Глава 10

========== Глава 10 ==========

Комментарий к Глава 10

Район Мотомати. Йокогама.

Тонкие длинные пальцы омеги ловко разбирают любимую турецкую «игрушку» — Al-145, великолепную малокалиберную, одноразрядную пневматическую винтовку, с резным стволом и улучшенным дизайном. Бэкхён двигается почти на автомате, его движения точны и профессионально привлекательны, а руки словно оглаживают ствол винтовки любовно. Глаза смотрят с невыразимой тоской — это был один из последних подарков Тэёна, и на первенстве Европы по снайпенгу Бэкхён выступал именно с этой винтовкой.

На сборку уходит ещё меньше времени, но омега не спешит отправлять её обратно в чехол, кладёт на стол, всё ещё любуясь ею. Бэкхён выстраивает блестящие пули в шахматном порядке, долго смотрит, опираясь на край стола руками, а после — укладывает голову на полированную поверхность. Карие глаза не мигая смотрят на стройные ряды, и в сознании омеги ходы сами собой выстраиваются в тактике «жертва»{?}[одна сторона белых и чёрных может уступить какой-то материал, чтобы добиться другого преимущества. Это тактика называется жертва.].

Белые и чёрные фигуры в воображении юноши словно живые, готовятся к сражению. Один ход за другим, и игра достигает переломного момента, когда белые оказываются в меньшинстве. Разбросанные белые фигуры истекают красной кровью. Казалось, это конец, но Белый Конь, спасённый умелым образом, смотрит на Чёрного короля. Того и правда не одолеть в открытом бою, если только...

Белый Конь скользит на Е5, тем самым жертвуя Белым Ферзем, другом, что прикрыл его когда-то — отдавая его на «съедение» Чёрному Слону ходом на D1. Он снова наступает, принося теперь Белого Слона, своего близкого существа, в «жертву» выдвигаясь на F7. Слона сжирает Чёрный Король, ходом на D5, и тот, на короткий миг верит, что перевес окончательно на его стороне.

Блестящие пули ложатся одна за другой. В отражении лакированной поверхности они смотрятся изломленными уродливыми телами, сражёнными прицельным ударом. Омеге кажется, что он слышит их предсмертные хрипы, чувствует на пальцах горячую липкую кровь поверженных...

А Чёрный Король хохочет громко, ведь казалось — враги повержены, и в эйфории приближающейся его победы, он не видит одного единственного, но смертельно-уязвимого для него хода...

Е5-F7 — Чёрный Король получает мат. Белый Конь обыграл его. Обыграл всех. «Белая лошадка» — Бён Бэкхён...

— Бэк? — омега вздрагивает, и «поверженный король» выскальзывает из его тонких пальцев, с гулким звоном падая на поверхность.

— Где ты был, Ёльи? Я проснулся один, и тебя нет рядом, — по-детски дуя губы, омега протягивает руки к вошедшему альфе.

— Прости, детка, пришлось отъехать по делам. Но ты нашёл чем заняться, — кивает на винтовку альфа, обнимая любимого мальчика. — Хочешь — можем поехать в тир? Отвлечёшься от горестных мыслей, почувствуешь привычный азарт.

— От этого горя мне ничем не отвлечься, но рядом с тобой мне спокойно. Хотя ты прав — съездим, но не в тир, а на полигон. И я хочу поменять винтовку... на снайперскую, огнестрельную.

Чанёль молчал лишь несколько секунд, крепче прижав к себе юношу, глубоко дыша его сладким ароматом. Он всё понимает — зачем его рыжей бестии «плётка», но останавливать, ни тем более переубеждать он не будет. Потому что всё это время будет стоять рядом с ним.

— Ты должен знать кое о чём, Бэкки, — мужчина отодвигает от себя омегу, присаживается на стул и усаживает юношу на свои колени.

Чанёль разворачивает перед ним несколько бумаг, с гербовыми печатями и подписью Тэёна, прямо поверх стальных пуль, разложенных на столе.

— Что это? — Бэкхён проводит чуть дрожащими пальцами по строкам, написанным его покойным братом.

— То, что Тэён оставил в наследство своему клану.

— Скорее... тому, что он него осталось.

— Пусть нас хоть с десяток человек, но мы всё ещё есть, — горячо восклицает альфа, обхватывая широкой ладонью бумаги. — А с этим, мы сможем восстать из пепла, как огненные птицы. У нас даже имя — «выбегающее из-под контроля племя»! «Босодзоку» вновь займут своё место, это я тебе обещаю, мой колючий.

***

Остров Якусима

Тихие, торопливые шаги быстро мелькают в полумраке террасы. Девушка низко кланяется охранникам, тревожно шепча что-то. Один из телохранителей кивает, и исчезает за тонкими стенами минка, направляясь к ширме, за которой спит его хозяин. Но каким бы тихим и осторожным ни был мужчина, Юнги опережает его — едва тот вступает на татами перед футоном, на него уже, рефлекторно, направлено дуло пистолета.

— Юнги-сама, служанка Вашей матери ожидает Вас, говорит что-то срочное.

— Да. Сейчас, — мужчина накидывает хлопковое кимоно на голое тело, на ходу запахивая его. — Когда вернулась госпожа Аси?

— Несколько часов назад, господин.

Юнги не успел подумать какого чёрта его мать вернулась посреди ночи, и что заставило её покинуть город, как дрожащая и заплаканная служанка падает перед ним на колени.

— Юнги-сама... моей госпоже плохо, Аси-сама... она невменяема, прошу, помогите!

— Что с ней? — слишком спокойно спрашивает альфы, уверенный в том, что его мать попросту перепила саке. — Врача позвали?

— Она зовёт Вас и плачет. Пожалуйста, господин!

Юнги уже не слушает её, быстрым шагом направляясь к минка матери. Вокруг тихо, лишь редкие фонари горят по периметру террасы. Он слышит приглушённые вздохи и совсем тихий плач. Аси действительно звала его, но не по имени.

