Глава 9

========== Глава 9 ==========

Комментарий к Глава 9

https://vk.com/wall-208720449_301 - Крис Ву

Чайна-таун. Йокогама.

— Не ёрзай, паршивец, — Бо с силой надавливает на торс омеги, заставляя того лечь на живот. Хлипкая медицинская кушетка поскрипывает под ним, а в ушах — приглушённое жужжание машинки. Тэхён жмурится сильнее, в ожидании невыносимой боли, но её почему-то нет. Он распахивает глаза, встречаясь с ухмылкой Бо. Тот развалился на кожаном диванчике, неприлично раздвинув ноги в широких штанах, и скрестив руки на груди. В глазах его — откровенная насмешка.

— Что? Думал будет больно?

— Да, — тут же признаётся юноша, пытаясь кивать головой в подтверждение.

— «А ну, цыц!» — доносится приглушённое из-под медицинской маски, когда тату-мастер крепко фиксирует голову омеги, продолжая быстро и методично проводить по коже юноши вибрирующей иглой.

Изгиб тонкой шеи вытягивается руками мастера, а чернила аккуратно ложатся под кожу, выводя древний символ «тора» — знак тигра. Это метка его альфы, его невероятного и потрясающего альфы, который безоговорочно причислил никому не известного юношу - замухрышку к своей семье.

Тэхён сначала не поверил, когда Бо передал слова босса, и всё хлопал мокрыми от слёз ресницами, пока главный омега Чайна-тауна рассказывал, какая это невероятная честь — быть членом клана Чон, одним из его семьи, столь знатной и родовитой в Китае. Бо всё это говорил, а у самого в глазах полное непонимание — зачем боссу это надо? Но, не ему рассуждать об этом. Если Чон Хосок так повелел, значит он это выполнит.

И вот теперь омега собственными глазами смотрит, как на смуглой коже юноши проявляется перманентное «老» — тигриная поступь. Бо видит перед собой тщедушного Тэхёна, и даже с готовой меткой над острой ключицей, всё ещё не понимает, почему тот стал так близок господину, чем он смог пленить самого Чона Хосока. Да видимо стар он уже, и не понимает вкусов молодёжи, потому что ничегошеньки себе объяснить не может.

Тэхён лежит смирно, не шевелится, дышит буквально через раз, глаза прикрыл и длинными тонкими пальцами сжимает край кушетки. Его неверие прямо сейчас заливают чёрной тушью, а игла выводит доказательство — его альфа принял его. Возможно не как омегу, скорее, как младшего, о котором надо заботится и оберегать. Но даже так — это счастье для юноши. Впервые в жизни Тэхён кому-то нужен, его судьба, его жизнь для кого-то небезразличны. Слёзы против воли застилают глаза, думать об альфе без них не получается. Мужчина далеко от него сейчас, и не вернётся ещё очень долго.

Слёзы капают с подбородка, но Тэхён их не утирает, позволяя капать на искусственное покрытие кушетки, в которую он вцепился руками. Сердце его разрывается от переживаемого момента — его словно клеймит родной и любимый человек, для омеги это сравнимо с замужеством, но он не может даже ощутить аромат альфы, не может протянуть к нему руку, коснуться его... Тэхён плачет по Хосоку.

— Эй, обезьянка моя, что такое? — Бо взволнованно подскакивает с диванчика, присаживаясь на корточки рядом с юношей. — Тебе больно? Вроде не должно...

— Больно! Мне больно, Бо, — юноша всхлипывает несдержанно, хватаясь за запястье старшего омеги. — Очень больно.

— Что же ты, малыш? Не плачь, я тебе обезболивающие дам, — большие ладони старшего омеги утирают прозрачные капли, и в его чёрством сердце впервые за долгое время что-то сжимается и теплится.

— Мне больно без него, — золотые омуты смотрят на Бо так пронзительно, что старший просто не выдерживает: едва мастер татуировщик отходит, промокнув кожу салфеткой, сам осторожно накладывает защитную плёнку, и притягивает к себе на широкую грудь.

— Не плачь, Тэхёни, боссу бы не понравилось, что ты всё время льёшь слёзы. И меня бы отругал за это.

— Прости, Бо. Ты так добр со мной, как мама...

