7 часть «Ужин с хищником»

Я снова оглядел Шрама и раздражающего парня. Их лица — словно две противоположности, которые никак не складывались в одну картину. Шрам — холодный, неподвижный, будто вырезанный из камня, с глазами, в которых не дрожала ни одна эмоция. А второй — суетливый, колючий, с цепким, раздражающим взглядом, будто сам его характер был создан, чтобы мешать дышать.

И всё же...

Меня не отпускало ощущение, будто за мной наблюдает кто-то ещё. Не они. Кто-то третий. Взгляд в спину — слишком знакомый, слишком явный. Он не давил, не пугал, но царапал, как ногтем по стеклу. Я вздрогнул, оглянулся — резко, почти испуганно.

Пусто.

Никаких шагов. Никаких теней. Только тишина и стены, в которых эхом отражались мои мысли.

Шрам по-прежнему неподвижен. Парень — всё такой же раздражающий. Ни один из них не выдал, что замечает, как я паникую.

Никакого «Третьего Глаза».

Мне просто показалось.

Ни сейчас, ни раньше. Ни тогда, ни теперь.

И всё же осадок остался. Почему это чувство было таким живым?

Я шагал обратно по холодным залам особняка Ичиро. Коридоры, казалось, жили своей жизнью — шуршали шторами, прятали в тенях чьи-то чужие мысли, отражали блеклый свет, будто стерильное безразличие. Стены смотрели, как живые. Или мне снова казалось?

Мысли в голове гудели, как рой ос, и каждая ужаливала. Кем был для Ичиро этот Шрам? Я перебирал страницы памяти — книг, сплетен, фанатских теорий — и нигде не находил его. Он не значился ни в одной главе, ни в одном обсуждении. Призрак. Неизвестное. Что-то новое, скрытое, тщательно оберегаемое.

Как оружие. Или как угроза.

Но хватит. Хватит искать параллели с книгой. Это не оригинал. Это — тень. А в тени действуют по другим законам. И я боюсь, что не знаю ни одного из них.

Чтобы отвлечься, я стал смотреть на картины вдоль стены. Каждое полотно было искажено, словно художник писал в бреду, кистью по живому нерву. Но даже эта боль — чужая. Чужие страдания, чужие жизни. Ни одна из них не могла стать моей.

Честно говоря, я начал сомневаться, стоило ли вообще связываться с этими людьми. И — с экси. Нахрен это спасение, если внутри поселился страх, такой липкий, что его не смыть даже кровью. Он сидит под кожей, он стучит в груди, он вытесняет воздух.

Иногда мне казалось: не я здесь — монстр, а они. Люди с глазами, полными хищничества, в чьей игре нет победы, есть только власть и выживание. Шрам сказал, что Ичиро не против поужинать со мной.

Но я не хочу.

Ни с ним. Ни с кем из них. Не хочу.

Что если сказать, что я хочу обратно? В гнездо?

Но туда я тоже не хочу. Там — тренер. Там — его тренировки, точные, как удар, жестокие, как насмешка. Там боль. И страх. Постоянный страх — сломаться окончательно, получить новую травму, которая станет последней. Но туда придётся вернуться. Потому что выбора нет. Потому что я — пешка, и меня снова поставили на доску.

Я стою на распутье. Уставший. Запутанный. Моя память словно пустая страница, вырванная из книги, и я не знаю, что будет дальше.

Мне нужно учиться играть. Или — выживать в этой игре. Иначе они сотрут меня в пыль.

Я должен поговорить с Ичиро. Или с тренером. Потребовать... хотя бы поле. Своё. Отдельное. Чтобы учиться — один. Без взглядов. Без чужих ожиданий. Пока не стану достаточно сильным, чтобы не разбиться о них.

Я не выйду на поле сейчас. Не стану разыгрывать из себя бойца, когда едва держусь на ногах. Не позволю им смотреть, как я разваливаюсь.

Боюсь потерять себя. Последние осколки, которые ещё можно собрать.

Но страх — это роскошь, которую мне не позволено иметь.

Я должен быть сильным. Обязан. Ради себя. Ради Аарона. Ради Жана — странного парня с глазами, в которых нет страха. Он не сторонится меня, не избегает, не смотрит с подозрением, как будто знает что-то большее. Как будто... знает, кто я есть на самом деле.

Слабость — это щель в броне. Я не могу позволить себе слабость.

Не сейчас.

Не здесь.