— Мой мальчик, мой сыночек... прости меня.

Ещё у порога комнаты Юнги почувствовал густой алкогольный перегар, а ряд пузатых кувшинчиков на подносе подтвердили его предположения. Поборов подступающее отвращение, альфа заходит в комнату, и понимает, что скорее всего пропустил момент буйства у матери — вокруг всё было разгромлено, разбросано и разорвано в клочья. Да и сама женщина выглядела неприглядно — всклоченные волосы, мокрые от алкоголя рукава и ворот кимоно, бледное лицо. Но сейчас она притихла, прижавшись спиной к стенке, обессиленно опустив руки и смотря бессмысленным взглядом в одну точку, и всё шептала слова прощения сыну.

— Ока? Что всё это значит? — нетерпеливо одёргивает её Юнги, жестом указывая прислуге матери покинуть их.

Позади него возник силуэт личного врача Аси, профессионально разворачивающего чемоданчик с необходимым, быстро и умело набирая раствор в шприц, и Юнги подмечает, что такое, наверное, не впервые происходит с его матерю.

Всё то же тихое бормотание начинает выводить мужчину из себя.

— Хватит! В чём ты просишь прощения? — он обхватывает предплечье матери, задирая рукав, и держа крепко, пока врач делает инъекцию.

— Пошёл к чёрту, дьявольское отродье! — хриплый женский голос, словно из могилы, заставляет вздрогнуть мужчину, но сопротивления Аси не оказывает, спокойно даёт сделать укол. — Больно! — жалостливо тянет женщина, более осознанным взглядом смотря на иглу в руке.

— Сейчас всё закончится, потерпи.

— Сколько?.. Сколько мне ещё терпеть?! Этот дьявол не даёт даже надежды, а я... — Аси затихает, глубоко вздохнув. — У меня нет сил противостоять брату.

Юнги быстро кидает жёсткий взгляд на притихшего доктора, кивком головы приказывая покинуть их.

— Не смей произносить такое! Даже воздух, которым ты дышишь принадлежит главе клана, не говоря уже о твоей и моей жизни!

— Мой сын, мой мальчик... — Юнги понимает, что его мать снова впадает в беспамятство и в полной прострации, глаза её медленно слипались и тело безвольно повисло в руках сына. — Мой... Тэцуйя.

Юнги замер, удерживая мать в своих руках, но тут же дёргает её на себя, пытаясь привести в чувство.

— Кто это? Кто такой Тэцуйя? — но с губ ослабшей женщины доносится лишь невнятное бормотание: «Прости... прости».

Он укладывает мать на циновку, подзывая прислугу.

— Позаботьтесь о ней, — глухо приказывает он, но не уходит, смотрит, как приводят её в порядок и быстро убирают в разгромленной комнате.

Прохладный ночной воздух забирается в низкий дом, проходясь по аккуратным комнаткам и строгим террасам, чуть колыша фонари, и снова волнуя колокольчик фурина. Всё затихает вокруг в ночи, а здесь, на острове, ночи особенные — наполненные покоем, беспристрастные, дающие забвение. Да только, видимо, не для его матери. Юнги снова смотрит на женщину, довольный тем, что дыхание её спокойное, размеренное — значит спит без снов. А самому спать всё труднее. К нему во сне приходят разные лица, шепчут разными голосами, но в последнюю ночь к нему пришёл тот, кого он не хотел видеть никак — ни живым, ни мёртвым. Чикара смотрел на него долго, глазами, в которых неприкрытое волнение, но прошептал лишь раз: «Обещай!». Утром Юнги долго думал об этом, вспоминая, что так и не произнёс слова обещания умирающему.

Ближе к рассвету мужчина покинул комнату матери, понимая, что пробуждение будет неловким для обоих, и позволил отдохнуть самому себе. К полудню на остров приехал человек, которого альфа ожидал с нетерпением.

Молодой мужчина, чуть младше самого Юнги, склонился почтительно, но сразу перешёл к делу. Его крепкое, натренированное тело, было обтянуто традиционным для клана чёрным пиджаком, но альфа являлся личным помощником вакагисара Мина, и только Юнги отдавал ему свои указания.

— Минги, слушаю тебя.

— Господин, я выполнил Ваше поручение — проследил за текущими счетами и IT-паспортами членов семьи покойного Пак Киро. Вы оказались правы — они исчезли, попросту растворились, как будто и не было никого. Всё, что было связанно с компанией старшего сына Киро, полностью в один момент стало принадлежать другим лицам, словно Пак Вонхо никогда и не являлся владельцем. Более того, все счета и именные банковские ячейки автоматически переписаны на других лиц. Все они разные, и друг к другу не имеют никого отношения. Кроме одного — этих людей нет в городе, нет во всей префектуре, боюсь, что даже на континенте нет. Весь легальный бизнес «Хангурэ» принадлежит разным лицам. Таканэки-сама получит доступ лишь к теневой сфере, хотя и этого будет немало, но всё же, не весь капитал покойного Пака.

— Выследи всех новых владельцев, хоть за границей, но отыщи их. Один из них приведёт меня к его следу.

— Да, господин, — мужчина снова кланяется, но застывает в ожидающей позе.

— Что-то ещё?

— Да. В районе Минато-Мираи объявились некоторые члены «Босодзоку», конкретнее, один из бывших лидеров — Пак Чанёль. Он был в национальном банке, и ушёл оттуда с некоторыми документами. Будут ли указания по нему, господин?

Юнги задумался на несколько долгих секунд — он вспомнил этого альфу, хоть сталкивался с ним лишь раз. Тогда Чанёль пытался спрятать за своей спиной Чимина, а его рыжая бестия тыкала в Юнги своим пистолетом. Мужчина вспомнил этот момент, и еле заметная улыбка трогает его губы — его нежный мальчик тогда проявил своё робкое бунтарство, укатив в ночи на байке, и так красиво смотрелся с этими растрёпанными волосами и сияющими от восторга глазами.

