14. Мимолетная мечта

keep your eyes on me boy – nessa barrett

Уже спустя полторы недели, проведенных в подвешенном состоянии почти без вылазок из дома, Лилиана осознает, что, кажется, начинает скучать. По тому, как копалась в бумажках вместе с родителями, по их с Холлом колким разговорам в машине. По родителям. И в конце концов, по Брайсу.

Лили мучительно и тошно от своих же чувств. Она не понимает, в чем дело, и как она могла настолько быстро обратно привязаться к человеку, которого еще на выпускном из школы так легко отпустила.

— Я думаю, он просто не чудовище. — голос Мэдс звучит спокойно, почти буднично, когда Джонсон пытается сформулировать свои запутавшиеся мысли вслух. Улыбка Мэдс чуть кривится, плечи мягко поднимаются вверх в привычном жесте. Ее движения плавны и осторожны, словно боится нарушить то хрупкое равновесие, которое ненадолго пришло к Лилиане. — Даже самый-самый придурок поймёт, что ты сейчас... эм... далеко не в лучшей форме. Видимо, он сумел всё-таки отделаться от дел или вдруг осознал, что способен справиться сам.

Впервые за всё это время Лили ощущает обиду настолько остро, что хочется сжаться в комок и исчезнуть. Странное чувство унижения вскипает внутри, будто ее выбрасывают из списка важных вещей в чьей-то жизни. Пусть временно, пусть ненарочно — ощущение потери остаётся резким и болезненным.

— Да и все-таки, вы всегда были как-то...близки. Он же не совсем идиот, чтобы кого-то из своих близких мучить. Я вообще удивлена, почему вы в школьные года не умудрились начать встречаться. — голос Мэдс тонет в мелодичном потоке слов, слегка ускоряется, переходя в полушёпот, словно она оправдывается перед самой собой, ищет причины объяснить происходящее.

Саму Лилиану давно покинули любые чёткие границы восприятия прошлого. Вспышки школьных лет возникают внезапно, мелькая яркими кадрами и проникая в сознание глубже, чем хотелось бы. Она не старалась забыть ничего из прошедших лет, спрятать их подальше, как ненужные вещи, но они отходят на второй план сами, и словно сами запираются в ее разуме. Но встречи с Брайсом каждый раз разрушают невидимые замки, открывая поток старых чувств и переживаний. От каждой случайной реплики, каждого мимолетного прикосновения сердце сжимается и учащенно бьётся, возвращая её обратно туда, где ещё цвели какие-то иллюзии счастья.

— Ну, потом, конечно, поняла, что он тебе просто не нравился, потому что иначе, наверное, ты бы поделилась этим... Но вы выглядели так...хорошо. — Мэдс нервно перебирает пряди волос, беспокойно смотрит в сторону, будто ища поддержку взглядом, стараясь убедить саму себя.

Сердце Лили неожиданно падает куда-то вниз, теряя ритм и стабильность. Ещё одна створка замка распахивается настежь, выпуская из заточения старый секрет. Запах духов, голос Брайса, его смех — все возвращается мгновенно, вторгаясь в настоящее неумолимо и громко.

— Я...я была влюблена в него. Когда-то. Совсем немного. Чуть-чуть. Недолго. Ну, сразу же отмела эти мысли, и так все и кончилось. — Лили невольно глотает воздух, тяжело дышит, губы дрожат, речь прерывается. Кажется, что с каждым словом горло сжимается сильней, тело превращается в камень, и единственное желание — исчезнуть прямо сейчас, вернуться обратно в старые времена. Только там она, возможно, сможет скрыться от правды. Вранье, вранье, одно вранье. Даже сейчас она продолжает врать, скрывать детали.

Льюис в одно быстрое движение встает со стула, и ее рука резко тянется к ручке окна и дергает её, широко распахивая, впуская свежий ветер внутрь помещения. Воздух шумно проникает внутрь, наполняя легкие. Одновременно прорываются чьи-то звуки голосов снаружи, шепот деревьев и гул машин на улице. Всё смешивается в голове Лили в единый клубок образов и ощущений. Какой же это все бред.

— Почему ты не рассказывала мне? — на побледневшем лице подруги даже проскакивает тень возмущения. Щеки Мэдс на момент теряют розовый оттенок, создавая впечатление легкой растерянности. Тон голоса мягкий, но напряжённый, словно слова застревают в горле, сопротивляясь произнесению вслух.

