Совет

Я сидела у реки, окунув ноги в бурный поток, берущий свое начало у самого пика и стремительно сбегающий вниз, в долину. Мягкая, ярко-изумрудная трава прикосновением шелка щекотала мои ладони, лежащие на ней. Я безумно, безмерно и безотчетно любила это ощущение, ведь каждую ночь, едва на небе загоралась луна, все, жившие в лагере, превращались в волков. Так случалось изо дня в день, так случится и сегодня, и я могла только мечтать о том, что однажды смогу ощутить прохладную ночную воду и сочную зелень с каплями росы не лапами, а подушечками пальцев рук и ног.

По мере того, как солнце клонилось к закату, вода в реке становилась все холоднее, а яркая зелень вокруг приобретала нежно-розоватый оттенок. Я сглотнула и снова посмотрела на пик: лед на вершине стал практически красным.

Я снова задалась вопросом, скольких из нас Воины убили сегодня.

При мысли о Воинах я невольно издала рык и крепко сжала зубы, отчего почувствовала на языке вкус соленой крови от неосторожно прокушенной губы. Воины были потомками тех самых людей, которые девяносто лет назад обрекли мой народ на заточение в Лунном лесу. Они были сильными, смертоносными и... кровожадными. По крайней мере, так говорили Старшие. Сама я никогда не видела человека, не выходила за пределы лагеря и прилегающей территории, потому что это позволялось лишь дозорным. Да и то ради нашего же общего блага: дозорные уходили каждую ночь, рискуя своей жизнью, чтобы на этой неделе в стае умерло как можно меньше волков.

Дозорным, как мои родители и братья, я мечтала стать с детства, однако в их ряды принимали только самых сильных и отличившихся в боях волков. Я же, по меркам стаи, была слаба и не имела и малейших боевых навыков, а значит, в дозорные меня никогда не примут. Так мне говорил дядя Магни — один из лучших дозорных стаи, жена которого — Гуда — решила взять меня под опеку, когда моей семьи не стало.

Магни тогда был против, но Гуда буквально отвоевала свое право вырастить еще одного волчонка вместо сыновей, которые так же, как мои братья, были убиты в одном из дозоров.

Привкус крови во рту напомнил, что желудок был пуст с завтрака, и я наклонилась к реке, чтобы умыться, на несколько мгновений застыв над отражением: длинные, тяжелые локоны цвета спелого каштана мокрыми прядями спадали на плечи; кристально-голубые глаза с серебром у самых зрачков смотрели с тревогой и ненавистью; кожа была слишком бледной, и на ее фоне отчетливо выделялись пухлые нежно-розовые губы, на которых блестела алая капля.

Возможно, я была красива — я не знала. В стае волчиц ценили за другие качества, которыми, согласно тому же дяде Магни, я не обладала. Ум, решительность, верность, готовность броситься на защиту другого... Да много что прошло мимо меня, если верить дозорному, поневоле ставшему моим опекуном. И только Гуда всегда говорила, что я рождена для того, чтобы стать истинной волчицей.

Она же всегда твердила, что мне нужно особенно остерегаться Воинов и не уходить дальше лагеря никогда: стоит попасться на глаза Воину, он сразу же заберет меня в Вардгард — город людей — и продаст на рынке за хорошую цену какому-нибудь «любителю экзотики». Стоило мне спросить ее «почему», как Гуда тут же качала головой, сокрушаясь: «Ты слишком красива, девочка».

— Герд! — резкий дядин голос, в котором, казалось, всегда был сокрыт рык, застал меня врасплох, и я чуть не упала в воду. Обернувшись, я увидела Магни, стоящего у самой кромки леса, окружающего лагерь и Поляну Совета. Лицо его исказила гримаса презрения.

— Из тебя никогда не выйдет дозорный, — произнес он знакомые слова. — Шевелись! Скоро начнется Совет.

Я подняла глаза к небу и осознала, что над лесом уже, и впрямь, успели сгуститься сумерки, а Ледяной Пик из багрово-красного превратился в грязно-серый.