— Проследи и за ним, — сухо бросает альфа. — Если эти отморозки попытаются вновь поднять голову, задушим на корню то, что от них осталось.

— Будет сделано, Юнги-сама.

Больше он своего гостя не задерживал, а вслед за ним отправил на континент одного из своих людей с поклоном к своему дяде, выражая просьбу позволить ему вернуться к делам клана.

Одна из прислужниц его матери побеспокоила альфу уже ближе к вечеру, приглашая к госпоже. Юнги не хотел видеть мать от слова совсем, но вопросов было немало, и потому он, не мешкая, отправился к ней.

Комната была приведена в идеальный порядок, заменена часть мебели и аромат благовонных палочек дарил чувство успокоения. Сама Аси выглядела безупречно, со свежим макияжем на гладком лице и аккуратно убранными в пучок длинными волосами. Но чёрные глаза бегали испуганно из одного угла комнаты в другой, а тонкие руки нервно дёргали свисающую кисть шёлкового пояса. От неё не пахло алкоголем, да и излюбленное ею саке рядом не наблюдалось. Юнги был рад этому.

— Как ты себя чувствуешь, ока-сама? — мужчина не подходит близко, кланяется коротко, глаз не спуская с матери.

— Садись, — резко выпаливает женщина, кивая на шёлковую подушку, туго набитую песком. Юнги послушно приблизился. — Спрашивай, — снова коротко командует Аси, и Юнги понимает — его мать ничего не помнит из того, что сказала вчера, и своими вопросами альфа должен дать ей понять, до какой степени откровения она дошла в своём пьяном бреду.

— Кто такой Тэцуйя?

Аси бледнеет смертельно, словно из неё всю кровь разом вылили, и замирает на полувздохе. Секунда, другая... Глаза не мигают, а слезятся, и тонкие, красиво накрашенные губы, искривляются.

— Твой брат.

Юнги обдаёт жаром, а грудь распирает от слишком глубокого вздоха.

— Где... он? — хрипит альфа, смотря на свои задрожавшие руки.

— Я не знаю, — так жалостливо прозвучало в ответ, что Юнги выдыхает судорожно, вскидывая горящий взгляд на свою мать.

— Его похитили? Кто? Говори! Почему я должен вытаскивать из тебя всё клещами! Говори! — голос срывается на гневный крик, а сильные руки сами тянутся, обхватывая запястья матери, сжимая крепко.

— Да! Давно... едва он родился! Мой брат!

Юнги понадобилось несколько секунд, чтобы сопоставить эти слова в одно, и снова впериться испепеляющим взглядом в мать.

— Почему? Зачем ему это?

— Потому что так приказал твой дед, мой отец.

Теперь оба замирают, умолкнув как-то обессиленно, но Аси понимает — Юнги ждёт её исповеди. Раз уж судьбе было так угодно, то она смирится.

— Я бы обязательно призналась тебе, но на смертном одре, — женщина делает глубокий вздох, словно перед погружением в омут. — Мне... было восемнадцать лет, и я была помолвлена с одним из деловых партнёров отца, вдовцом, у которого уже были свои дети. Он был старше меня на двадцать три года, — Аси снова умолкает, воздух в её лёгких заканчивается, а вздохнуть ещё раз трудно — воспоминания теснят грудь, но она продолжает. — Я влюбилась в его молодого телохранителя. Невероятного, сильного и красивого альфу, бывшего спортсмена... Влюбилась так, что дышать не могла. Забыла обо всём: о долге перед отцом и кланом, о чести невесты. Йоши сопротивлялся своему чувству ко мне, он был благоразумнее меня, — горько усмехается женщина, мягко проводя ладонями по ткани кимоно, уже более спокойно. Эти воспоминания не только её глубокая боль, но и нежная радость. — Я сама проявила инициативу, потому что моя несмелая любовь переросла в отчаянную страсть. Этим и погубила Йоши. Я забеременела перед самой свадьбой. Мой жених требовал моей смерти, в уплату за несмываемый позор.

Юнги вздрогнул от этих слов, теперь глаз не спуская с исповедующейся перед ним женщины — его матери. Как бы ни были они далеки друг от друга, Аси оставалась его матерю, а Юнги её сыном.

— Я молила отца, на коленях ползала у ног брата, умоляя спасти Йоши. Собственная жизнь не волновала, как жизнь моего любимого, — выдох из груди женщины получился слишком громким, будто она вытолкнула из своей груди что-то тяжёлое, что-то, что давило на неё все эти годы. — Его жестоко избили, и ещё живого бросили на дно залива, замуровав ноги в бетоне. Брат отстоял меня, убедив отца, что устроит всё, но ребёнка не приняли.

— Как ты перенесла всё это? — голос Юнги был сиплым, словно он долгое время не разговаривал.

— Мне нельзя было оплакивать погибшего любимого. Меня держали в специально охраняемом доме, где никто со мной не смел разговаривать, а я разговаривала со своим ребёнком в животе, рассказывала ему всё: и про его отца и про себя, про нашу любовь, про то, что я была невероятно счастлива, хоть и недолго, и безумно счастлива, что он будет у меня скоро. Наверное, я всё же чувствовала, что что-то не так. Таканэки обманывал, говоря, что я смогу сама воспитывать своего ребёнка.

Аси умолкает, сжимая губы до побеления, и Юнги понимает, что ей надо выпить. Он зовёт прислугу, что тут же неслышной тенью заходит в комнату, но женщина протестует:

— Только чай.

Юнги удивлён, но кивает довольно. Горячий напиток, разлитый по пиалам, испускает сладкий жасминовый аромат, но горечью обволакивает горло, ибо слова, что застряли там, ещё горше.