Я остановился у окна. За стеклом — вечер, потухший и равнодушный. Я посмотрел на отражение.

Там — не я.

Там кто-то другой. Тот, кто цепляется за воздух. Кто держится из последних сил, чтобы не утонуть в себе. Кто смотрит в глаза собственному страху — и не знает, победит ли.

Холод пробежал по телу. Внутри всё сжалось. На секунду закружилась голова.

Что я делаю? Кем я стал?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Но одно я знаю точно:

Я не позволю им сломать меня.

Не позволю.

Даже если придётся играть по их правилам. Даже если придётся вернуться в гнездо. Даже если снова будет боль, кровь, унижение. Я должен выжить. Я должен научиться играть.

Если это единственный путь — я пройду его. По-своему.

Я долго стоял у двери его кабинета. Рука зависла в воздухе, не решаясь коснуться тёмного дерева. Сердце стучало в горле — громко, назойливо, как предчувствие.

Он не кусает.

По крайней мере — не сразу.

Я постучал.

— Входи, — лениво отозвался голос изнутри.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло сигаретным дымом и холодным кофе. Ичиро сидел в кресле, идеально выпрямленный, с безупречно отстранённым взглядом. Взглядом хищника, наблюдающего не потому, что голоден, а потому что так устроен.

— Брат? — выдавил я. Это слово нравилось ему. Он уже успел приучить меня к нему. Сделал его якорем, кандалами, ошейником.

Он усмехнулся — почти незаметно.

— Да?

— Я хотел спросить... могу ли я хотя бы неделю потренироваться отдельно? — голос дрожал, но я держал его, как держат натянутую струну. Если отпустить — сломает.

Он не удивился. Просто смотрел. Словно ожидал, что я попрошу об этом.

— Переживаешь, что не в форме? — ровно спросил он.

— Да... брат, — слово снова легло, как цепь на горло.

Он на секунду задумался, и с холодной уверенностью ответил:

— Обсудим это за обедом.

Я хотел уточнить время, но он хмыкнул — мягко, лениво. Как бы давая понять, кто здесь решает.

— Через два часа, младший.

Я кивнул.

Без эмоций.

И вышел.

________________________________________

Дверь в столовую открылась легко — и захлопнулась с сухим щелчком, словно захлопнулся капкан.

Я вошёл, почти не дыша. В комнате было светло, тепло — почти уютно, если не считать того, что каждый предмет стоял слишком ровно, слишком намеренно. Как будто здесь не жили, а демонстрировали, как живут.

Ичиро уже ждал. Он не ел — просто сидел, аккуратно скрестив руки. Рядом — два прибора. Два бокала. И несколько блюд. Всё идеально. Как будто это важнее самой еды — сценография власти.

— Младший, — коротко бросил он и кивнул на стул напротив. — Рад, что ты пришёл без напоминаний.

Я сел. Он налил вино — белое, с почти прозрачным отливом. Как вода. Я снова хотел отказаться, но просто сказал:

— Спасибо.

— Умница, — сказал он мягко. Как будто я не человек, а щенок, выполнивший команду.

Мы ели молча. Я не чувствовал вкуса. Только взгляды — его взгляд, как тонкий крючок, зацепившийся за кожу.

— Как голова? — внезапно спросил он.

— Нормально, — соврал я. Было всё, только не нормально. В ушах звенело. Иногда дрожали пальцы. Иногда — голос.Еще похоже я схожу с ума.

Он посмотрел на меня с тем же лицом, каким смотрел всегда — невозмутимо, но в глазах что-то дрогнуло. Не жалость. Что-то хуже. Голодное.

— Я поговорил с врачом. Если нужно, можем сделать полное обследование. На выходных.»

— Один? — вырвалось у меня.

Он улыбнулся.

— Конечно, со мной. Разве я оставлю тебя в чужих руках?

Пауза. Долгая. Я не знал, что ответить. Горло сжалось. Я сделал глоток вина, чтобы спрятаться — и чуть не поперхнулся.

Он не двинулся. Просто наблюдал. Как хищник, терпеливо ждущий.

— Ты боишься? — спросил он наконец.

— Нет, — я сказал это сразу. Слишком быстро.

— Ложь, — почти нежно сказал он. — Но ты учишься. Это хорошо.

Я не понял, чему он рад. Моей трусости? Моей покорности?

— Я дам тебе то, что ты просил. Поле. Свободу. Неделю — как ты хотел.