— Уже иду, — кивнула, поднимая с травы рубашку и спешно набрасывая на себя. Смерив меня еще одним презрительным взглядом, Магни скрылся среди деревьев.

«Что ж, — подумала, ощущая вновь заполнившие сердце страх и тяжесть, — по крайней мере, совсем скоро я узнаю, скольких еще забрали у моей стаи Воины. Узнаю и запомню их всех, чтобы когда-нибудь отомстить за каждого».

***

Совет был ежевечерним ритуалом, на который собиралась вся стая — от маленьких волчат до Старших — и на котором мы все вместе провожали дозорных в путь, едва с неба начинал литься первый лунный свет. Дозорные всегда уходили в ночь, когда волчье обличье брало над нами верх: только так они могли рассчитывать на хоть какую-то удачу в битве с Воинами. Врукопашную заклятых врагов нам было не победить.

Во время Совета обычно провожали в последний путь и погибших в борьбе за нашу безопасность: десятки волков поднимали головы к небу и начинали протяжно выть, и я слышала однажды в разговоре дозорных, что именно этот звук Воины ненавидели больше всего. Ненавидели и боялись, потому что в этом вое сплетались боль и жажда мести всех членов стаи, которые можно было почувствовать кожей.

Сегодня, как и всегда, на поляне собрались все от мала до велика, и, пробираясь к стоящим ближе к центру поляны Магни и Гуде, я старалась не задеть попадавшихся мне на пути волков.

— Герд! — Гуда обеспокоенно потянулась ко мне, увидев запекшуюся кровь, которую я так и не смыла, и прикоснулась к моей губе. — Что случилось?

Магни одарил нас сердитым, неодобрительным взглядом и сквозь зубы прошипел:

— Тихо!

Гуда едва хотела ответить ему что-то осаждающее, как заметила, что четверо дозорных выносили в центр поляны тела павших вчерашней ночью.

Погибших было трое, и ни одного из них я не знала слишком хорошо, чтобы горечь заполнила меня полностью. И все же, мелькнувшая у реки ненависть в моей душе разгорелась снова, став еще более сильной и всепоглощающей.

Трое. Они отняли у нас еще троих.

Словно прочтя мысли, Гуда крепко сжала мое плечо, не отрывая взгляда от центра поляны. Спустя мгновение на ней появился Гуннульв — вожак, альфа, бывший одним из Старших, но по-прежнему хранивший в себе недюжинные силы. Подойдя к убитым, он коротко взглянул на них, а затем окинул стаю своими карими, как орех, глазами.

— Сегодня, — сказал он громко, чтобы мог слышать каждый. Его голос напоминал легкий взмах птичьего крыла: таким он был спокойным и отточенным. Очарованная его звучанием, я невольно залюбовалась серебром седины, просочившейся на черных волосах. Да, наш вожак был стар, но он все ещё вызывал трепет и уважение. Вокруг стояла звенящая тишина: волки внимали каждому слову. — Сегодня мы потеряли еще троих...

Голос Гуннульва стал немного тише на последних словах, но затем вновь зазвучал громче:

— И эта потеря не будет последней. Сегодня, — Гуннульв раскинул руки, указывая ими на дозорных, — дозорные принесли нам не только тела наших сородичей, но и страшную весть: Вардгард готовит наступление. Совсем скоро сюда придут сотни Воинов, ведомые приказом их короля уничтожить последних из нас. И поэтому мы должны сделать единственное возможное, что осталось нам теперь, чтобы сохранить стаю...

Гуннульв помедлил, словно последние слова должны были стать ударом для всех, стоящих на поляне.

Так оно и было.

— Мы должны уйти на Ледяной Пик, — произнес, и тишина вокруг взорвалась десятками звонких волчьих голосов.

Я с ужасом взглянула на почти скрытую в ночной темноте глыбу льда недалеко от лагеря. Нет, это было немыслимо. Гуннульв не мог предложить нам такое. Только Первые осмелились ступить на Ледяной Пик! И после мы не видели и не слышали ни одного подтверждения того, что они все еще живы.