— Его унесли сразу после рождения. Я ни разу не видела своего сына. Нужно ли говорить сколько раз я пыталась лишить себя жизни, но меня хорошо охраняли, не давая покинуть этот мир, в котором ничего больше меня не держало. Таканэки всё же имел свои цели относительно меня. Брат видел, что делают с человеком чувства, и никак не хотел испытывать всё это, хотя его тоже не миновали страсти. Мой отец при нём же застрелил его омегу. После этого Таканэки закрыл своё сердце навсегда.

— Что с ребёнком? Он... жив?

— Я не знаю, Юнги, — женщина всё же плачет, обессиленно опустив руки. — Ещё вначале... я пыталась разузнать о нём, наняла детектива, но тот как сквозь землю провалился, наверное мой брат приложил к этому руку. Долгие годы я не могла ничего поделать. То оплакивала его, считая мёртвым, то вновь во мне зарождалась надежда, и я не переставала умолять брата сказать о судьбе моего сына. Только, когда он пришёл ко мне сообщить, что выдаёт меня замуж, у меня случился очередной нервный срыв. Я пригрозила, что устрою скандал на свадьбе, ославлю всю нашу семейку, расскажу всем о своём... позоре, — Аси улыбается надломленно, вновь сжимая пальцы в кулак. — Тогда я в первый и единственный раз видела страх на лице брата. Он предложил мне сделку — я добровольно выхожу замуж и рожаю наследника, он рассказывает мне о судьбе Тэцуйи. И пообещал информировать меня каждый год где он и что с ним, но не будет раскрывать его имени и местоположения. Я согласилась тут же.

— Ты вышла за моего отца? — глухо спрашивает мужчина, весь сжимаясь изнутри от обиды, каким мерзким было начало его семьи.

— Д-да, — мягким и рассеянным голосом отвечает женщина, но смотрит в глаза сыну прямо. — Твой отец был прекрасным человеком: мудрым и сильным, понимающим и уважающим мои чувства. Таканэки долго подбирал его кандидатуру, — печально усмехается Аси. — Если бы не обстоятельства и не моё глубинное горе, засевшее в моём сердце навечно, возможно, новое чувство и расцвело бы во мне. Я была в какой-то степени счастлива с твоим отцом, Юнги, — она мягко обхватывает руку сына улыбаясь ему ласково. — Не нужно думать, что ты родился в ненависти и насилии. Большего уважения и почитания, чем от твоего отца, я не получала ни от кого, даже от собственных родных. Я прожила с ним пять лет, наполненных покоем и тихим счастьем. Я знала, что Тэцуйя жив и здоров, и что брат следит за его судьбой и благополучием. Но это всё было обманом. Таканэки безжалостный человек, лишенный всякой благодетели и чести. Тэцуйя грудным младенцем был отдан в детский приют, и о нём тут же забыли. Мой брат понятия не имел что с ним и где он. Я узнала об этом уже после твоего рождения, когда смогла хоть чуточку уйти из-под душащего контроля твоего дяди.

Юнги дрожит мелко, и почему-то свеженабитое тату начинает ныть остро в изгибе шеи. Он знает каков его дядя, и, наверное, сам недалеко от него ушёл, но жестокость старшего, проявленная к единственно родному человеку заставляет его сердце сжиматься. Тысячи мыслей роятся в его голове — а сам он как поступает с матерью? как поступил с любимым омегой? и как собирается с ним поступить ещё? Альфа гонит эти мысли прочь, не время сейчас, потому что должен услышать слова матери в трезвой памяти.

— Через полгода погиб твой отец. Я не могу утверждать, что брат приложил к этому руку, но то, что он умер в странной автокатастрофе, в тот самый момент, когда он поддержал меня в борьбе с Таканэки, когда попытался помочь с поисками Тэцуйи, говорит о многом. Ещё через год брат забрал тебя. Я осталась совсем одна, без надежды и без сил... без моих детей. И всё-таки я выжила. Боги зачем-то оставили меня жить на этой земле, где у меня нет никого...

— У тебя есть я, — сорвалось с губ альфы, — и всегда был.

— Только тогда, когда это позволял Таканэки. Я не имела права на ласку к собственному ребёнку, мне не позволялось вмешиваться в твою судьбу, и все наши встречи проходили под его контролем. Ты ведь сам всё это знаешь.

— Знаю, — глухо отозвался Юнги, пряча взгляд от матери. — Зачем ты ездила к дяде? Что он тебе сказал?

— Я потребовала вернуть мне семью! Моих сыновей! Я ведь тоже дочь своего отца, и во мне течёт поганая кровь Масахито, как и в тебе, и в Тэцуя! Вы мои наследники, и будете моими союзниками! Два сына — моя опора и гордость, моя сила! Пусть прошло много времени, но я его зря не теряла. Я смогу противостоять оябуну! У меня есть сила, деньги, связи!.. Я смогу... если ты будешь рядом со мной... Ты и Тэцуйя.

Аси замирает выжидающе, и глаза её горят заражающим огнём, в котором надежда и искреннее чувство уверенности. Юнги тоже замер, и тоже смотрит. Да только в чёрных глазах альфы больше настороженности и беспокойства за рассудок матери.

— Ока... не говори этого. Никогда и никому. Ты помнишь, кто сейчас перед тобой?

— Разве не мой сын? — это прозвучало столь по-детски наивно, что Юнги откровенно пугается, не сходит ли его мать с ума.

— Перед тобой вакагасира клана, ока. Предать оябуна — это предать весь клан. Они моя семья, мои старшие и младшие братья...

— Твоя семья — это я! Это Чимин! А твой единственный брат — это Тэцуйя! И ты никому ничего не должен!

Юнги подскакивает с колен, отряхивая от себя руки матери. Его строгий взгляд не сулил ничего хорошего для заплаканной и истощенной воспоминаниями женщины.

— Я сделаю вид, что не слышал твоих последних слов, а ты — что никогда их не говорила. И на этом всё.