— Какая я тебе к чёрту мама?! Ты что удумал, паршивец? Я тебе не мама и не папа! — но в противовес своим словам притягивает юношу ещё ближе. — Ты теперь самый близкий для него человек, помни об этом, Тэхён. И никогда не забывай той доброты, что он оказал тебе. Ничто в мире не защитит тебя лучше, чем эта метка, получше любого оружия и телохранителя.

— Не забуду... никогда. Я его... очень люблю.

— О-оо, вон оно что?! — Бо смотрит с хитрой улыбкой, всё ещё обнимая хнычущего омегу. — Прямо-таки любишь? А ты когда в последний раз на себя в зеркало смотрел, малыш?

— Это не важно! Я всё равно...

— А ну замолчи! — Бо грубо одёргивает юношу, словно не он секунду назад прижимал его к себе участливо. — Послушай меня, гадёныш! Не смей даже думать о таком! Ты — не тот омега, что нужен боссу!

— Я нужен ему!.. — от собственной смелости Тэхёна потряхивает.

— Не тот, кто должен стоять рядом с ним, не его омега!

— Я! Я буду с ним рядом!

— Да с чего ты это решил?! Метка лишь для твоей защиты, не более!

— Потому что... — юноша затихает, нервно заламывая пальцы, сам боясь того, что говорит. — Потому что... никто не будет любить его сильнее, чем я. Никто!

Бо замирает, смотря в бархатные омуты глаз юноши, и в тот миг понимает — почему, за что босс выбрал его, этого неказистого омегу. Потому что в этих глазах альфа увидел самое главное — искренность! Не любовь, страсть, восхищение, а честность юного сердца, глубокую душевную открытость и веру, что рядом с ним всё возможно. Разве Хосок мог не плениться огнём этих глаз, в которых, без притворства, сколько искренности? Разве могло сердце альфы не откликнуться на эту неподдельную радость оттого, что они просто рядом, просто есть друг у друга?

Больше Бо не сказал ни слова, лишь снова прижал к себе, и позволил себе то, что не делал никогда — поцеловал легко в каштановые кудряшки. То, что Тэхён омега босса Чона больше сомнений не осталось.

*

«Ukiyo-E» вновь горит огнями, а Чайна-таун встречает нового босса. В квартале люди всё ещё верные клану Чон, но те пока притихли, покорно опустив взгляд перед «Красным скорпионом» — Ву И Фанем.

Альфа предстал перед своими подчинёнными крайне эффектно, так как он всегда любит, — в блеске и холёном лоске европейских брендов. Тонкое кашемировое пальто от Burberry, такого же глубокого коньячного цвета, что и глаза альфы, подчёркивающий их пьянящий цвет; мягкая ангора чёрной водолазки от Ralph Lauren обхватывала крепкий торс; чёрные классические джинсы подчёркивали длинные ноги с накачанными бёдрами; а великолепные ботинки челси ручной работы насыщенного шоколадного цвета, завершали образ.

Весь этот лощёный вид «правильного» альфы разбивали бритые виски и непослушные длинные каштановые пряди, а цепкий взгляд поверх шикарных солнцезащитных очков от Carrera, и вовсе был бунтарским.

В отличие от своего босса, его «свита» была столь разношёрстной, что глаза разбегались, цепляя то один, то другой стиль — от откровенно рок-н-ролльного до агрессивно-брутального. «Коулун» — наверное, единственная группировка, что «выросла» сама по себе, как дикая кошка на улице, без сильного клана и древней фамилии, а их лидер — беспризорник, карманник и мелкий вор, — не просто объединил вокруг себя уличные группировки, создав целый клан, но и стал одним из сильнейших и влиятельных боссов Триады.

Со временем, простое имя И Фань превратилось в экзотичное для китайцев — Крис, а мелкие шайки из района Коулуна — в крупнейшую группировку с одноименным названием. И если другие группировки Триады — «Вошинво» и «14К» — брали кла́новостью и строгой иерархией, то «Коулун» — массовостью — ни в одной из группировок Триады не было такого количества людей. А прямо сейчас, вся эта яркая и по-юношески дерзкая масса «брала» Чайна-таун.

— Даджё-Фань{?}[Босс, брат — обращение к мужчине с уважением], — Бо кланяется почтительно, но про себя цедит сквозь зубы, что ни за что не будет называть этого «иностранца» господином, а тот его даже взглядом не удостаивает.

— В кабинет с отчётом и бухгалтерией.