— Тихо! — голос Гуннульва прервал гул восклицаний вокруг, и я снова посмотрела на вожака. — Мы должны отправиться к Первым, — продолжил он, подняв руку и рыкнув, чтобы предупредить новую волну восклицаний, — только они сумеют защитить нас от надвигающейся беды.

Восклицания сменило недоверчивое молчание, и лишь откуда-то, из тени деревьев слева, раздался уверенный, холодный голос.

— А я думаю, — протянул он, — что мы должны избрать нового вожака.

По поляне пронесся вздох. Говоривший вышел из-под скрывающей его кроны, и я узнала Колля. Он был лет на пять старше меня, с угольно-черными волосами, которые во время превращений становились такой же шерстью, за что он и получил свое прозвище - уголь. Колль, один из лучших молодых дозорных, обязан всецело быть преданным альфе, как его верный помощник и защитник стаи, так было всегда. Теперь же его слова заставили собравшихся волков переглянуться.

Гуннульв, прерванный на полуслове, с удивлением и мелькнувшей в карих глазах горечью посмотрел на Колля:

— Что ж, я давно ждал этого дня, — с грустной ухмылкой и убийственным для такого момента спокойствием произнес. — Я даже удивлен, что это случилось только сейчас.

Полностью повернувшись к Коллю и раскинув руки в приглашающем жесте, Гуннульв так же спокойно продолжил:

— Выскажи все, что ты хочешь сказать, мальчик.

Стая замерла. Я снова взглянула на небо и поняла, что если у Колля и было, что сказать, то времени на это осталось мало: луна вот-вот вступит в свои права, и все мы потеряем дар речи. Останется только ментальная связь, подаренная нам фейри в знак извинения за предательство во время Великого раздора. Эта связь была нашим единственным способом общаться в волчьем обличии, единственным способом предупреждать друг друга об опасности и приближении Воинов. И, поскольку все, сказанное одним волком, слышали все остальные члены стаи, пользоваться ей разрешалось только в экстренных случаях.

— Я давно уже перестал быть мальчиком, Гуннульв, — Колль шагнул вперед, к центру поляны, так, что оказался практически перед лицом вожака. Приближенные Гуннульва зарычали, но альфа остановил их жестом.

— Говори, — тихо приказал он. — Пока время не утеряно безвозвратно.

Колль так же, как и мгновением ранее я, взглянул на небо и, словно осознав, что у него осталось не больше десяти минут, решительно начал.

— Вот уже в течение пятидесяти долгих лет, — его голос обволакивал и очаровывал не меньше голоса Гуннульва, и я, словно глупая девчонка, подумала, что, должно быть, он и не зря осмелился бросить альфе вызов, — наши жены, мужья и дети погибают, а наши шансы на выживание становятся все меньше с каждым потерянным волком. Сегодня, глядя на тела наших преданных сородичей, я спрашиваю всех вас: каждый ли из тех, кто стоит на этой поляне, искренне верит в правильность избранного нами пути? Каждый ли из вас хочет прожить жизнь, будучи не смелым волком, истинным потомком Первых, а трусом? Мы, волки Лунного леса, отказались от борьбы, заключив себя в один-единственный лагерь, тем самым показывая свой страх использовать даже то немногое, что нам оставили предки и Раздор, — территорию.

Колль медленно обвел руками стоящие вокруг нас плотными рядами деревья.

— Территорию, которая по размерам сравнима с самим Вардгардом и за которую мы по-настоящему не боролись ни единого дня в жизни.

В стае раздалось возмущенное фырканье, и Колль, сверкнув глазами, решительно продолжил.

— Да, не боролись! Разве семеро дозорных, отправленных вовне из чувства страха – это борьба? Разве то, что меньше половины из нас способны, действительно, биться за свое выживание – это борьба?

Некоторые из волков начали переглядываться. Я и сама невольно слушала все с большим интересом, чувствуя, как что-то внутри отзывается на каждое слово Колля.

— Разве бегство, — Колль повернулся к Гуннульву и презрительно выплюнул последнее слово ему в лицо, — это борьба?