Он ушёл, оставив разбитую мать рассыпаться на осколки от всех вновь пережитых воспоминаний, и лишив надежды, что утекла у неё из рук. Юнги не готов к этому. Кровь альфы стынет и закипает в тот же миг от предложения собственной матери. Каково это — чувствовать предательство от родного человека? Как пережить смерть любимого и близкого? Его мать знает ответы... и Чимин тоже.

*

Слова Аси застряли в голове мужчины: «Твоя семья — это я! Это Чимин!», и всё кружились в голове. Думал ли он об омеге, как о своей семье? Да. И никого другого рядом с собой не видел. С детства альфа знал и верил — семья — это его клан, где младший подчиняется старшему. И так испокон веков, неизменно. И мысли покинуть клан, равнозначны мыслям о предательстве.

«Твой единственный брат — это Тэцуйя!», — человек, которого он ни разу не видел, как и собственная мать. Но почему у неё столько надежд на него? Неужели у женщины атрофировалось чувство реальности, или она и правда не в ладах с головой, раз верит в это? Что может сделать для неё чужой, по сути, человек, не знающий сущности клановой иерархии, не понимающий, а может и вовсе не принимающий её основных ценностей — подчинения и собачьей преданности? Кровное родство не означает родства духовного. Может его брат человек абсолютно далёкий от их мира криминала и преступности, и, скорее всего, это так и есть. Тэцуйя, или как там его зовут, может быть клерком в офисе, посыльным на почте, поваром в кафе, да мало ли кем он может быть!

За всеми этими мыслями, Юнги и не заметил, что думает о брате, как о брате, человеке, который ему близок, и судьба которого ему небезразлична. Он высчитал в уме — между ними девять лет разницы в возрасте. И, может у него уже семья — любящий супруг и дети. Может Юнги уже дядя, и у него куча племянников! Об этом он даже никогда не думал, представить себе не мог!..

Альфа мысленно приказывает себе остановиться, прервать этот поток наивно-слащавых мыслей. Он не имеет права забивать голову столь откровенным бредом. Видимо, мать «заразила» его этим — её горящие глаза и громкие слова о воссоединении семьи возымели на альфу слишком большой эффект.

Снова ночь проведена без сна, но и глупым мыслям Юнги не хочет предаваться. Он сам не спит, и другим не даёт — терзает своих людей на расстоянии, требуя найти омегу, что как сквозь землю провалился. Но альфа уверен — Чимину в этом «помог» Сан. Как жаль, что Юнги не перехватил этого невероятного мужчину-воина, потомка древнего самурайского рода до того, как это сделала его мать. Но, Сан не тот человек, что стал бы служить против воли, значит его выбор был осознанным, и помыслы Аси были близки и самому воину.

Если бы и у Юнги был такой близкий человек, что разделял бы его взгляды, веря ему и сам делясь своим видением мира, альфа чувствовал бы себя не таким половинчатым, и не подвергался бы стольким сомнениям, что испытывал сейчас. Минги его человек, но не настолько близкий, каким бы мог быть... Тэцуйя? Зачем мысли вновь возвращаются к нему? Почему Юнги не может забыть о нём, человеке, которого совсем не знает? Но теперь другая мысль начинает свербеть в мозгу — а почему он не может узнать о нём? А ведь он может! Может найти его! Юнги практически всё подвластно в префектуре, найти человека для него простое дело, но... Но. Глава клана может расценить это, как угрозу, как предательство семьи — разыскать и привести бастарда в семью.

Снова сомнения, снова разрывающие голову мысли... К утру решение пришло само собой, и, почему-то, альфа был уверен в нём.

Человек, посланный им с поклоном к дяде, вернулся в то же утро, сообщив, что вакагасира может приступать к делам, и вернуться в город.

Аси не ждала сына, но он пришёл, поклонился почтительно, и присел, расправив широкие плечи, скрестив ноги. Глаза, в которых застыли сомнения ночи, горели странным огнём, но всё же смотрели решительно на женщину.

— Если я начну поиски, об этом сразу доложат оябуну, а я не смогу убедить его в том, что это не предательство по отношению к нему. Поэтому... я сделаю это через других лиц.

Громкий выдох, сорвавшийся с губ женщины, казался тихим вскриком, и руки, прижатые к груди, задрожали. В глазах была буря из неверия и надежды, а слёзы, выступившие на них, говорили о великой радости.

— Юнги! Мой мальчик!..

— Не нужно, ока. Не смотри на меня с такой надеждой. Я обещаю — я найду его, но не для той цели, что ты пытаешься преследовать. И я ещё раз повторю — забудь об этом, ока, я не предам дядю, не предам свой клан. И в том, что происходит сейчас, есть и твоя ошибка, признай это.

— Признаю. И несу наказание всё это время. Но, вспомни сын, что любил говорить твой отец...

— «Время разбрасывать камни, и время собирать их» — я помню. Но не я их разбрасывал, и брать такой груз на свою душу не собираюсь.

— Так ли уж, Юнги? Мне кажется, ты достаточно наворотил «камней», похлеще, чем сам Таканэки.

— Не приплетай Чимина к этому, — грозно ответил альфа, поднимаясь с колен. — Я всё сказал. Жди с новостями, но больше не разговаривай со мной об этом.

Юнги покинул остров в тот же день.

*

Йокогама встретил его закатным солнцем, привычным шумом портового города, но, казалось, воздух здесь теперь был совсем иным, и Юнги это чувствовал. «Чёрные пиджаки» захватили власть — весь город принадлежал «Яматэ», теперь уже «Якудза». Это было странное чувство. То, что могло восприниматься как предательство идеалам клана, на деле привело к его дальнейшему величию, практически к неограниченной власти. И уместно ли было такое сравнение — не ответил бы никто. Вот и сам Юнги не ответил бы, были ли действия Таканэки вероломными, и не являлся ли сам глава отступником.