Бо челюсть сжимает, и опустив злющий взгляд в пол, покорно плетётся за новым боссом. В считанные минуты перед альфой раскрыты счётные книги, накладные, а в ноутбук загружена программа бухгалтерского отчёта. От старшего омеги не укрылось то, как мужчина быстро и продуктивно прошёлся по записям, какими отточенными и привычными были движения пальцев по клавиатуре, а светло-карие глаза пытливо просматривали таблицы. Кажется, их новый босс прекрасно обходится без экономиста.

Омега сталкивается с испытывающим взглядом светло-карих глаз — Крис ждал устного отчёта.

— Даджё, — Бо легко кланяется, а после, выкладывает перед альфой ключ от сейфа и флешку с шифрующей комбинацией для неё. — Все договора, а также касса и счета принадлежащие клану, теперь в Ваших руках.

— Ты давно служишь Триаде, Бо, и твоя преданность высоко ценится в клане. Поэтому я не буду отстранять тебя от должности.

— «Только попробуй, собака безродная!» — неслышно шипит омега, склонившись ещё ниже, словно выражая ещё большее почтение.

— Ты так же продолжишь служить, но теперь лишь мне. Запомни это хорошо, омега. Моё слово для тебя — закон.

— Я служу Триаде, босс, и подчиняюсь только ей.

— Значит — в первую очередь мне. И то убожество, что я застал здесь, должна быть в скором времени заменено. Будешь отвечать своей головой. Это элитный клуб или уличная забегаловка? Большей посредственности ещё поискать. Я разочарован всем, что видел пока.

— Этот клуб принадлежит семье Чон, и лично господину Хосоку...

— С этого дня он принадлежит мне! Одно твоё упоминание об этой паршивой кошке, которую почему-то именуют тигром, — и твой язык будет отдан на съедение моим псам!

— Да, босс, — холодок пробежал по спине омеги, всё же он, видимо, не до конца понимает перед кем стоит. — Какие будут указания, босс?

Крис ухмыляется довольно, откидываясь спиной на дорогую обивку кресла, взглядом подзывая кого-то из своих людей ближе.

— Доход Чайна-тауна неплохой, но может быть и лучшим. Сеть борделей плохо развита, и почти отсутствует игорный сектор. «Коулун» расширит сеть казино и сделает акцент именно на игорном бизнесе, — альфа небрежно бросает Бо папку с файлами, которую тот раскрывает медленно, словно это утренняя газета. Невольно вспомнились слова Хосока: «Ву, скорее всего, подомнёт под себя бордели и ночные клубы, он любит такое...». Всё-таки его господин был прав.

— Там указаны сроки реализации и объекты, — продолжил альфа. — Залы игровых автоматов, букмекерские конторы, тотализаторы и прочее. И чтобы всё было выполнено в точности, не люблю самодеятельность.

— Даджё-Фань...

— Моё имя Крис. Крис Ву. Запомни и это омега.

— Да, босс. Будут ли ещё указания?

— Осмотрю зал. Посмотрим, что здесь можно ещё спасти.

*

Крис проходит мимо персонала клуба, выстроившегося для приветствия нового хозяина. Альфа и глазом не повёл в их сторону, но задержался у барной стойки, потребовав себе воды с лимоном.

Тэхён оказался ближе всех к альфе, и рассматривал его, также как и все, кто сейчас присутствовал в зале, и то, с какой жадностью смотрели на босса большинство омег, говорило о том, что тот красив. И Тэхён признаётся себе — более, чем красив: выбеленная, ухоженная кожа, великолепно ламинированные тёмные брови, длинные ресницы, огромные карие глаза, капризно изогнутые, по-девчачьи пухлые губы, высокие скулы — да он был просто потрясающий... омега? Тэхён сам изумляеся своим мыслям, потому что знает — перед ним альфа. Этот колючий и жёсткий взгляд точно был не омежий.

Юноша пытается незаметно втянуть воздух, ощущая аромат парфюма. Исключительно парфюма. От альфы веяло невероятным Acqua di Gio от Armani, сочетающая горечь жасмина и легкую сладость мандарина.

Тонкая красная линия татуировки, выглядывающая из-под воротника дорогого пальто, оказалась кончиком жала скорпиона, и юноша, вперившийся взглядом в шею мужчины, не заметил такого же ответного взгляда — альфа рассматривал его татуировку «тора».

