

— Я знаю. Но я хочу понять — будет ли когда-нибудь?

Она подняла голову. В её глазах была боль — старая, заживающая, но ещё живая.

— Я не знаю, — сказала она.

— Молли, я люблю тебя. Я не переставал любить ни на один день.

— А я не знаю, люблю ли я тебя.

Он замер. Чашка дрогнула в его руке.

— Не знаешь?

— Я знаю, что мне больно без тебя. Я знаю, что скучаю. Я знаю, что когда вижу твоё фото — у меня сжимается сердце. Но я не знаю, смогу ли я снова доверять тебе.

— Что я должен сделать, чтобы ты поверила?

— Не знаю.

— Молли...

— Паркер, посмотри на меня.

Он посмотрел. В его глазах была надежда и страх. Надежда, что она скажет «да». Страх, что она скажет «нет».

— Я чуть не умерла. Из-за тебя.

— Я знаю.

— Ты знаешь. Но ты не понимаешь. Каждое утро я просыпаюсь и проверяю, двигаются ли мои ноги. Каждый вечер я чувствую боль в костях, которые срослись неправильно. Каждый раз, когда сажусь в машину, я вспоминаю тот удар. Каждый раз, когда вижу мотоцикл — мне становится плохо.

— Молли...

— Я не виню тебя. Я виню обстоятельства. Но я не могу забыть.

— Я не прошу забыть.

— А что ты просишь?

— Дать мне шанс. Один шанс. Я докажу, что изменился. Я больше никогда не сяду на мотоцикл. Я буду осторожным. Я буду слушать тебя.

Она покачала головой.

— Ты не понимаешь. Дело не в мотоцикле.

— А в чём?

— В том, что я боюсь. Каждый раз, когда ты уходишь, я думаю — вернёшься ли ты? Каждый раз, когда ты садишься за руль, я представляю аварию. Я не хочу жить в страхе, Паркер.

— А что ты хочешь?

— Не знаю. Время.

— Сколько?

— Не знаю.

— Я буду ждать.

— Не надо.

— Я всё равно буду.

Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Мы не можем быть вместе. Пока.

— Почему?

— Потому что я не готова. И потому что ты не готов.

— Я готов.

— Нет. Ты готов любить меня. Но ты не готов понять, что любовь — это не только «быть рядом». Это ещё и нести ответственность. За мою жизнь. За моё здоровье. За мои страхи.

— Я готов нести.

— Ты так думаешь. Но когда столкнёшься с реальностью — может быть, передумаешь.

— Не передумаю.

— Ты не можешь это знать.

Он замолчал. Она права. Он не мог знать. Но он хотел.

— Что мы делаем? — спросил он.

— Расстаёмся. Окончательно. На время.

— На какое?

— Не знаю.

— А если я встречу другую?

Она посмотрела на него. Её голубые глаза — такие же, как у Моники, но с болью взрослой жизни — встретились с его карими.

— Встретишь — значит, не моя.

Он выдохнул.

— Ты жестокая.

— Я честная.

— Одно и то же?

— Нет. Жестокая — это когда бьют без причины. А я — защищаю себя.

Он встал. Достал из кармана деньги, положил на стол.

— Я люблю тебя, Молли.

— Я знаю.

— Это ничего не меняет?

— Пока нет.

Он кивнул, развернулся и ушёл. Дверь кафе хлопнула. С улицы ворвался холодный воздух.

Молли осталась сидеть. Смотрела на его пустой стул. На чашку недопитого кофе. На салфетку, которую он мял в руках.

Потом заплакала. Тихо, в салфетку.

Кафе было почти пустым. Официантка не подходила.

Она плакала о нём. О себе. О том, что не могла простить. О том, что всё ещё любила.

Но любить и быть вместе — не одно и то же.

Она поняла это давно.

Просто теперь окончательно.

Вечером Молли вернулась домой. Мама спросила:

— Ты где была?

— В кафе.

— С кем?

— С Паркером.

— И как?

— Мы расстались. Окончательно.

Мама посмотрела на дочь. На её красные глаза, на дрожащие губы.

— Ты плакала?

— Немного.

— А сейчас?

— Сейчас — нет.

— Ты сильная.

— Я устала.

— Это одно и то же?

— Нет. Сильная — это когда идёшь дальше. А устала — когда хочется остановиться.

— И что ты выберешь?

Молли помолчала. Посмотрела в окно. За окном падал снег.

— Пойду дальше.

Мама обняла её.

— Я горжусь тобой.

— Спасибо, мам.

Ночью Молли сидела за столом, рисовала. Портрет Моники — маленькой девочки с голубыми глазами и тёмными волосами. Нарисовала её улыбающейся — той самой беззубой улыбкой, которая растопила сердце в церкви.

Потом написала в углу: «Для Моники. От тёти Молли. 25 февраля».

Положила карандаш. Посмотрела в окно.

За окном падал снег.

Паркер не звонил. Она не ждала.

Впереди была жизнь.

Одна. Пока.

Но когда-нибудь — не одна.

Она в это верила.

---

Конец двадцатой главы.

---