VII

Несмотря на то, что в Гафастане было немало чиновников, Наместнику все равно оставалось много бумажной работы. Скарпхедина она почти не тяготила: не нравилось ему только, что время на нее находилось лишь вечером, и Скарпхедину никогда не хватало света. Он внимательно читал доклады начальника Вестников, тайные послания гафастанских агентов и разбирал те прошения горожан, которые до него доходили. Рутина успокаивала, убаюкивала, настраивала мысли на грядущий сон. Сквозь распахнутые ставни в Зал Пяти Углов лилась ночная прохлада, и редкие дуновения ветра тревожили пламя свечей.

Оторвавшись от чтения, Скарпхедин поднял голову и окинул взглядом погруженное во мрак Этксе, строения которого вырисовывались за окном. Случайный отблеск привлек его внимание. Гарван пригляделся.

На крыше одного из домов можно было различить пляску пламени в костровой чаше и какие-то неясные тени, временами приближавшиеся к огню. В синеватой тьме безлунной ночи это было похоже на приношение духам Пустыни, караулящим путников и смущающим сны простых смертных. Но пески лежали неподвижно за рекой, до времени бурь было далеко, и раскаленный ветер не веял с юга, дожидаясь своего часа, назначенного Великой Дщерью.

Отблески пламени заинтересовали Скарпхедина. Он оставил дела в Зале Пяти Углов и поднялся, желая проверить, не привиделось ли ему и пламя, и тени.

На крыше он нашел Сванлауг, сидящую на плетеной циновке перед костровой чашей. На коленях у нее лежала стопка ее старых рисунков – многие из них Скарпхедин находил более чем изящно выполненными – и бросала их в огонь вместе с испорченными записями хроник. Опершись на каменное ограждение, чуть поодаль стояла Мьядвейг; ее закутанная в темные одежды фигура была почти неразличима на фоне темного неба. Помощницы нойрин, две бледные молчаливые девушки, притаились в углу, сверкая глазами, точно хищные птицы.

Скарпхедин отметил, что Мьядвейг и Сванлауг в последнее время слишком часто проводят время вместе. Зная ядовитый ум Мьядвейг, он невольно опасался того, к чему могли прийти нойрин в своих беседах. Обе они считали себя достойными власти, и ни одна из них не воспринимала Овейга как достойного преемника Эмхира. Сдерживало их лишь то, что рано или поздно Эмхир мог вернуться в Гафастан и тогда им бы пришлось как-то с ним объясняться.

Уходя, Эмхир понимал, что тем самым нарушает баланс сил в Триаде, но не мог противиться воле Девяти. На случай сомнений и возможных разногласий, в одной из Обителей он оставил свиток с указаниями; о том, что Наместником на время отсутствия должен стать Овейг он объявил незадолго до того, как покинул город. Чем он руководствовался – для большинства Гарванов оставалось загадкой. Скарпхедин был уверен, что Эмхир имел веские причины на то, чтобы поступить так, как он поступил, не видел смысла не доверять его решению и твердо решил отстаивать волю Эмхира.

Сванлауг молча кивнула Скарпхедину.

– Ты видел Овейга минувшим вечером? Он вернулся в Этксе? – спросила у него Сванлауг.

Тот развел руками.

– Я не видел, стражники тоже. Но минувшим утром он проходил мимо Этксе, кажется. Хотя, как знать, это мог быть кто угодно еще.

– Ты с ним недостаточно строг, Скарпхедин.

– Что я могу противопоставить Магу? – вздохнул он.

– Орм тоже не Маг, но у него проблем не возникало.

– Овейг слушал только Эмхира, в силу привычки, возможно. У меня такой власти нет.

– К тебе он тоже приходил с той странной просьбой? – Сванлауг подняла взгляд от огня, пожиравшего очередную стопку рукописей.

– Приходил. Я не дал ему денег.

Мьядвейг оставила созерцание дремлющего Этксе и повернулась к Скарпхедину.

– Люди Орма видели Овейга и Сандара. Может быть, тот одолжил ему, – нойрин устало вздохнула. – Овейг скорее атгибан, чем нойр. Это печально.

– Что ты предлагаешь, Мьядвейг? – настороженно поинтересовался Скарпхедин, предчувствуя ответ.

– Предлагаю оставить его в покое. И надеяться на то, что Илму или Эсгериу его вразумит, и все это не кончится катастрофой. Пусть живет как знает.

– Думаешь, так поступил бы Эмхир? – спросил Скарпхедин.

– Я знаю его дольше, чем ты, потому, да, я уверена, что он поступил бы именно так.

– Но тогда Наместником Овейгу не быть, – негромко произнесла Сванлауг.

В огонь отправился эскиз уинвольской триремы. Скарпхедин проводил его печальным взглядом.

– О чем можно говорить с нойром, едва перешагнувшим порог двадцати? Что у него в голове? Ветер и только. Пройдет лет десять или двадцать, может, и будет смысл, – в голосе Мьядвейг звучало спокойствие расчетливого человека.

– На Фёне так не было, – ответила Сванлауг.

– Мы не на Фёне. Что бы ни происходило в Пустынях, здесь веселый край. На севере отвлечься было не на что: вечера искусств, Болотный Дом и курительные наших Магов – вот и все развлечения. А здесь и солнце смотрит благосклонно, и песок горяч, как сердца людские. Все, что красиво – на виду, не приходится ничего разгадывать. Неудивительно, что те, чья кровь помнит об изначальном холоде, льнут к живому теплу.