Казалось, стекло сейчас оплавится от яростного взгляда коньячных глаз, и бокал треснет от силы побелевших пальцев, сжимавших его. Сквозь аромат духов Тэхён чувствует лёгкую терпкость густого цветения бордовых пионов, но то было столь мимолётно, что юноше, видимо, показалось — от альфы исходил аромат ярости, а не нежных цветов.

— Шавка «Вошинво» с татуировкой тигриной поступи! Как ты посмел набить её, ничтожество?

Тэхён низко опускает голову, пряча взгляд от разъярённого альфы, но его заслоняет Бо.

— Босс, со всем уважением, но этот юноша — член семьи Чон. О метке распорядился сам господин Хосок.

— С глаз моих убрать! Отщепенцев Чона я не потерплю!

— Да, босс. Больше он Вам на глаза не попадётся, обещаю, — Бо расправляет плечи, полностью закрывая испуганного омегу за своей спиной.

— И пусть не воняет здесь своим зловонным цветком!

Крис немного истерично одёргивает полы пальто, словно пыль смахивает, а Бо замирает странно, чуть вытаращив глаза в удивлении. Более альфа и слова не сказал, стремительно покидая клуб, на ходу отдавая приказы своим людям.

Тэхён в лёгкой панике, и смотрит в большие чёрные глаза старшего омеги, не замечая откровенно удивлённые и злорадные взгляды вокруг — метка Чона стала для всех шоком.

— Но, как так, Бо?! — тихий голос юноши заставляет старшего омегу развернуться.

— Не думай об этом, Тэхён. Может даже оно и к лучшему, что ты покинешь этот клуб. Но... я не понимаю. Ты слышал его слова, Тэхён? — но в бархатных глазах юноши Бо видит лишь набегающие слёзы непонимания. Он встряхивает его крепко, приводя в себя. — Ты пахнешь, Тэхён! Хоть я этого не чувствую, но босс почему-то тебя учуял! Что это значит, чёрт тебя побери, обезьянка?

— Пахну? Я... я не знаю.

Бо осматривается бегло, резким окриком разгоняя персонал, притихнувший за подсматриванием и подслушиванием, и шепчет тихо:

— Не нравится мне этот новый босс, шкодливый, слишком гладкий-сладкий, аж противно. Боюсь, я чуток недооцениваю его. Так что... отошлю-ка я тебя подальше, и от греха, и от босса.

Тэхён снова глотал слёзы, осматривая уже привычный зал, смотря на людей, которые в какой-то степени стали для него близкими. И сейчас он покинет это место, где встретил его, и полюбил. Эта мысль разрывает его сердце и заставляет плакать сильнее. Казалось, весь зал был пропитан ароматом тамаринда, ароматом его альфы, и в свете неона отсвечивают его умопомрачительные кроссовки — здесь всё так напоминает Хосока.

Имя альфы острым ударом отзывается в юном сердце, и все мысли лишь о нём и днём и ночью, и это место, пусть хоть это и ночной клуб с элитным борделем, для юноши словно родной дом, а Бо — родитель, которого он уже и не помнит, пусть порой жёсткий и грубый, но родной и близкий. Тэхён смотрит в глаза старшего, проглатывая болючий ком.

— Всё, что ни происходит — всё к лучшему, — шепчет тот спокойно. — Я всё устрою. Не стоит тебе пока появляться в квартале. У меня есть связи в префектуре, ты будешь жить и работать в городе. Не бойся ничего, обезьянка моя.

— Не буду боятся, — решительно произносит юноша.

— Помни всегда кто ты, какой семье принадлежишь.

— Помню, и не забуду.

Не забудет, и будет ждать. Пусть он остался почти один — омеге не привыкать быть одному, но теперь его одиночество словно ожидание, и он не будет тратить его впустую, а наполнит чувствами — никто не запретит ему любить, никто не запретит ему ждать, как и надеяться, что когда-нибудь всё это будет взаимно.

***

Два месяца спустя. Остров Якусима. Восточно-Китайское море

Семь тысяч лет{?}[именно столько лет древнейшему дереву на земле, расположенному на острове Якусима — Дзёмон Суги — кедр-яку] — это больше, чем вечность. Так казалось маленькому мальчику, что смотрел на Дзёмон Суги — дерево, ставшее символом этого острова, попавшим в историю, как самое древнее создание на земле. Но прямо сейчас, стоя перед тысячелетним кедром, Юнги, который давно уже не маленький мальчик, думает, что вечность — это всё же временное решение, пока не определится начало и конец.