Он наклонился вперёд. Говорил тише.

— Но ты должен понимать, Рико... если ты упадёшь, никто, кроме меня, не поднимет тебя. И никто не простит.

Он не угрожал. Он говорил это с такой заботой, что хотелось поверить. Или заплакать.

Он медленно протёр бокал пальцем.

— Если станет страшно — просто позови.

— Стены толстые, — выдавил я.

Он посмотрел прямо в меня. Без улыбки.

— А я слышу лучше, чем ты думаешь.

Он откинулся на спинку стула, будто сказал всё, что хотел. Но я знал — это было не «всё». Это было «пока».

Я опустил взгляд в тарелку. Еда остыла, но всё ещё пахла специями. Они жгли ноздри. Как слова Ичиро — обжигающе-ровные. Я взял вилку, просто чтобы сделать вид, что всё в порядке. Чтобы у меня была хоть какая-то защита — пусть даже тупая металлическая ложь.

— Тебе нравится здесь? — вдруг спросил он. — Особняк. Комната. Условия.

Я замер. На секунду. Потом медленно кивнул.

— Да, брат.

Он выдохнул — едва слышно, как будто ждал этого кивка.

— Хорошо, — произнёс он. — Мне важно, чтобы тебе было комфортно. Особенно сейчас, когда ты... стал важным.

Я не спросил, что это значит. Мне не хотелось слышать ответ.

Он снова налил вина. Моё осталось почти нетронутым, но он всё равно наполнил бокал до краёв, как будто хотел доказать: у меня всегда будет «достаточно». Достаточно контроля. Достаточно страха. Достаточно него.

— Мы ведь теперь семья по-настоящему, — продолжил он, и его голос стал мягким, почти интимным.

— Раньше ты был... декорацией. Теперь — ты действуешь. Дышишь. Думаешь.

Он наклонился вперёд.

— Чувствуешь?

Я не ответил. Потому что чувствовал слишком многое — и ничего хорошего.

— Мне кажется, ты даже красивее стал, — сказал он так, как будто говорил о факте. О статистике.

— Когда начал бороться. В твоих глазах появилось что-то настоящее.Что-то живое

Я снова не ответил. Просто смотрел в бокал. В эту прозрачную, ровную жидкость. Как в лёд.

— Ты умеешь молчать, — сказал он. — Это редкий дар. Но не со мной, младший.

Он поднялся. Медленно. Тихо. Обошёл стол и остановился рядом с моим стулом. Я сидел, не двигаясь.

Он протянул руку — снова — и провёл пальцем по моей щеке. Касание было лёгким. Слишком лёгким. Как ледяная вода.

— Не дрожи, — сказал он тихо. — Я не причиню тебе боль.

Пауза.

— Если не захочешь.

Моё дыхание стало неглубоким, почти рваным. Я знал, что не должен смотреть ему в глаза — но всё равно поднял взгляд. На короткую секунду.

Ичиро склонился. Медленно. Словно проверяя — отступлю ли я. Но я не мог. Ноги будто приросли к полу. А руки перестали слушаться.

Его губы почти коснулись моих. Почти.

Только тогда он остановился.

— Боишься? — прошептал он.

— Да, — вырвалось из меня. Шёпотом. Слишком честно. Слишком поздно.

Он выпрямился. Не торопясь. Рука его всё ещё лежала на моём плече.

— Это пройдёт, — сказал он. — Ты привыкнешь. Все привыкают. Особенно те, кто хочет выжить.

Он отступил. Сделал пару шагов к двери. Уже взялся за ручку — и остановился.

— Ты ведь всё равно будешь моим, — произнёс он, не оборачиваясь. — Зачем бороться, если можно просто принять?

Он вышел. Спокойно. Тихо. Как будто не оставил за собой ничего. Только воздух, от которого хотелось выть.

Я не знал, кого мне сейчас больше ненавидеть. Его — или себя.

Потому что в какой-то момент я действительно подумал, что если уступить — станет легче.

А потом понял: легче не станет. Никогда.

Он не уходит. Он просачивается в стены, в голос, в память.

И мне придётся учиться — не как играть в экси, а как выжить рядом с ним.

Без надежды. Без желания. Без отказа.

Просто — выжить.

Вернувшись в комнату, я едва закрыл глаза, как сразу погрузился в сон. А на следующий день начались мои первые тренировки — новые испытания, которые ждали меня впереди.