Джонсон грустно улыбается, аккуратно вращая ложку в чашке с уже давно остывшим чаем. В воздухе витает едва уловимый аромат заварки, вызывая приступ лёгкой тошноты. Внутри Лилианы царит сумбур — приятные воспоминания переплетаются с чувством отчуждения, словно грань между прошлым и настоящим стёрта, но старая жизнь все еще принадлежит кому-то другому.

— Сразу оценила все шансы и поняла, что это та несбыточная мечта, о которой нужно тотчас же забыть.

Эти слова — как отрывистые удары молотка по сердцу, больно отзываются эхом в сознании. Сейчас сказанное воспринимается как абсурд, но Лили верит, что многие подобные истины остаются неизменными. Время словно замедляется, позволяя постепенно восстановить картинку прежних событий, почувствовать, как шаги прошлого становятся отчётливее и ближе.

Мэдс внимательно наблюдает за подругой, глаза расширяются от неожиданности и тревоги. Взгляд её меняется, появляется сострадательное выражение, граничащее с жалостью. Губы слегка шевелятся, готовясь задать очередной вопрос, но останавливаются, еще на несколько секунд уступая паузе.

— Ты...блин...что?

— Таких, как я, Холл мог найти еще хоть сотню. Хотя я вряд ли бы смогла найти кого-то хоть немного похожего на него. И...как только я к этому выводу пришла — закрыла все двери. Я не хочу оправдываться, просто скажу, что я не считала себя ущербной и недостойной. Но я понимала — там столько вариантов, что моя очередь бы даже не подошла. Я к нему с добром — он ко мне тоже. Вот и весь смысл наших отношений.

Каждая фраза приносит мучительную боль, как будто нож режет плоть, обнажая свежие раны. Все подробности проступают внезапно, словно вспышки света, ожившие в памяти ярче и болезненнее, чем когда-либо ранее. Головокружительная смесь сожаления и облегчения заставляет Лили зажмуриться, потереть пальцами пульсирующую височную область.

— Уже бессмысленно, бесполезно что-то говорить, Мэдс. Это...довольно устаревшие убеждения. Я просто всегда была довольно невзрачной, и, как и любую девушку такого типажа, меня преследовала мимолетная мечта отхватить себе такого «рыцаря», как в сказке. Это всё...давно прошло.

— Ты уверена? — тихо интересуется подруга, пристально глядя на Лили. Глаза ее чересчур открыты, словно ждут чего-то важного и решающего.

— Я не знаю, — честно признаётся Лилиана. Голос теряет уверенность, слабеет, начиная дрожать. — Я знаю, что что-то происходит. Знаю, что чувствую себя предательницей, и для этого, кажется, есть основания. Но для того, чтобы думать обо всем этом, мне все еще слишком плохо, я все еще вижу себя самым отвратительным человеком на свете, и я даже не знаю, сколько времени мне будет нужно, чтобы с этим справиться.

Делясь своими мыслями о расставании, Лилиана с новой силой погружается в ощущение собственной неполноценности, считая себя худшим человеком в мире, хотя взгляд Мэдс остается исполненным глубокого участия. Ее большие зеленые глаза полны сочувствия, которое выглядит настолько знакомым, что вызывает раздражение. Потому что именно так она смотрит на Лили последние месяцы.

— Слушай, Лили, я с тобой общаюсь давно? Давно. И я давно заметила твою...небольшую закрытость. Но меня это не ущемляет никак. Потому что я знаю, кто ты такая, и что тебя такой сделало. И это не плохо, Лили, это не изъян. Это – ты.

Джонсон молчит, плотно смыкает веки, надеясь остановить нахлынувшую боль. Однако ничего не помогает: образы недавних моментов вспыхивают перед внутренним взором, вынуждают вновь пережить каждую деталь, вызвавшее такое горькое решение расстаться. Вдруг возникает навязчивое желание что-нибудь разгромить, сбросить всю накопившуюся злость, сбросив кружку чая на пол и рассыпав сахарницу.

— Я просто не знала, что еще делать. — произносит она тихо, неуверенно двигая рукой по столу, будто прощаясь с последней надеждой. — Он каждый раз говорил одними и теми же словами, пытался добиться от меня одного и того же, а я даже этого не смогла ему дать. Каждый раз те же слова, те же предложения, те же мои защитные истерики и слезы без будущих действий. Ссоримся, миримся. У меня все хорошо, я считаю наши отношения идеальными – а у него снова подгорает потихоньку. И все заново. А я и понять каждый раз не могу сразу, что случилось.