Гуннульв спокойной отер капли слюны с щеки и вновь поднял взгляд на юного волка, осмелившегося бросить ему вызов. Во взгляде вожака нельзя было прочесть, о чем он сейчас думает, что чувствует, и я мысленно восхитилась его самообладанием.

— Я считаю, — тем временем продолжал Колль, — что время нашего великого вожака прошло, если он призывает совершить трусливый побег. Если за все годы своей власти, он так и не дал шанс каждому из нас позаботиться о своей семье. Я считаю, — голос Колля повысился, когда в толпе снова послышались слабые протесты, — что каждый из нас, будь он сильным или слабым, должен взять судьбу волков в свои руки, а не уповать на Первых. — Колль сделал паузу, прежде чем поставить шокирующую точку в своей речи. — Первых, которых давно уже не существует.

Стая снова взорвалась восклицаниями и обвинениями Колля в измене. Несмотря на то, что многие уже давно потеряли веру в предков, заявить об этом открыто по-прежнему считалось позором и предательством. Никто и никогда не осмеливался выразить свои сомнения вслух: все мы обязаны были следовать мудрости Старших и хранить верность традициям.

Тихий голос Гуннульва вновь прервал царивший гвалт:

— Ты же знаешь, что это значит, юный Колль, верно?

Колль кивнул, и громко, так, чтобы слышали все, произнес:

— Я бросаю тебе вызов.

Он обнажил зубы в дерзкой улыбке, и я заметила удлинившиеся клыки... Я подняла голову: прямо надо мной сияла серебром луна.

Моя кровь мгновенно стала потоком горячей лавы, а кости словно превратились в хрупкий хрусталь, который трескался и разбивался на тысячи осколков под лунным светом. Превращение всегда было малоприятной процедурой, но я уже давно привыкла не замечать боли. Успокаивал и тот факт, что чем старше становился волк, тем быстрее шел процесс.

Стараясь игнорировать зов тела, я с трепетом взирала в центр поляны, на которой Колль и Гунннульв уже обрели волчью форму и стояли друг напротив друга, обнажив клыки и рыча. Еще мгновение, и они сойдутся в битве за звание альфы, и, если Колль победит, то наша жизнь может кардинально поменяться.

Минуло уже три десятилетия с тех пор, как стаей стал руководить Гуннульв, и, насколько я знала, никто и никогда не осмеливался бросить ему вызов. Однако Колль, сколько я его помнила, всегда был задиристым и своенравным. Еще волчонком он ставил себя выше других, высокомерно рассказывая всем окружавшим, что он истинный потомок Первых, а его родословная дала нашей стае больше вожаков, чем какая-либо другая. Однажды, устав слушать его бахвальство, я спросила у Гуды, действительно ли предки Колля настолько величественны. Кивнув, она ответила, что его дед был одним из самых мудрых и почитаемых альф в истории стаи, и его убийство стало огромной потерей для всех.

Превращение, наконец, закончилось, и теперь я могла наблюдать за разворачивающейся сценой острым волчьим взглядом, слыша каждое произнесённое соперниками слово в своей голове.

«Чего же ты ждёшь?» — услышала я голос Гуннульва и впервые отметила, что связь, дарованная нам фейри, была далеко не лучшим способом связи. Она работала на расстоянии всего в несколько десятков метров, «отключить» ее было невозможно. Так же, как и выбрать, чей голос ты хотел бы слышать в своей голове, а чей нет, поэтому сейчас, наравне с голосом альфы, я слышала гул, в который сливались голоса всех других. Это было непривычно и... слишком громко. От звуков множества волчьих голосов хотелось бежать, избавиться от них. Я мысленно вознесла благодарность Первым за то, что так было не каждую ночь.

За то, что только сегодня все было не так, как все те годы, которые я жила в стае: дозорные впервые не отправились в лес с первым светом луны; тела троих убитых так и лежали, не отданные предкам согласно традициям, а в центре поляны стоял любимый и уважаемый всеми альфа, которому бросил вызов дерзкий юнец.