– Ты оправдываешь Овейга? – удивилась Сванлауг.

– Нет, я объясняю, в чем причина того, что происходит. Только время исцелит, выровняет его путь. И Обеты, конечно. Если он сам не возьмет коней своих желаний под уздцы, никто ему не поможет, а он загонит их и погибнет, либо они, обезумевшие, его проволокут по земле – ничего не останется. Разве нужна нам изуродованная душа? Такой нойр не может править.

Сванлауг сдвинула брови.

– Он стал непочтителен...

– Как любой юноша, оставленный без Наставника.

Скарпхедин в задумчивости провел рукой по подбородку.

– То есть нам не о чем волноваться?

– Маг, не чтящий Обетов, опасен и открыт для мира духов, который может быть враждебен. То же касается всякого человека – неспроста в каждом культе можно найти родственные правила. Простой смертный – обычно плохой проводник, а вот с Магом может быть все что угодно. И чем он сильнее, тем значительнее могут быть последствия. Ты никогда с таким не сталкивался. Признаюсь, я тоже никогда не видела Мага, пренебрегающего нашими заветами: дисциплина тазенгарта надежно охраняла их. Потому мы можем быть не готовы к тому, с чем рискуем столкнуться. Утешает лишь то, что Овейг еще не овладел всеми своими силами, и к тридцати годам он, возможно, успеет одуматься и упорядочить свой Дар. Если нет – начнем тревожиться. – По голосу Мьядвейг Скарпхедин понял, что она улыбается.

– Мне уже неспокойно, – сказала Сванлауг, поднимая глаза. – Вы слышали его стихи? После смерти Эсхейд они словно бы повторяют друг друга, лишь слегка изменяется смысл. На уде он стал играть пресно, бесчувственно, как если бы слепо следовал заученным нотам. Это тревожный знак.

– Возможно, тебе показалось? – осторожно спросил Скарпхедин.

Сванлауг пристально посмотрела на него.

– Показаться может, когда ты смертный.

– И все равно подождем, – примирительным тоном сказала Мьядвейг. – Может быть, у Овейга ничего не получится, может быть, он вернется на правильный путь совсем скоро. Если он серьезно ошибется, думаю, ему хватит ума, чтобы это понять и одуматься.

– Не так уж он и оступился, – пробормотал Скарпхедин. – Кто из нас не ошибался и в юные годы не совершал всяких глупостей? В конце концов, Овейг очень сильный маг. Я однажды видел, как он колдовал. Мне казалось, он способен поднять все пески и обрушить их на головы наших врагов.

– Ну, для того, чтобы поднять пески сил одного Мага не хватит. Может быть даже не хватит сил и всех Магов Триады, если мы не призовем ворожей и жрецов... – пробормотала Сванлауг, разглядывая исписанный вдоль и поперек папирус, который она собиралась бросить в огонь. – Эмхир хорошо обучил Овейга, но не переоценивай его силы.

– Верно, не преувеличивай. Он еще слишком молод и ничуть не лучше прочих магов – опыта у него мало пока. Ты не видишь гораздо более явных вещей. – Она знаком подозвала своих помощниц.

Мьядвейг сверкнула глазами, затем опустила веки. Легкое белесое сияние озарило контуры ее одежд, послышался неуловимый вздох, подобный последнему вздоху умирающего, – и перед Скарпхедином предстала Мьядвейг, сотканная из мягкого света, полупрозрачная, точно дух.

– Видишь? – голос ее звучал невесомо и гулко. – Я тоже что-то могу, научилась чему-то здесь. Потому что я сдержана, усердна и... отравлена.

Тело ее покачнулось. Молчаливые помощницы спешно подхватили ее и опустили на пол.

Призрачная Мьядвейг обошла вокруг Скарпхедина, лицо которого приобрело удивленное выражение. Он чувствовал знакомый благоговейный ужас, охватывавший его всякий раз, когда он сталкивался со столь явными проявлениями магии.

– Я всякое видел, но подобного – никогда.

– Никто из наших Магов здесь так не может. Никто не прошел такого же пути и никогда не пройдет, Скарпхедин, – она улыбнулась. – Надо сказать, умеренность во всем – первейший из Обетов, который надо соблюдать, чтобы чего-то добиться.

Очертания ее стали меркнуть и снова та Мьядвейг, что лежала на полу, глубоко вздохнула и открыла глаза. Девушки помогли ей подняться. Сванлауг следила за их движениями усталым взглядом.

– Знал бы ты, какие возможности открываются передо мной, стоит мне покинуть мое изможденное тело, – произнесла Мьядвейг.

– Мне этого не познать, увы. Но если бы... – Он осекся.

В руках Сванлауг Скарпхедин увидел рисунок, всколыхнувший в его памяти события почти двадцатилетней давности: на бумаге тонкой выделки была изображена птица Рух. Нойрин, словно бы равнодушная к своему творению, уже поднесла хрупкий лист к огню.

– Стой! Подожди, Сванлауг, – взволнованно воскликнул Скарпхедин. – Отдай его мне.

Нойрин нежно улыбнулась и протянула ему рисунок.