— Потому что это принимать надо. — строго заявляет Мэдс, бросая быстрый, тревожный взгляд. — И не ожидать, что человек, который всегда был другим, станет таким, как тебе хочется. Тайлер не любви твоей хотел – она у него и так всегда была, – он эго свое тешить хотел. Он сам тебя выбрал, он тебя узнал, прежде чем сойтись с тобой, и я не понимаю, с чего он ждал, что ты под него по свистку прогнешься. И не просто прогнешься – сломаешь свою натуру, пытаясь выдавить из себя то, что тебе просто не свойственно.

— И я каждый раз чувствую себя виноватой, потому что это все из-за меня, но сейчас, если честно, лучше вообще не стало. Я хотела прекратить эти взаимные страдания, но похоже, сделала всё только хуже.

Мэдс отстраняет взгляд, задумчиво кусая нижнюю губу, ее зеленые глаза тревожно мечутся слева направо, передавая глубокое беспокойство. И это только выдает нарастающее напряжение, предвещая нечто важное, что готова озвучить подруга. Будущее знание уже болезненно царапает внутренний мир Лили, давя на грудь, угрожая панической атакой.

— Э-э... Ну... Я честно не хочу нагнетать, честно-честно. Но мне кажется, ты заслуживаешь знать, что по его соцсетям так и не скажешь, что ему плохо. — выпаливает Льюис одним махом, вытягиваясь вперед и сжимая край стола. — Посвящать сторис какой-то девушке и писать «люблю тебя, душа моя» – это, извини меня, полный пиздец.

Ничего подобного Лили не предполагала. Ладони быстро взлетают к лицу, скрывая красные глаза. Она бормочет какие-то беспорядочные, короткие предложения, проклинает собственную слабость. Ощущение полной безнадежности поглощает ее целиком, подавляя волю к борьбе, лишая надежды. Внутренний голос настойчиво просит повернуть время вспять, предотвратить этот разговор, стереть события последних минут, вернуть потерянное спокойствие.

— Лили, прости, я знаю, что, возможно, ты не хотела этого слышать, но я просто не могу смотреть на то, как ты убиваешься, боясь, что причинила ему еще больше боли, пока он совершенно об этом не думает. Я так не могу!

Резко встав из-за стола, Лили невольно толкает стул, заставляя его жалобно скрипнуть. Стол сдвигается вслед за стулом, нарушив уют спокойной обстановки на кухне. Мэдс испуганно подпрыгивает, тут же напрягаясь, пытаясь разглядеть отражение слез на покрасневших глазах подруги.

— Я... — пытается заговорить Лили, но в горле поднимается твердый ком, затрудняя возможность высказать что-либо внятное. Наконец, набрав воздуха, коротко шепчет: — Прошу, дай мне немного времени одной.

Её мир рушится в одно мгновение — сердце стучит глухими ударами, будто пытаясь выбраться наружу, дыхание становится частым и неровным. Лили, уже стоя посреди своей комнаты, окаменевшая от шока, блуждает взглядом по предметам вокруг, словно пытаясь ухватиться за реальность, которая теперь кажется чуждой и враждебной.

Слова рвутся наружу беззвучными криками отчаяния, оставляя внутри лишь пустоту и боль. Слезы струятся по щекам, превращая лицо в маску страдания. Руки судорожно сжимают края домашней футболки, пальцы впиваются в ткань, пытаясь удержать остатки самообладания. Но оно уходит стремительно, растворяясь в волнах горя и негодования. Лили падает на колени перед кроватью, уткнувшись лицом в покрывало, пропитанное бесконечными слезами, постоянными ночными разговорами и терзающими мыслями, ставшими символом самого страшного предательства.

Теперь её жизнь, кажется, превращается в хаос, наполненный вопросами без ответов, болью без конца, ожиданием понимания, которого больше нет. Каждый вдох приносит только новую волну гнева и разочарования, каждое воспоминание разбивается вдребезги о жестокость реальности.

Она хрипло кричит, плачет, колотит кулаками матрас, пока усталость не берет верх над эмоциями. Оставшись лежать неподвижно, Лили смотрит в потолок, уставившись в темноту глазами, полными слёз и боли. Сердце бьется тяжело и медленно, будто готовое остаговиться, а мысли кружат бесконечным хороводом, повторяя вновь и вновь одну фразу:

«Почему?»

И этот простой вопрос звучит громче всех криков, мучительнее любого плача.