Новый день на острове встретил альфу многоголосой тишиной реликтового леса. Наверное, поэтому его мать постепенно сходит с ума — не свихнуться от этой красоты и величия природы вокруг, давящей на тебя, приминающей, сжимающей тебя до крупинки, невозможно. Альфа вдыхает влажный аромат мха и кедров, вылавливая глазами солнечную рябь сквозь ветки и густую листву. Комореби... — тени и узоры от соприкосновения света и природы, причудливые формы, что никогда не описать обычным словом «солнечный свет». И, наверное, это сердце виновато, что альфа видит в этом узоре светлые блики прядей, нежный взгляд, тихий смех... Юнги видит лишь лицо Чимина.

Решение как-то пришло сразу — где, если не здесь, среди воплощения самой вечности, сделать это — выбить на коже своё «вечное»? Юнги выбрал бы это место, даже если бы не был сослан сюда. Но сама судьба так распорядилась, значит — всё верно. Как верно и то, что принять он это должен через боль. Он выбрал бамбуковый стил и охровые чернила, не позволяя механическому шуму тату-машинки, столь чужеродному для этого места, нарушить гармонию звука и света. И это гораздо больнее, чем вибрация иглы. Но Юнги готов выдержать раскалённое клеймо, лишь бы запечатлеть навечное «ран» — символ орхидеи, что расцветает чёрным иероглифом прямо в изгибе шеи.

Его татуировщик — искусный мастер, что долгие годы рисовал на бледной коже альфы один рисунок за другим. И, кажется, молодой мастер с тонкими, но крепкими руками, понимает, что впервые выводит не символ клана, а символ глубокого чувства.

Боль пронизывает всё тело альфы, но мысли, одолевающие его, не дают задуматься об этом. Юнги всю жизнь был собственником — то, что принадлежит ему не должно касаться чужими руками, смотреть чужими глазами, говорить чужими устами. Но почему-то сейчас альфа хочет, чтобы о его чувстве, его боли и нежности узнали все. Вот почему, кроме иероглифа «ран», у выемки между ключиц, «расцветает» сам цветок — призрачная орхидея, а на рёбрах, у самого сердца, появляется тонкая ветка с бархатными цветками яблони. Альфа словно в «объятиях» своего омеги, но он бы всё отдал, чтобы сейчас его обнимали маленькие руки его нежного мальчика.

Образ омеги перед глазами и днём и ночью, волнение за него не покидает сердце альфы, но мысли о друге... потерянном друге, заставляют напрячься. Татуировщик чувствует это, и замирает, смотря вопрошающе.

— Продолжай, — хрипит альфа, распластавшись на циновке, прямо на земле, краем глаза замечая приближающегося охранника.

— Юнги-сама, госпожа приглашает Вас в свою минка.

— Я приду, — коротко бросает мужчина, чувствуя влагу антисептика на коже.

Солнце клонилось к закату, когда альфа вернулся из глубины острова к поместью матери. Тропинка, шедшая от тысячелетнего кедра, петляла меж таких же старых деревьев, покрытых сизовато-зелёным мхом. Нога альфы мягко ступала по гладким доскам, которыми была устлана вся дорожка. Один раз тропа проходит под огромным раздвоенным и полым пнём, которому, как и всему здесь, сотни лет. Странное волнующее ощущение, когда проходишь сквозь него, словно через портал времени и пространства, попадая из современного мира в мир параллельный. Юнги остался бы в нём, и привёл бы сюда своего омегу, чтобы вместе с ним прожить всю оставшуюся жизнь.

Альфа ухмыляется своим мыслям — с каких пор цели о сильном и могущественном клане и власти, сменились глупыми мечтами о сладко пахнущем омеге и спокойной, счастливой жизни рядом с ним, а где-то на периферии маячат мысли о детях, о сыне... Бред. Юнги коротко мотает головой, словно отряхивая мысли, как наваждение. Не время всему этому сейчас. Чимин принадлежит ему, только ему, до конца жизни, до конца существования мира, и даже после него! И всё это будет позже непременно!