Я не ожидала, что среди рычаний и яростных восклицаний волков услышу ответ Колля, поэтому едва не подскочила на лапах, когда его холодный голос четко прозвучал в голове: «Я не хочу убивать тебя, Гуннульв. Сдайся». Гуннульв лишь спокойно ответил: «Ты же знаешь правила, юный Колль. Только смерть определит, кто из нас достоин быть вожаком. Так не медли же и прими ответственность за свой вызов».

Колль оскалился ещё больше, и десятки восклицаний в моей голове слились в одно: «Не смей, юнец!»

Но было поздно.

Громкий рык разнесся по поляне, Колль и Гуннульв сошлись в смертельном танце. Клочья то и дело летели в стороны от тесного клубка из угольно-черной и темно-коричневой шерсти. Вой и поскуливание разрывали ночную безжизненную тишину Лунного леса.

Прошло несколько минут, а я, как завороженная, смотрела на схватку, силы противников в которой, казалось, были равны. Восхищение Гуннульвом снова мелькнуло в моих мыслях и, когда в голове послышался голос Гуды, с гордостью произнесшей: «Он всегда был великолепным бойцом», — я поняла, что невольно транслировала чувства через связь, во всеуслышание.

Я посмотрела на волчицу, заменившую мне мать. Гуда не отрывала взгляда от борющихся, в ее глазах горел огонь злости, и я поняла, что опекунша не прониклась ничем из того, что говорил Колль. Магни, стоявший рядом, также с ненавистью взирал на молодого волка.

Я огляделась в попытке найти тех, кто в этой битве был на стороне Колля, и увидела лишь пару десятков волков. Все они были молодыми. Несколько дозорных – друзей Колля, несколько волчиц, взирающих на него с обожанием, и несколько тех, кто, судя по всему, был полностью согласен с тем, что Первых больше нет. Ни одного Старшего.

«А на чьей стороне я?» — возник вопрос, который, к счастью остался лишь в моей голове. Я возблагодарила фейри за то, что они все же дали нам возможность оставлять некоторые мысли при себе, если взять их под контроль.

Я снова перевела взгляд в центр поляны, где шерстяной клубок распался и соперники стояли друг напротив друга, нос к носу, угрожающе рыча. Попыталась оценить ущерб, который был нанесен каждому из них, но не смогла: и на чёрной, и на темно-коричневой шерсти было слишком много алой крови. Чья она, понять было невозможно. До той минуты, пока Гуннульв, начавший кружить вокруг соперника, не заставил его повернуться к наблюдавшим другим боком. Рваная рана, тянувшаяся вдоль туловища, предстала взорам членов стаи, и сквозь связь пронесся победный клич сторонников вожака.

Но радовались они рано: Колль, издав громкий рык бросился на не ожидавшего такой прыти от серьезно раненного юнца Гуннульва и прижал его к земле. Сильные волчьи челюсти сомкнулись на горле врага.

Звук, похожий на смесь рыка и визга от боли, разнесся над поляной.

«Убил?» — мелькнуло в десятке голов. Недоверчиво. Гневно.

Но визг плавно перешёл в скулеж, и я поняла: хватка Колля была не смертельной.

«Сдайся», — услышала я его голос. Но Гуннульв остался верен сказанному ранее: «Только смерть определит достойного».

Его ответ был похож на пророчество старца, смирившегося со своей участью.

«Ну же, юный Колль, — снова, почти безжизненно, пронеслось по связи. — Я готов принять свою смерть».

Несколько долгих мгновений в моей голове царила тишина: все ждали развязки. Однако Колль не спешил ставить точку, и кто-то из стаи не выдержал: «Слабохарактерный юнец не может быть вожаком».

Эта мысль стала роковой для Гуннульва: едва последнее слово пронеслось внутри меня, как Колль крепче сомкнул пасть и протяжное поскуливание прекратилось.

Убедившись, что его жертва мертва, Колль разжал зубы и повернулся к стае. Волки один за одним склонялись перед новым альфой, а появившееся чувство облегчения в моей груди ясно дало мне понять, что в этой схватке я была на стороне предателей.