Мысли прерываются в тот момент, когда автомобиль тормозит у особняка Таканэки. Тот ждал племянника с распростёртыми объятиями, но пронзительно сканирующими глазами.

Короткое приветствие, и мужчины усаживаются на татами, а слуги ставят перед ними холодное саке и ароматные закуски. Юнги удивился этому выбору дяди — Таканэки придерживался более европеизированного образа жизни: дорогой виски, брендовые костюмы, западные манеры держаться в обществе; а тут перед Юнги словно сидел знатный средневековый вельможа в шёлковом расписном хаори с короткими рукавами, поверх белоснежного дзюбана{?}[Дзюбан — это верхняя плечевая одежда в виде прямого халата]. Но вместо традиционной широкополой хакама, на ногах были обычные суконные брюки. Густые волосы с проседью, были гладко зачёсаны наверх, а в руке — нефритовые чётки, и в сизой дымке благовонных палочек, расползавшейся по всей комнате, приземистая фигура Таканэки смотрелась впечатляюще.

Таканэки не задержал племянника надолго, спрашивая ни о чём, интересуясь поверхностно о предстоящих делах вакагасира, лишь раз упомянул свою сестру, обозначив её приезд. Но старший глаз не спускал с Юнги, пронзая насквозь острым, как бритва, взглядом.

Юнги долго ещё видел этот взгляд перед собой, и абсолютно правильно понимал — он уже под подозрением, его уже проверяют, а может и следят. Сидя в машине, отвозившей его в собственный пентхаус, альфа обдумал свой дальнейший ход. Ни он, ни Минги не смогут и шагу сделать под колпаком оябуна, но был человек, обладающий реальной властью и являющийся в некоторой степени независимостью от Таканэки. Его номер он набирает находясь уже в своей квартире.

*

Не смотря на поздний вечер Намджун всё ещё в рабочем кабинете, и он не спешит покидать его. Ему действительно некуда спешить, не к кому...

Теперь все его дни — беспробудная работа, а ночи — беспросветная тоска. Сам альфа теперь — одна болевая точка, куда ни ткни — кровавые надрывы сожаления, а в голове — вечная мигрень воспоминаний. Но мужчина словно упивается этими муками — ни на минуту не даёт себе забыть, он не заслужил забвения.

Окружной советник отказался переехать в более престижный район, переселиться в комфортабельную квартиру, и живёт всё в том же Ёконаи, в двухкомнатной квартирке с серыми стенами, где даже тени в углах напоминают ему о Сокджине, и кажется аромат пурпурной розы до сих пор витает там. Хотя всё это — обман воспалённого сознания.

Сенатор устроил для своего погибшего супруга пышные похороны на одном из самых дорогих и престижных кладбищ города, заказав шикарное мраморное надгробие, на могиле которого каждый день появлялись свежие ароматные букеты роз. Кажется, мужчина уже протоптал туда дорожку своими каждодневными приходами — ещё огромный плюс в копилку репутации окружного советника, безутешного вдовца, потерявшего семью при столь трагических обстоятельствах, но огромный минус нравственности и совести альфы, не сберёгшим самое дорогое в его жизни.

Звонок в столь позднее время не вызывает удивления, но имя, высветившееся на дисплее, вызывает недоумение, а после, и отторжение.

— Сенатор Ким?

— Не могу сказать, что рад слышать Вас, но всё же — чем обязан?

— Я хочу попросить Вашей помощи, Намджун, — Юнги сразу переходит к сути разговора.

— Да неужели? — сарказм в голосе сенатора, как и ненависть, чувствуется за версту. — Сам Мин Юнги просит помощи?

— Да. И поверьте, я в долгу не останусь. Нужно найти для меня одного человека.

— Кажется Вы меня с кем-то путаете, я Вам не ищейка. Приказывайте своим цепным псам, а мне — не смейте.

— Во-первых — я прошу, а это будет только первый и единственный раз, сенатор Ким. Во-вторых, я заплачу за информацию.

— Мне не нужны никакие Ваши деньги, и роль личного детектива я играть не намерен.

— Речь пойдёт о Вашем супруге, сенатор Ким.

Намджун чувствует странный треск внутри, будто что-то лопнуло, а после — разлившийся по всему телу жар. Воздух застыл в лёгких, и альфа понимает, что не чувствует своих ног. Мужчина делает неимоверное усилие, поворачивает голову, будто Юнги стоит перед ним сейчас, и хриплым голосом скрипит в трубку:

— Сучий сын! Не смей упоминать его имени! Я не посмотрю на твою грёбаную должность в клане — глотку перегрызу...

— Информацию о Вашем супруге Вы получите, как только выполните мою просьбу. Но!.. Это должно остаться только между нами. Мой дядя не должен узнать об этом никоим образом. Поверьте, это и в Ваших интересах.

Из горла выходят только хрипы и царапающие звуки, но всё же Намджун сглатывает, выдыхая воздух судорожно, и вскакивая в гневе.

— Как... ты, поганая псина Таканэки, смеешь спекулировать именем моего покойного супруга? Ни в тебе, ни в твоём родственнике нет ничего человеческого...

— У Вас будут доказательства на руках, господин сенатор. Просто, помогите мне.

Это было сказано так покорно-тихо, что Намджун замирает, а этим пользуется его собеседник.

— Нужно найти одного человека. Сейчас ему примерно около тридцати шести лет. Сразу при рождении он был отдан в детский приют, начните именно с них. Возможно, он был записан под фамилией отца. Точную информацию с датой рождения и именем родителя Вы получите от моего личного помощника.