У самой кромки леса стоят его люди в ожидании своего господина. Телохранитель занимает место слева, чуть впереди него. Их матовые автоматические пистолеты, выглядывающие из-под полы чёрных пиджаков, смотрелись и чувствовались здесь, среди таинственного реликтового острова, странно и чужеродно. На самом альфе свободно струилось атласное хаори{?}[Хаори — это верхняя одежда в виде куртки со стоячим воротником и широкими прямоугольными рукавами], поверх простой белой майки, и в широких хакама{?}[Хакама — это штаны, внешне очень похожие на юбку], традиционного серого цвета — здесь, на острове, Юнги позволил себе вольность отказаться от строгих пиджаков и брендовых туфель.

Он осторожно касается широкой ладонью своей груди, чувствуя под пальцами ещё чуть пульсирующую боль, и одновременно испытывая невероятное наслаждение оттого, что теперь он «мечен». Его внутренний зверь скулит довольно, но скребёт ногтями по сердцу — ему отчаянно не хватает аромата омеги — сладости спелого красного яблока, что и не плод вовсе, а дивный цветок!

Аси улыбается довольно, завидев своего сына, а Юнги понимает, что его мать снова пьяна.

— Ока-сама, как твоё самочувствие? — мужчина почтительно кланяется.

— Прекрасное, — коротко и радостно кивает женщина, жестом приглашая сына на татами.

Её глаза блестят ожиданием, таким по-детски нетерпеливым, что даже маленькие ладошки подрагивают.

— Покажешь?

Юнги молча и медленно опускает ворот куртки, оголяя широкие плечи и крепкую грудь. Среди сизовато-чёрного узора татуировки, покрывавшей весь торс и руки альфы, выделялись бледно-розовые лепестки яблони и белый цветок меж ключиц. Но не этого так жаждала Аси — её глаза впились в символ «ран», и чуть пьяная улыбка расплывается на её тонких губах.

— Да-а, она прекрасна, — пальцы покалывает от желания коснуться, но это не её прерогатива, — плавных линий иероглифа будут касаться другие тонкие пальчики. И женщина горячо возносит молитву духам предков, чтобы такое произошло. — То, что ты пометил себя его знаком, не значит, что он стал принадлежать тебе! — неожиданно резко заявляет женщина, выпрямляясь и подавая знак служанке снова наливать, но мужчина удивляется, что на этот раз наливают не саке, а горячий красный чай.

— Не волнуйся об этом, ока. Мой омега прекрасно знает, что принадлежит лишь мне. Я найду его быстрее, чем ты думаешь.

Аси снова улыбается, с удовольствием отпивая дымящийся напиток из тонкостенной фарфоровой пиалы.

— Я расскажу тебе кое о чём, Юнги. Может потом ты не будешь столь самоуверен, — на вопрошающий взгляд сына, она лишь продолжила с улыбкой: — Когда наш мир разделился на стихии, и в небе засиял первый луч солнца, на земле появились первые цветы. Среди всего буйства детей земли, более всех выделялся один цветок, прекрасней которого не было. Его тонкий стройный стебель венчало безукоризненное в своей гармонии соцветие. Скромные зелёные листья питали его, корни держали, давая крепкую опору. Все вокруг любили его, всем он был по нраву, и восхищения о его царской красоте и скромном нраве сыпались ото всех. Но что вызывает восторг у одних, вызвало зависть и ненависть у других.

— К чему всё это, ока? — Юнги нетерпеливо перебивает мать, скаля уголок губ, отказываясь от напитка. — Может лучше тебе отдохнуть? — откровенно намекая на её пьянство.

— Знаешь, что сделали с этим цветком? — чуть громче восклицает женщина, так, что Юнги замирает под её чёрным взглядом. — Растоптали! Оборвали листья, уничтожили бутоны! Вырвали с корнем! Вот, что делает желчь зависти со всем живым на земле. Они просто уничтожили его, в ярости от понимания, что никогда не смогут превзойти белый цветок.

Юнги снова скалится, хищно щуря глаза, но на мать не смотрит, отводит взгляд, в котором пытается спрятать волнение.

— Да только жестокие убийцы не заметили одного, как в воздухе, совсем легко и незаметно, упорхнуло одно единственное семечко — крохотное и невесомое. И все были уверены, что цветок уничтожен. Но семечко... оно выжило. Ветер помог ему — поднял так высоко, чтобы ни чья чёрная душа больше не смогла посягнуть на него, а сильное и могучее дерево приняло его в своих кронах, дав тепло и защиту. Но самое главное — оно научило его пускать корни, научило крепко цепляться за жизнь, какой бы страшной и жестокой она ни была. Ветер и дерево видели его первый росток, а после, и самый дивный цветок, который они когда-либо видели.