Намджун сбрасывает звонок, чувствуя поднимающуюся из глубины сердца невероятную дрожь, охватившую сильное тело. Он падает в кресло, понимая, что ноги его не держат. Сердце, бившееся под горлом, теперь падает в ноги, как и кровь, отхлынувшая от лица. Слова Мина кажутся ему кривой и злобной насмешкой судьбы — потерять самое дорогое и вновь быть обманутым призрачной надеждой — это худшее, что можно пожелать человеку. Намджун взрослый и серьёзный человек, испытавший немало тягот и лишений, понимающий, что жизнь — не сахар, и что в ней совсем нет волшебства. Тогда почему он, как наивный ребёнок, поверил чужим словам, отчаянно зацепившись за столь больное для него — «Ваш супруг». А ведь Мин ничего не обещал конкретного, лишь смутное «информация о нём». Это его больной мозг прямо сейчас додумывает всё остальное: что Джин жив, что альфа сможет найти его. Пусть даже и не вернёт его, и останется непрощённым до конца своих дней, но одна мысль, что его прекрасный Сокджин где-то есть на этой земле, делает альфу неимоверно счастливым.

Писк входящего вызова по гарнитуре внутреннего соединения, отвлекает альфу. Из аппарата доносится тихий голос личного секретаря:— «Господин сенатор, будут какие-либо ещё указания на сегодня?» — его уставший тон говорил, что «сегодня» уже стало «вчера», и Намджун, бегло посмотрев на свои часы, понял, что уже далеко за полночь.

— Можете идти. Спасибо за проделанную работу.

Не успел облегчённый выдох сорваться с губ секретаря, как он сменяется на горестный, услышав громкое:

— Нет! Стойте!.. Зайдите ко мне немедленно.

Спустя несколько секунд, строго вытянувшийся секретарь стоял перед сенатором, с готовым раскрытым блокнотом для записей.

— В кратчайшие сроки нужно найти одного человека. И запомните — дело строго конфиденциальное...

Если уж судьба кинула ему в лицо этот вызов, то он принимает его. И пусть он не знает, что ждёт его в конце — может вторая «смерть» от горького обмана, или возрождение из пепла, в который он превратился после гибели Джина — альфа не знает, но принимает условия, впервые в жизни полагаясь на судьбу.

*

Кроме личного секретаря пришлось привлечь ещё одного надёжного технического специалиста, и под видом государственных инспекций или благотворительных визитов, пройтись по всем детским приютам префектуры, и поднять архивные документы. Это заняло больше времени, чем рассчитывал сенатор, но в его случае лучше дольше, но надёжнее, чтобы не возникло более никаких вопросов.

Намджун назначил встречу с Юнги через две томительные недели, уже имея на руках весомую папку. В полумраке одной из приватных кабинок дорогого ресторана не было столь заметным дикое волнение альфы, как и то, что его «гость» бледнее, чем обычно.

— Вы были правы, господин Мин, — сразу перешёл к делу Намджун. — Ребёнок действительно был записан под фамилией отца, но имя в записи было изменено, а возможно, что попросту и не знали имянаречение от матери.

— Кто он? — Юнги сам удивился, сколь хрипло прозвучал его голос от волнения.

— О-о, Вы можете гордиться этим человеком, кем бы он Вам ни приходился. Я сам был удивлён некоторым фактам его биографии. Ни дата рождения, ни фамилия не были изменены, а значит за его судьбой следили, по крайней мере — в первое время.

Перед Юнги выкладывают какие-то файлы с карточками одного мальчишки — темноволосого и кареглазого. Фотокарточки менялись по годам, и альфа пытался разглядывать их внимательно, но на глазах — словно белая пелена, текст плывёт перед его взором. Так вот как выглядит его брат — высокий, угловатый молодой альфа, и почему-то эти черты лица — широкие скулы, глубоко посаженные ясные глаза, тонкие губы, волевой подбородок — кажутся ему странно знакомыми.

— Как... как он выглядит сейчас? Где живёт? У него есть семья? — вопросы сыпались безостановочно, но тихо, словно Юнги боялся услышать ответ.

— Он достаточно знаменит, если Вы об этом. Конечно, ведь он один из сильнейших спортсменов по джиу-джитсу, обладатель чёрного пояса, чемпион Азии и Европы, а после, и основатель сети школ по айкидо. Мастер знаменит не только своими победами, но и достижениями своих учеников.

— Его отец... был в прошлом спортсменом, — нервно сглатывает Юнги, чуть задрожавшей рукой притягивая к себе ближе фото молодого мужчины в белом кейкоги, обвешанного медалями на крепкой шее. — Так... что на счёт его семьи? Были ли у него... близкие? — Юнги уже спрашивает о нём в прошедшем времени, потому что уже всё понял. Не узнать его было невозможно. Так почему он задаёт вопрос, ответ на который и так знает?

— Нет, семьи у него не было. Только близкие друзья, — Намджун притих, осторожно смотря на сидящего напротив альфу, и тоже говорит о нём в прошедшем времени. — Но... он человек, который создал себя сам — сильный духом и телом, смелый в поступках, и предельно честный — так о нём отзывались многие. Вы действительно можете гордиться таким достойным человеком.

Теперь оба молчат. И каждый утопает в своей мысли — готовы ли они озвучить друг другу финальные слова, а главное — готовы ли они услышать их. Намджун словно в огне горит, ёрзает в бархатном кресле, сжимая вилку в руке, дышит через раз, ждёт. Юнги не может поднять глаз, уставившись невидящим взглядом на холодное блюдо перед ним, к которому он ни разу не притронулся. Он уже ничего не ждёт — всё сразу понял, но не всё принял. Голова кружится, и словно вот-вот взорвётся.

— Я выполнил свою часть сделки, — хрипит Намджун, не замечая, как плавно гнётся металл в его руке от напряжения. — Теперь Ваша очередь, Юнги.

— Да? — Юнги словно ото сна очнулся, вскидывая покрасневшие глаза на сенатора. — Да... моя... очередь, да. Но... Вы не сказали его имени. Не сказали, как его... зовут.

Зачем Юнги добивает себя этим вопросом, ведь знает ответ лучше, чем кто-либо. Наверное, это у них семейное — делать больно другим, но ещё больнее — самому себе.

— Да? — теперь Намджун выпадает из прострации. — Правда? — дрожащими руками он тянет через весь стол последний лист файла, не оставляя для Юнги никакой надежды.

— Сайто Чикара. В графе «отец» — Сайто Йоши. Ошибки быть не может.

Ошибки быть не может. Потому что он сам весь ошибка. Одна сплошная ошибка. И все его поступки, все его мысли — ошибка, а для Чикары — роковая.

— Что с моим омегой? — голос сенатора, в котором уже звучат стальные нотки, приводит Юнги в себя. — Где Джин? Ведь он же жив, так?

Надежда дышит в его хриплом голосе и плещется в его чёрных глазах. Юнги берёт себя в руки.

— Да. Ваш супруг жив. Он находится под защитой моей матери, и он в относительном порядке.

— Мне нужны доказательства! Я хочу его видеть!

Юнги жестом даёт сигнал стоящему за его спиной Минги, и через несколько секунд на телефон сенатора приходит уведомление. Намджун трясущимися руками открывает загруженное фото, где Сокджин запечатлён на моменте подхода к трапу частного самолёта, и рядом с ним находился младший омега Пак.

— Фотоснимок был сделан вчера. Лайнер принадлежит моей матери.

— Я хочу поговорить с ним!.. Хочу увидеть его!..

— Ваш омега знает, где Вы живёте, знает Ваш номер телефона, знает о том, что Вы считаете его мертвым. Если бы он захотел — дал бы Вам знать о себе. Его никто не удерживает. Более того — омега Ким абсолютно свободен в своих передвижениях, и в любой момент может уехать куда угодно. Но он этого не делает, так же как и не дал знать о себе. Значит — Ким Сокджин решил, что так для него лучше.

— С ним ведь... всё в порядке?

— Да. В этом Вы можете быть уверены. Спасибо за помощь.

— Последний вопрос, господин Мин, — слова Намджуна заставляют замереть на месте уже уходящего мужчину. — Кем Вам приходится этот человек, которого Вы искали? Кто он Вам?

Секунды тянутся бесконечно, Юнги мешкает, озирается на месте, как потерянный, но всё же говорит хрипло в первый и последний раз в жизни:

— Мой брат.

*

Покров ночи не скроет бледного лица мужчины, а шум ночного города не заглушит бешеного ритма его сердца. Ни одно возношение богам не замолит его греха, пусть совершённого и по незнанию — это не умаляет человекоубийства, совершённого им.

Юнги застыл изваянием перед выходом из ресторана, не в силах сделать шага, пока Минги не окликнул своего хозяина осторожно. Видимо, альфа только сейчас сделал вздох, потому что лёгкие обожгло воздухом, а сердце забилось так, что готово было пробить грудную клетку.

Минги ждал указаний, всё так же смотря насторожено на вакагасиру. Пусть он и не слышал содержания разговора между Мином и сенатором, но видел его бледное лицо и побитый взгляд.

— Готовьте самолёт. Летим на Якусиму.

Юнги не собирался сразу отправляться к матери, и даже прямо сейчас не был уверен, что поступает правильно. Но ждать не имело смысла. «Время собирать камни» — слова отца, которого он почти не помнит, вновь прозвучали в его голове, но альфа вспомнил лицо матери, что осторожно подводила его к этому. И, видимо, небесам так угодно, что «разбросанные» в прошлом ошибки других будет теперь собирать он сам. Понимание того, что он стал консистенцией, вобравшей в себя всю гамму ненависти, лжи, предательства, боли, что испытывали его близкие, породившие его самого, накрывает альфу медленно, но верно. И оттого, что он выберет сейчас — верность долгу или верность родному человеку — зависело многое, если не всё.

Он добрался до Якусимы за каких-то полчаса, хоть и хотел бы оттянуть этот момент надолго, а может и не столкнуться никогда.

Как ни странно на острове никто не спал — Аси словно ожидала его визита, — но когда Юнги увидел за её спиной статную фигуру Сана, сердце его упало в бездну от сладкого волнения и предвкушения.

— Его здесь нет, — опережает мысли сына Аси, имея ввиду Чимина. — Он в надёжном месте, которое оставил для него его старший брат, — женщина смотрит испытывающее, глазами прося не спрашивать о большем. — С ним всё в порядке, Юнги.

— Если скажу, что я рад этому — тому, что его сейчас нет рядом, поверишь ли, ока?

— Значит, боги милостивы к тебе, сын, а главное — милостивы к нему.

— Сан? — Юнги смотрит прямо в глаза молодому воину. — Госпожа доверила тебе незнакомого, но неравнодушного её материнскому сердцу, юношу. Я же доверяю тебе нечто большее — своё сердце, которое навечно в руках этого омеги, а может и свою жизнь. Поэтому... я прошу, Сан-доно{?}[Уважительное обращение к равному или высшему, в древности использовался при обращении самураев друг к другу.], береги его, как зеницу ока.

— Я польщён этой честью, оказанной Вами, Юнги-сама, — мужчина коротко кланяется, удивлённый словами вакагасира, и незаметно косит взгляд с сторону госпожи Аси.

Та понимает сразу — что-то случилось. Что-то, что серьёзно повлияло на её сына. В его тёмных глазах она видит осознанное и принятое решение, а ещё боль... пронизывающую, ломающую нутро боль.

Жестом руки она просит Сана оставить их. Тишина воцаряется между ними, и страшно обоим её нарушать.

— Ты ведь нашёл его, так?

— Да, ока... нашёл.

— Он мёртв? — женщина сразу обрубает концы своей надежды.

— Да, — Юнги тоже не щадит её, но отводит взгляд, когда протягивает уже знакомую папку. Повторять слова сенатора, о том каким был её сын, он не станет, лишь произнёс то, что мучило его всё это время: — Он был лучше, чем я.