— Хватит этих метафор, ока! — Юнги смотрит испепеляющим взглядом на мать, чуть поводя ноющим плечом. — Мы не в грёбанной легенде!

— Вся наша жизнь словно параллель миров, да только никто не учится на чужих ошибках! Мой брат сделал, и до сих пор делает из тебя монстра! Как и ты делаешь сердце своего омеги чёрным от горя и боли. Разве так поступают с теми кто дорог, кого любят?

— Рядом со мной он будет в безопасности. Я окружу его заботой и лаской, ему будет хорошо со мной!

— Так ли? — Аси смотрит пытливо, понимая, что её сын совсем не уверен в собственных словах. — О белом цветке позабыли на долгие, долгие годы. Пока не появился он — дикий цветок с пленительным запахом. У него не было листьев, он не питался светом и влагой, — дикий цветок питался ненавистью и местью.

Юнги сжимает губы до побеления, всё также прячет взгляд, полный ярости. Мужчина понял уже всё, и эти пьяные сказки матери ему ни к чему.

— Ты ведь знаешь, где он, — Юнги даже не спрашивает, он уверен в этом полностью.

— Да, — Аси медленно и осторожно кивает.

— Кто с ним? Кого ты к нему послала? — от стали в голосе мужчины можно было пораниться.

— С ним Сан, — также настороженно кивает женщина.

— Хорошо, — выдыхает альфа, и напряжённые желваки под скулами, наконец, исчезают. Юнги даже доволен в некоторой степени. Сам бы тоже послал к омеге именно его. Возможно, Сан единственный, кому бы Юнги доверил Чимина.

— Юнги? — тихо зовёт сына мать. — Отдай мне его. Отдай мне Чимина. Прошу тебя, не ищи, оставь его...

— Нет!

— Как ты не понимаешь?! В тебе он видит убийцу! Не альфу, не мужчину — убийцу! Потому что ты это и есть, — спокойно закончила женщина.

— Нет. Ни за что, — так же спокойно ответил Юнги. — Поздно меня воспитывать, мама, — впервые за долгое время мужчина так обратился к матери. — И твои сказочки не для меня. Ты не могучее дерево, ока — дядя размажет тебя в щепки в один миг, а тот, кто скрыл его от меня, не вольный ветер. Никому не укрыться от меня.

Аси обессиленно выдыхает, опуская плечи и разочарованный взгляд.

— Если мой человек не найдёт омегу к исходу недели, Сан раскроет мне всё... под пытками. Я позабочусь об этом, ока.

Женщина всё так же молчит, и весь облик её говорил о вынужденной покорности. Пиала с красным чаем легко отодвигается тонкими пальчиками в сторону, и лёгкое движение указательного повелевает налить ей напиток покрепче. Она старается не замечать брезгливого взгляда сына, когда опустошает сакадзуки, но голос её твёрд.

— Я пригласила тебя, чтобы сообщить, что покидаю остров, — Аси смотрит прямо на сына, держа спину прямо. — Я поеду к брату. Надо же проявить уважение к старшему, — криво усмехается она. — Но... эта собака не заслуживает ничего — ни моего поклона, ни твоей преданности. Пожелаю подохнуть ему, как паршивому псу, но в ноги поклонюсь, — смеётся женщина.

— Думаю, не стоит тебе этого делать, ока.

— За ним должок! И время расплаты пришло, — гневно, по-змеиному прошептала женщина. — И я потребую это у него! Он... он не посмеет отказать, — но в глазах растерянность и страх, — не посмеет!

Юнги смотрит непонимающе. Ни о каких делах матери с её родным братом он никогда не слышал, хоть знал, что Аси раз в год приезжает в Йокогаму, но никаких встреч с Таканэки у них не было.

— Делай, что хочешь, ока, — строго сказал Юнги. — Но в дела клана не вмешивайся. Это в твоих же интересах.

Женщина смотрит на сына, и в её чёрных глазах читается понимание — перед ней сейчас стоит кто угодно, но не её сын! Мин Юнги — вакагасира клана, наследник «Яматэ», жестокий и сильный альфа, — но не её ребёнок!